Вторник, 19.06.2018, 02:06

Приветствую Вас Гость | RSS | Главная | Форум | Регистрация | Вход

[ Новые сообщения · Участники · Правила · Поиск · RSS ]
  • Страница 6 из 6
  • «
  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • 5
  • 6
Форум » ЧИТАЛЬНЫЙ ЗАЛ » ЭПОС РАЗНЫХ НАРОДОВ » Джангар (Богатырская поэма калмыцкого народа)
Джангар
МилаДата: Пятница, 09.12.2016, 23:28 | Сообщение # 51
Группа: Админ Общины
Сообщений: 7106
Статус: Offline


Молвил овчар: «Его не догонит никто.
Если ты жив еще, Джангар, славный Богдо,
Если твои копыта целы, Аранзал,
Если богатырей мангас не связал,
Если не сломан Джангра сандаловый дрот,
Если не сломан еще великий народ,
Если жива его сила нетленная вся,
Если не перевернулась вселенная вся, —
Скоро сумеет врагам отомстить великан,
Хонгор вернется, врагов уничтожив в бою!»

И возвратился на пастбища мальчуган.
Быстро пригнал он в хотон отару свою.
Был он одним из людей Алтана Цеджи.
Мальчик вошел в кибитку своей госпожи,
И доложил он достойной Нимен-Делиг,
Матери девочки — стройной Нимгир-Делсиг:
«Хонгор неистовый, гордость людских племен,
Злобным посланцем Киняса заполонен.
Он увезен в пределы мангасской земли».

«Мальчик! В каком же виде его повезли?» —
«Хонгра к хвосту скакуна привязал Цаган.
Руки и ноги скрещены на спине.
Плечи свои распрямить хотел великан —
Образовались трещины на спине.
Силу свою до предела напряг великан —
А разорвать не сумел он тонкий аркан,
В нежные кисти впивались ремни сильней.
Тело его покрыто сплошной синевой.
О многоуглые глыбы горных камней
Он ударяется мудрою головой».

«Горе мне! — зарыдала провидца жена.
Плачет, не может остановиться жена.—
Разве не Хонгор прославлен во всех мирах
Храбростью твердой, неукротимой своей?
Разве не Хонгор прославлен во всех мирах
Силою гордой, непобедимой своей?
Разве не Хонгор внушил чудовищам страх?
Разве не Хонгор мангасов поверг во прах? —
Крупные слезы текли из очей госпожи.—
Ну, мальчуган, скорее к Богдо поспеши,
Джангру поведай об этом горе страны».

Сев на двухлетку, через нагорье страны
Мальчик помчался, не слушая плеска ключей,
Дней не считая, не замечая ночей,
Без перерыва стегал он по бедрам коня,
Без передышки стегал он по брюху коня,—
Так проскакал девяносто четыре дня.
Купол нойоновой башни заметил он
И проскакал он знакомые все места.
И прискакал к золотым воротам моста,
И неожиданно воина встретил он.
Это — прославленный был златоуст
               Ке Джилган
«Кто ты? куда ты спешишь, двухлетку гоня?»
Только два слова промолвить успел мальчуган:
«Джангар… Хонгор…» — и наземь свалился
                  с коня
Сердце забилось у Ке Джилгана в груди.
В башню вбежал он, внезапный, словно гроза,
Остановясь богатырских кругов посреди,
Он, задыхаясь, уставил на Джангра глаза…
У златоуста не раскрывались уста!

В недоуменье глядели богатыри.
Молвил Цеджи: «Ты вбежал сюда неспроста,
Что же хотел ты сказать, мой Джилган?
                 Говори!» —
«Мальчик какой-то примчался к воротам моста
Издалека, очевидно, двухлетку гоня.
„Джангар и Хонгор!“ — крикнув, свалился с коня».
Джангар, лежавший на мягком ложе сперва,
Сел на престол, услышав эти слова,
За пастушонком послал он Джилгана тогда.
И златоуст привел мальчугана тогда.
На руки взял его Джангар, к лицу приник,
Но, увидав нойона сияющий лик,
Мальчик в беспамятство впал. Тогда Ке Джилган
Влил мальчугану в уста священный аршан, —
Все же в сознание не пришел мальчуган.
Джангар тогда приложил ко лбу талисман.
Вздрогнул овчар, пошел по телу озноб,
И закатившиеся под мальчишеский лоб
Очи раскрылись. В сознанье пришел мальчуган.
Джангар велел навара бедняге подать,
Жаждущему повелел он влаги подать,
Яств и напитков преподнесли старики.
Мальчик наелся, прекрасной испил араки.

«Ну, расскажи, что видел, что слышал, овчар!» —
Молвил нойон. И подробно, не торопясь
И не волнуясь, мальчик повел рассказ:
«Джангар, владыка земных и небесных чар!
Вашего Хонгра в полон захватил мангас.
Он поволок его по чащобам лесным,
Он поволок его по сугробам густым,
Он поволок его по тропинкам крутым,
Он поволок его по травинкам сухим.
Тащится Хонгор, печально цепью звеня,
Вниз головою привязан к хвосту коня,
Руки и ноги скрещены на спине.
Силу свою до предела напряг великан —
Шелковый не сумел разорвать аркан,
Образовались трещины на спине.
В нежные кисти путы впились до кости,
С кончиков пальцев сочится кровь на пути,
И потерял сознание ваш исполин».

Выслушав мальчика до конца, властелин
Крикнул: «Шесть тысяч двенадцать богатырей,
Мне вы дороже собственной жизни моей,
Но хорошо ли спокойно сидеть за столом,
Жертвуя Хонгром, Хонгром — нашим орлом,
Взятым свирепыми чудищами в полон?»
И ясновидцу сказал с обидой нойон:
«Я же просил тебя в самом начале, Цеджи,
Все, что случится, правильно мне предскажи,
Как же ты мог не предвидеть
             последствий таких?
Предостеречь не сумел от бедствий таких?
После похода с тобою поговорим!

Йах! прирученным соколом был он моим,
И дорогим для меня, как моя душа!
В битвах он был острием моего бердыша,
И на моем золотом Алтае всегда
Он возвышался, подобно большому столпу.
Волком, врывающимся в овечьи стада,
Хонгор врезался в стотысячную толпу.
Львенком моим, укрощенным лаской, — он был,
Завистью ханов, народов сказкой — он был!
Мыслимо ли, чтоб текла богатырская кровь?
Эй, коневод, коня моего приготовь!» —
Крикнул, сходя с высокого трона, Богдо.
Вмиг оседлали по знаку нойона Богдо
Всех богатырских шесть тысяч двенадцать
                   коней,
Хан Шикширги дела передать повелел
Родичам близким и молвил Зандан Герел —
Мудрой, бурханоподобной супруге своей:
«Мальчика — пастушонка Алтана Цеджи —
До моего возвращения в доме держи.
Пусть он живет, как желает, не зная забот».

Джангар, держа смертоносный сандаловый дрот,
Сел на коня. Поскакали во весь опор
Эти шесть тысяч двенадцать богатырей,
А впереди, на коне, что мысли быстрей,
Юный скакал знаменосец Догшон Шонхор.
Знамя бойцов развевалось на легком ветру,
Красное — вечером, желтое — поутру,
Девятицветной украшенное тесьмой
И многокисточной золотой бахромой.
Знамя Богдо, когда находилось в чехле,
Было подобно солнцу на этой земле;
Если же было обнажено полотно,
Семь ослепительных солнц затмевало оно!

Ехали морем, где влаги нельзя набрать,
Ехали степью, где цвета земли небосклон,
Сердцеобразный колодец проехала рать,
Мост миновала, похожий на сладостный сон,
Ровно проехали сорок и девять дней.
Тяжелорукого Савра горячий конь
Начал метаться среди богатырских коней,
Так и казалось: вокруг — напольный огонь,
Кружится конь угольком в пожаре степном!
Видимо, Бурый прекрасным был скакуном,
Видимо, чуял близость нечистой земли!

Савар воскликнул: «Надо нам ехать быстрей:
Хана Киняса владенья темнеют вдали.
Джангар Богдо! Начнем состязанье коней!» —
«Ладно». И только раздался топот копыт,
Савров скакун оторвался на семь бэря.
Сын Булингира — славного богатыря —
Следом за Савром Санал отважный летит —
Вечно туманной, высокой горы властелин.
А за Саналом другой летит исполин
На вороном скакуне — Хавтин Энге Бий.
Славен в нетленной стране Хавтин Энге Бий!
Некогда Джангар и весь богатырский стан
В меткой стрельбе с четырьмя
             владыками стран
Соревновались. Привешена к ветке кривой
Дуба, что в небо своей уходил головой,
Тонкая, нежная ветка мишенью была.
И ни одна ее не сорвала стрела,
Лучшие воины не попадали в мету,
Лучники, что сбивали орлов на лету!

Ловкий Хавтин Энге Бий примчался вдруг,
Взял он восьмидесятисаженный лук,
Чья тетива натянута, сказывал он,
Всем теленгутским родом; с обеих сторон
Ложа для стрел увековечил резчик
Битву гиены с барсом, и огненный бык
Справа бежал, и слева бежал олень…
Сразу Хавтин Энге Бий оборвал мишень!
Этим прославил он Бумбы державу тогда…
Так укрепил он Джангрову славу тогда.
Следом за ним скакал златоуст
              Ке Джилган.
Тучей, которую с неба сорвал ураган,
Мчался скакун белопегий. Сжавшись в комок,
С камушком брошенным он бы
               сравниться мог!
Следом скакал самого Маха-Гала чабан —
Мудрый Цеджи. Скакун ясновидца —
               Улман —
Будде когда-то служил и Зункве самому,
Каждый из них наложил на него
               по клейму.
Он обошел уже сорок богатырей,
Он переплыл уже восемь тысяч морей,
Множество гор перешел и лесных дубрав,
Двадцать небесных и сорок земных держав.

В праздничных скачках устроенных в давние дни
В честь обручения Джангра с прекрасной рагни,
Этот Улман имел несчастье прийти
Первым, опередив Аранзала в пути
На расстоянье длиною в аркан. И нойон,
Этой победой чужого коня разъярен,
Несправедливого гнева сдержать не мог.
Молотом, сделанным славным Кеке, разбил
Щиколотки передних Улмановых ног.
С этих-то дней передние ноги коня —
В бабках — похожи на головы крупных кобыл…
Следующим за провидцем, бронею звеня,
Мчался Гюзан Гюмбе на коне вороном,
И вороной — прославленным был скакуном,
Тоже летел безудержной мысли быстрей!

А позади, вдалеке, скакал Аранзал:
Опередили двенадцать богатырей
Джангра Богдо на несколько дней! И сказал
Джангар-нойон обленившемуся скакуну:
«Ну, быстроногий мой Рыжий! Мы скачем в стран
Лютых мангасов, за Хонгра мы вступим в бой.
Видел ты: больше, чем собственною женой,
Милой женой, разделяющей ложе со мной,
Священногривый мой, дорожил я тобой!
Больше, чем сердцем, воинственным сердцем
                     своим,
Больше, чем сыном, единственным сыном своим,
Жемчужнохвостый мой, дорожил я тобой!
Так полети, быстроног и зорок, теперь!
Право, не знаю, кто больше мне дорог теперь:
Сам я — нойон, или Хонгр, Алый мой волк!
Голод и жажду, холод и зной претерпи.
А позабудешь ты свой богатырский долг —
Ноги твои разбросаю в безлюдной степи,
Чтобы насытить воронов и червяков!
Женщинам рыжую шкуру твою подарю —
Им пригодится для выделки бурдюков!»

Мчался гривастый, внемля богатырю,
Но до конца выслушивать речи не стал
И перепрыгнул через высокий сандал.
Конь удалой, раскрыв огнедышащий рот,
Легкой стрелой поскакал по степи вперед.
Под вечер Джангар Алтана Цеджи настиг.
Сняв белоснежный шишак, воскликнул старик:
«Джангар, мудрый в совете,
            отважный в борьбе!
Светоч, народам указывающий путь!
Благополучно желаю добраться тебе
До государства чудовищ и Хонгра вернуть».
И вопросил великий нойон: «Скажи,
Много ли минуло дней, как ты, мой Цеджи,
Из виду пыль потерял вороного коня,
Принадлежащего исполину Гюмбе?»
Молвил Цеджи: «Ответить могу я тебе.
Это случилось, владыка, третьего дня…» —
И не закончил провидец речи своей:
Он от нойона отстал на пятнадцать дней.

Свежему ветру повеять нойон приказал.
Ветер повеял. Быстрей побежал Аранзал,
Десять богатырей властелин обогнал, —
Савар скакал вдалеке, а за ним — Санал,
Джангар догнал его через четыре дня.
Крикнул Санал в прекрасное ухо коня:
«Мой быстроногий скакун! До конца пути
Не отставай, с Аранзалом вместе лети,
Если посмеешь отстать, вот этим клинком
Жизни лишу тебя!» Соединив удила,
Кони летели четыре недели рядком,
Чудилось: наземь единая пена текла.
Прикрепления: 7285754.png(123.6 Kb)


Господь твой, живи!
 
МилаДата: Пятница, 09.12.2016, 23:33 | Сообщение # 52
Группа: Админ Общины
Сообщений: 7106
Статус: Offline
* * *

Савар Тяжелорукий на буром коне
Первым достиг далекой мангасской земли,
И поскакал он по необъятной стране…
Женщина пожилая сидела вдали
И собирала отбросы бурной реки…
Где только топлива не найдут бедняки!
Блеском очей темно-бурого скакуна,
Желтым сияньем секиры ослеплена,
На чужеземца поглядывала она
Из-под ладони… Спросил ее Савар тогда:
«Слушай, сестра, не знаешь ли ты, куда
Спрятали полоненного богатыря,
Что побежден Цаганом в честной борьбе?»
Та повернулась к нему спиной, говоря:
«Может быть, он доводится братом тебе?
Может быть, хочешь Цагана теперь наказать?
Что же, сказать — не сказать, сказать —
                  не сказать?..—

Поколебавшись, сказала: — Была не была!
И почему не сказать? Четыре кола
На ночь вбивали в ноги и руки его,
Днем истязали его беспрерывно бичом.
Восемь недель продолжались муки его.
Целая рать издевалась над силачом.
Колья сломались, и растянулись бичи,
А не смогли погубить его палачи,
Жив еще пленник стараниям их вопреки.
Плачут о нем старухи и старики!
Видя, что нет погибели силе его,
Новой подвергнуть пытке решили его.
Длинный железный прут поднесли к огню,
В горне большом накалили его добела
И пропускали четыре раза на дню
Через уста в желудок, — но смерть не пришла.
Пленника жизни лишить не могли палачи!
Пытку другую придумал Киняс: он — хитер!
Бросили самые крепкие силачи
Связанного храбреца в огромный костер.
Вдруг, с покрывало кибитки величиной,
Туча, висевшая в небесах с утра,
Медленно стала спускаться на пламя костра
И разразилась дождем и белой крупой,
И потушила костер дождевая вода,
Пленник стоял в головнях невредим и здоров!
Сжечь на костре не сумев, порешили тогда:
С камнем на шее, размером в сорок коров,
Бросить его в глубокий седой океан —
Но, словно пробка, всплыл над водой великан!

Все перепробовав, собрались на совет.
„Экая притча! На Хонгра погибели нет!
Крепким бичом истязают — не стонет он,
В бездну морскую бросают — не тонет он,
Мучают — не замечает, в костре не горит!“
И на совете каждый свое говорит:
Кто предлагает бросить пленника в пасть
Десятиглавого муса — в горах он живет!
Кто предлагает бросить пленника в пасть
Щуки морской — владычицы жителей вод!
Но посоветовал — сказывали старики —
Мудрый провидец Кюсхе:
              „Дадим араки
Пленному, к жизни да будет он возвращен!
Если действительно Хонгра мы взяли в полон —
Противостать не сумеем его судьбе.
Знайте же: нет у него души при себе!
Если не дожил Джангар до смертного дня
И не разбиты копыта его коня,
Если не сломан Джангра сандаловый дрот,
Если не сломан Джангра великий народ, —
Нам отомстит когда-нибудь смелый нойон.
В юные годы заставил он ханов племен
Кланяться низко своим ногам в стременах,
И покорил он ветра четыре навек.
Хонгра отпустим, пока он в плену не зачах,
С этим нойоном пребудем в мире навек!“

Право, не знаю, как порешил совет.
Все, что слыхала, брат мой, от разных людей,
Все рассказала!» Савар вручил ей в ответ
Золота слиток, ценою в сто лошадей.
«Это, — сказал он, — награда на первый раз…
Ну, погоди же, лютый Хара Киняс!»
К десятигранному поскакал он дворцу
И наскочил на стражу — тюмены стрелков,
И не позволил ни одному храбрецу
Сесть на коня и семьдесят восемь полков
В трепет привел он старинным кличем: ура!
Сразу подули пронзительные ветра,
И помутнело вверху, пожелтело внизу.
Савра секира напоминала грозу:
Молнийный пламень бежал из ее острия,
И низвергалась на камень крови струя.

Савар один преследовал целую рать.
Знатных и черных — где уже тут разбирать!—
Савар могучей секирой своей сокрушал,
Слабых и сильных, людей и коней сокрушал!
Вдруг повернулась войска срединная часть.
Лучший метатель копья — копье метнул,
А не сумел он в Савра копьем попасть.
Лучший стрелок из лука — лук натянул,
А не сумел он в Савра стрелой попасть.
Тщетно пытались тысячи биться с одним —
Падали богатыри без счету пред ним,
Тех, кто не падал, — перед собою погнал.
Вскоре примчались Джангар и Строгий Санал.
Оба на копья насаживали пятьдесят
Лютых врагов, мертвецов бросая назад…
Следом за ними примчались, бури быстрей,
Славных шесть тысяч двенадцать богатырей,
С войском Киняса перемешались они.
Ровно четыре луны сражались они,
Луг закачался, красной рекой залитой,
И в полумглу погрузился мир золотой.

Все перепуталось: пеший с конным слился,
Возглас «ура!» с железным звоном слился,
Конская кровь с человечьей кровью слилась,
И до колен седоков она поднялась.
Неисчислимые жители вражьей земли
Выйти на свет из кибиток своих не могли,
Небо с землею слились воедино тогда.
Пала Кинясовых войск половина тогда,
И половина Джангровой рати легла,
Мудрый Алтан Цеджи, златоуст Ке Джилган
Наземь свалились. Из многочисленных ран
Алая, славная кровь струями текла…
Джангра заметив, свирепый Хара Киняс
От силачей своих отделился тотчас,
Меч обнажив, поскакал по мокрой земле
На скакуне, подобном огромной скале.

Дрот боевой таща за собой, что аркан,
В сторону Джангра подался… мангасский хан
Был уже близко, Джангра Богдо настигал.
Но извернулся огненный конь Аранзал,
Ловко споткнулся, будто нечаянно, конь,
Мимо Киняса промчал хозяина конь, —
Злобный Киняс только воздух рассек мечом!
Сразу же выпрямился на Рыжке своем
Джангар, владыка нойонов. Одной ногой
Стал на седло, на мягкую гриву — другой,
Лютого хана Киняса быстро догнал,
В лютого хана мангасов дрот свой вогнал.
Дрот, поразив Киняса навылет, попал
В конский хребет — и в кости остался торчать.
Кинуться не успела мангасская рать
Хану Кинясу на помощь, — как вдруг Аранзал,
Искрой степного пожара мелькнув, на скаку
Джангру помог: дотянулся нойон к темляку
Длинного дрота! Трижды пытался нойон
Хана Киняса поднять на дроте своем, —
Тщетно! Тогда, неудачей своей разъярен,
Бросился Джангар на всадника с криком «Ура!»
Поднял он хана Киняса вместе с конем —
Каменной глыбой, громадной, точно гора.

Думал: «Теперь я нанес пораженье врагу», —
Но бегунец Киняса подпрыгнул — и вот
Длинный сандаловый дрот согнулся в дугу,
Переломился длинный сандаловый дрот
Там, где со сталью соединялось древко!
Ныне у Джангра в руках оказалось древко,
Острая сталь упала на землю, звеня,
Вместе с мангасским и конским мясом живым.
Так и не справился Джангар с мангасом лихим.
Лютый Киняс, припадая к гриве коня,
Быстро умчался к своим, сознанья лишен…
И со слезами досады собрал нойон
Славного дрота обломки и громко вздохнул,
На поле сечи кровавой Джангар взглянул.
Он увидал залитые кровью луга;
Он увидал поредевшее войско врага;
Он увидал дерущихся богатырей —
Он увидал остатки рати своей.
Он увидал на высокой белой горе
Тяжелорукого Савра с торчащей в бедре
Синей стрелой, на раненом скакуне,
Ищущем исцеление в горной стране.
Он увидал: один только Строгий Санал
На поле возвышался на сером коне,
Дротом своим противников в кучу согнал…
Он увидал: известный вселенной стрелок —
Лучник прославленный, несравненный
                 стрелок —
Богатыря Санала стрелой не сразил.
Он увидал, коня своего торопя,
Мчался к Саналу первый метатель копья, —
Но исполина Санала копьем не пронзил!

Джангар глядит, как дерутся богатыри.
Он разъярен, разбух его желчный пузырь…
«Что же нам делать?» — спросил,
               головою поник.
«О мой нойон, — ответствовал богатырь, —
Надобно вам исправить сандаловый дрот!» —
«Где же кузнец?» — «В стране четырех владык,
В этой стране знаменитый Кеке живет,
Мастер искусный. Он вам поможет, Богдо,
А не поможет Кеке — не поможет никто!
Надо скакать до него четыре луны…
Не беспокойтесь, нойон, о делах войны,
В путь отправляйтесь и сбросьте бремя забот,
Знайте: покуда цел мой сандаловый дрот,
Знайте: покуда целы копыта коня,
Знайте: покуда моя не разбита броня,
Знайте: покуда солнцем сменяется мрак,
Знайте: покуда я жив, — из этих вояк,
Загнанных в кучу, не выпущу ни одного!»

«О мой Санал! Отныне в руках твоих
Жизнь или смерть народа всего моего,
Будущее духовных дел и мирских»,—
Молвил нойон и помчался в страну Кеке.
Через четыре недели прибыл туда.
Кузню Дархана Кеке увидал вдалеке.
В двухгодовалого жеребенка тогда
Рыжего превратил он коня своего,
В крохотного мальчугана — себя самого,
Спрятал обломки дрота в речном песке.
Вскоре добрался до кузни Дархана Кеке.
Джангар увидел: трудиться не просто там!
В сутки сменялось работников до ста там,
Тяжкой работы не выдержавших у мехов.
Если без спросу в кузню входили — беда!
Это считалось ужаснейшим из грехов,
Строго наказывали виновных тогда!
Мальчик, не выдержав, в кузню без спросу
                   вбежал.
Сразу поднялся один из ста ковачей,
Самый тяжелый молот в руках он держал:
«С пламенным ликом, с грозою гордых очей,
Что ты за мальчик, откуда, отпрыск ты чей?
Кто разрешил тебе в кузню войти, не спросясь?
Голову с плеч сниму я тебе сейчас!».

«Дядюшка, неповинна моя голова.
Только сейчас о порядках твоих узнаю!»
Старший кузнец, услыхав такие слова,
Молот стальной опустил и кузню свою
Взглядом обвел красноватых и зорких глаз.
Всем двадцати кузнецам отдал он приказ,
Чтоб уступили мальчику место сейчас.
Мальчик сел у мехов и легко, без труда
Уголь воспламенил. Изумились тогда
Горновщики, стоявшие невдалеке!
Остановиться велел мальчугану Кеке,
Молвил он: «Очи твои подобны глазам
Сокола, воспарившего к небесам.
Слишком походишь ты на владыку держав,
Слишком твой облик божественно величав!
Девушки, что собирают отбросы в реке,
Могут еще унести — озорной народ! —
Сломанный дрот, который ты спрятал в песке.
Ты поскорей принеси мне сандаловый дрот.
Я по заказу Узюнга — отца твоего —
Сделал его. Мой Джангар, три года всего
Было в ту пору тебе… Когда на дрот
Я надевал двенадцатислойный кожух, —
Воздух вовнутрь проник: О, я знал наперед,
Что через семьдесят лет сандаловый дрот
В схватке с Хара Кинясом сломается вдруг,
Знал я: отломится дерево от острия
Именно там, где воздуха скрыта струя…»

Мальчик принес обломки дрота ему.
Чтобы скорее пошла работа — ему,
Джангру, меха раздувать приказал кузнец!
Длинный сандаловый дрот готов наконец.
Джангар поблагодарил Дархана Кеке,
На поле битвы коню скакать приказал.
Мысли быстрей полетел скакун Аранзал.
Через четыре недели нойон вдалеке.
Вражьи войска увидал: отважный Санал
Злобных мангасов к воротам моста загнал.
Джангар воскликнул: «Ставший напевом
                 дневным,
Витязь, моим сновидением ставший ночным,
Мой многорукий дуб, многошумный сандал,
Сокол охотничий мой, прекрасный Санал!
Это ты стал бронею народов моих.
Это ты не дал мангасам поколебать
Благополучье духовных дел и мирских!»

Так он сказал и напал на мангасскую рать,
И, нападая с одной стороны, рассекал
Сотни, пока другой стороны достигал,
И, повернув жеребца, нападал опять…
Так на врага нападал он с шести сторон.
В каждом наскоке сваливал славный нойон
По шестьдесят прославленных богатырей.
Пеших, как стебли, срезая секирой своей,
Джангар примчался к высокой белой горе.
Тяжелорукого Савра он увидал.
Алую кровь извергая, со сталью в бедре,
Савар лежал, как сваленный бурей сандал,
Мудрой главой касаясь гранитной скалы.
Джангар извлек из бедра наконечник стрелы
И положил на рану листочек травы —
Верное снадобье самого Зонкавы.
Сразу в сознанье славный пришел исполин,
А темно-бурый скакун в мураве долин,
В водах прохладных ключей поправился так,
Будто в бою не бывал!.. Отважный смельчак,
Савар Тяжелорукий сел на коня
И за нойоном пустился, бронею звеня.
Савра вернув на поле брани скорей,
Молвил нойон: «Как стадо баранье, скорей,
Богатыри, соберите мангасскую рать.
Богатыри, стерегите мангасскую рать.
Я же коня по следам страдальца пущу,
Храброго Хонгра останки я поищу!»


Господь твой, живи!
 
МилаДата: Пятница, 09.12.2016, 23:35 | Сообщение # 53
Группа: Админ Общины
Сообщений: 7106
Статус: Offline
* * *

Долго скакал по мангасской земле Богдо,
Каждого встречного богатырь окликал,
Где пребывает Хонгор — не ведал никто.
Долго нойон скакал. Наконец отыскал
Хижину. В ней старуха седая жила,
Чарами колдовства обладая, слыла
Доброй волшебницей в странах восьми племен.
Спешившись, в хижину эту вошел нойон.
«Матушка! — молвил, — скажите:
               где Хонгор мой?
Место вы мне укажите, где Хонгор мой.
Перед мангасами не трепещите сейчас,
Не сомневайтесь в моей защите сейчас,
Вам я за Хонгра полмира готов отдать!»
И чародейка на дереве стала гадать.[13]

Вот что сказал ей волшебный брусок сперва:
Хонгор лежит в желудке жадного льва,
Спящего на волнах степного песка.
Вот что сказала вторая нарезка бруска:
Хонгор в желудке щуки огромной лежит,
Щука на дне океана укромно лежит.
Третья нарезка такой ответ принесла:
Хонгор лежит в желудке седого орла,
В черной скале орлиное свито гнездо.
«Хонгор в одном из этих желудков, Богдо!» —
Так чародейка сказала богатырю.
«В счастье пребудьте, матушка, благодарю», —
Молвил нойон и помчался разыскивать льва.
За шесть недель он проехал шестьсот бэря!
Лев и орел поклонились ему, говоря:
«Джангар, сияющий святостью божества,
Ни в одиночку, великий Богдо, ни вдвоем
Не пожирали мы Хонгра, клятву даем!»
И властелин отпустил их и поскакал
Берегом черного моря, подножьями скал.

Вот миновала неделя, другая за ней,—
Видит он: на расстоянии бердыша,
В шесть шириною, длиною в сто саженей —
Черная щука лежит, тяжело дыша,
Черная щука лежит на прибрежном песке.
Спешившись, в землю воткнув сандаловый дрот,
Бросился Джангар с мечом обнаженным в руке.
Только приблизился на два шага вперед,—
Щуку, видать с перепугу, стошнило.
И вот Выпал на землю из бычьей кожи мешок.
Щука взмахнула хвостом и в пучине вод
Скрылась. И Джангар, мешок развязав, извлек
Алого Хонгра, стальные цепи разбил.
Связанный путами из человеческих жил,
Хонгор уже почти не дышал, но жил.
Радостным ржаньем рыжий скакун возвестил
Тварям вселенной о том, что Хонгор спасен.
Хонгру в уста и в ноздри вдунул нойон
Белый аршан, сознанье вдохнул в него,
Дал ему часть снаряжения своего
И посадил на коня своего потом,
И поскакал Аранзал знакомым путем.

Долго неслись в прозрачно-красной пыли
И, наконец, у Кинясовой башни сошли.
Хонгра Багряного конь, не касаясь земли,
С радостным ржаньем к ним прибежал издали.
Всех скакунов на свете милее — свои!
Соединили мягкие шеи свои
Лыско и Рыжко, умильно глядели они,
Будто друг друга обнять хотели они…
Сказывают: узнав, что ликуют враги,
Ибо у Джангра сломан сандаловый дрот, —
Вскинул на плечи бурдюк с аракой
               Шикширги,
Посох дубовый схватил и пустился вперед.
У великана такие были шаги:
Малые горы шагом единым он брал
И перешагивал через большой перевал,
Дважды шагнув… Громоподобный крик
Мир сотрясает: увидел Хонгра старик!

«Хонгор ли это, солнце мое на седле,
Хонгор ли это, единственный на земле,
В бурях еще не окрепший детеныш орла?»
Кинулся к сыну, бросив бурдюк с аракой.
Джангар великий, боясь, как бы старец такой
Хонгру бока не помял, — подушку с седла
Быстро схватил и меж ними ее положил,
И, отуманенный счастьем, в избытке сил,
Сына в объятья свои Шикширги заключил,
Вместе на землю свалились отец и сын,—
Еле разнял их потом нойон-властелин.
Голод и жажду хмельной аракой утолив,
Горькие думы развеяв и прочь удалив,
Сели герои в ратных доспехах своих
На быстроногих, гривастых коней верховых.
Хонгор Багряный вырвал с корнем сандал,
Сучья содрал на ходу, скакуна погнал.
Загнанных в кучу мангасов он увидал:
Тяжелорукий Савар и Строгий Санал
С остервенением нападали на них,
Знатных рубили, щадили черных одних.

Тут замечает Джангар, великий нойон,
Злобного хана Киняса в прозрачной пыли.
Напоминающее ночной небосклон,
Черное с искоркой знамя мелькало вдали.
Челюсти сжав, нойон поскакал вперед
В хана Киняса направил сандаловый дрот.
Злобный Хара Киняс перепуган вконец:
Близится Джангар с конем удалым своим…
А в это время с огромным сандалом своим,
Волком на беззащитное стадо овец,
Хонгор на войско мангасов напал, разъярен,
И разбросал это полчище на семь сторон.
Вот, наконец, посчастливилось и ему!
Видит: к поросшему таволгою холму,
Жалкую душу спасая, несется Цаган.
Неукротимый за ним поскакал великан,—
Только Цагана видел он перед собой!

В таволжниках закипел богатырский бой.
Загрохотали громы, ветра поднялись,
Богатыри воедино в схватке слились,
А не свалили друг друга с коней своих.
Освободиться решив от одежд боевых,
Наземь сошли, ибо видели: каждый в седле
Крепко сидит… «Если только на этой земле
Вечного нет ничего, если, наоборот,
Истина — то, что всему на земле свой черед,
Если, Цаган, не пристрастны бурханы к тебе, —
Я победителем буду в этой борьбе!» —
Хонгор воскликнул. Почуял вождь храбрецов:
К мышцам прибавилась мощь пятерых бойцов!


Господь твой, живи!
 
МилаДата: Пятница, 09.12.2016, 23:39 | Сообщение # 54
Группа: Админ Общины
Сообщений: 7106
Статус: Offline


Бросился на Цагана. Зубами скрипя,
С силой такой перекинул через себя,
Что повалился многовековый сандал.
На четвереньки мангасский воин упал,
И не успел он опомниться, — вырос над ним
Хонгор огромный, как тысячелетний ствол.
Хонгор к земле пригвоздил его локтем стальным,
Локтем стальным позвоночный хребет расколол.
Жалкий Цаган под кудрявым сандалом лежал,
Руки и ноги раскинув, дрожмя дрожал,
Крикнуть пытался, но, видно, от крика отвык,
Не выговаривал слова простого язык…

Хонгор связал посреди дороги его,
Хонгор скрутил и руки и ноги его,
Вниз головой привязал его к заду коня.
И поволок побежденного силача,
И поволок полоненного палача,
Сивого Лыску по скалам торчащим гоня,
Сивого Лыску по топям и чащам гоня.
Так поволок он мучителя своего,
Так поволок победителя своего.
В это же время Джангра сандаловый дрот
Хана Киняса догнал, а мангасский сброд
Бросился хану Кинясу на помощь, но вдруг
Савар примчался; не выпуская из рук
Тяжкой секиры, мангасам путь пересек.
Злобного хана Киняса великий вовек
Джангар нагнал и поднял на дроте своем
Тучного хана вместе с огромным конем.

Хонгор окинул поле взглядом одним,
Джангра Богдо герой увидал вдалеке, —
Пестрое, желтое знамя держал он в руке,
Связанный лютый Киняс лежал перед ним.
Он увидал: Санал и Савар вдвоем
Гнали к нойону Богдо мангасскую рать,
И восклицали мангасы: «Клятву даем
Подданными нойона великого стать
На протяжении года и тысячи лет!»
Двинулся Хонгор Саналу и Савру вослед,
Бросил Цагана к ногам владыки Богдо.
Богоподобный Джангар, великий Богдо,
Вызвал святой, драгоценный,
               живительный дождь —
Ожили мертвые станы богатырей.
Вызвал святой, драгоценный,
               целительный дождь —
Зажили черные раны богатырей.
Сели богатыри на горячих коней,
К башне Киняса помчались ветра быстрей,
Спешились у чешуйчатых светлых дверей.

Людям досталась добыча богатая там.
К подданным всех четырех Кинясовых стран
Послано было четыре глашатая там:
Сломлен Киняс, жестокий мангасский хан!
К пиршеству приступил богатырский стан.
Вот на пятнадцатый день к нойону пришли
Все племена четырех Кинясовых стран,
Жители покоренной Кинясом земли.
Джангар-нойон даровал свою милость всем,
Снял он с подвластных племен мангасский ярем.
Джангар великий верности принял обет,
Принял присягу на год и тысячу лет,
И приказал Ке Джилгану Джангар-нойон
Ведать перекочевкою вольных племен.
Башню Киняса разрушив, к Бумбе своей
Двинулось полчище желтых богатырей,
Хана Киняса, мангасского палача,
Вместе с Цаганом его — за собой волоча.
Неукротимый Хонгор помчался вперед.
Так восклицал он: «Видно, всему свой черед,
Вечного нет на этой земле ничего.
Вот наконец наступило мое торжество!
Вот он, день моей мести, сверкавший вдали!
Братья! Тащите их по лесам и горам!
Братья! Тащите их по степям и морям!
Братья! Да вспомнят они, как меня волокли!
Как превратили мое молодое лицо,
Солнцу подобное, в тлеющую золу;
Как мое статное тело скрутили в кольцо;
Как волокли меня со скалы на скалу;
Как раздробили двенадцать ребер моих;
Как не давали мне в жарких пустынях сухих
Капельки влаги в течение многих недель;
Как привязали меня ко хвосту коня;
Как, черноверцы, придумывали для меня
Пытки, народам неведомые досель!»

Джангар отправил вперед четырех гонцов,
И повелел глашатаям славный нойон:
«Четверо ханов мангасских побеждены!
К башне Богдо соберите со всех концов
Подданных необозримой нашей страны,
На торжества зовите, на пир, на арзу!»
Всадники мчались, опережая грозу,
Беркутом быстрым казался каждый скакун,
И расстояния в целых двенадцать лун
Богатыри покрывали в двенадцать дней.
У пестро-желтой башни сошли с коней.
Возле сандалов кудрявых, в прохладной тени,
В многозеленом лесу расселись они,
А скакунов отпустили на бархат травы.
И, приготовленную во дворах Сунгурвы —
Первого богача необъятной земли,—
Знатных нойонов сыны араку везли
На пятистах вороных, запряженных в арбы.
В сутки тысячу раз от Эрцеса-реки
Мчались арбы с бурдюками хмельной араки.

Радостно пиршество после долгой борьбы!
Семьдесят языков благодатной земли
К башне стекались. С поклоном и аракой
Ханы шести государств к нойону пришли,
Празднества длились дважды сто сорок дней.
Так утвердился в стране желанный покой.
Солнце бессмертия засияло над ней.
Счастья и мира вкусила эта страна,
Где неизвестна зима, где всегда — весна,
Где, не смолкая, ведут хороводы свои
Жаворонки сладкогласные и соловьи,
Где и дожди подобны сладчайшей росе,
Где неизвестна смерть, где бессмертны все,
Где небеса в нетленной сияют красе,
Где неизвестна старость, где молоды все,
Благоуханная, сильных людей страна,
Обетованная богатырей страна.

Прикрепления: 4267456.png(145.0 Kb) · 8595960.jpg(4.9 Kb)


Господь твой, живи!
 
МилаДата: Пятница, 09.12.2016, 23:40 | Сообщение # 55
Группа: Админ Общины
Сообщений: 7106
Статус: Offline


ПОСЛЕСЛОВИЕ ПЕРЕВОДЧИКА


Когда приходилось спрашивать шестилетнего калмыцкого мальчика: «Где находится ближайший хотон?» — он уверенно отвечал: «Поезжайте на северо-восток».

Этому не надо удивляться. В обширной степи, в этом ковыльном океане, географические понятия входят в сознание с детства: иначе не проживешь. Здесь мало рек, крупных дорог, редки дома, — поневоле развивается острая наблюдательность. Опознавательными знаками путнику служат незаметное изменение цвета травы, неглубокая балка, одинокий тополь. Вы видите горизонт: зеленая краска сливается с темно-синей, и какие-то золотые дуги то возникают, то пропадают. А калмык скажет вам, что вдали — пологий холм, что по холму скачут сайгаки (антилопы), что всего их шесть, что матка оторвалась от них на расстояние длиною в повод коня.

Этой наблюдательностью, поистине поразительной, отмечена богатая изустная поэзия калмыков. В «Джангариаде» первоначальная, стихийная наблюдательность стала высоким искусством, воссоздающим тончайшие оттенки живого слова, душевных движений.

Поэтическая ткань «Джангариады» замечательна соседством очень сложных, исполненных символического значения рисунков с самыми простейшими узорами, философские стихи сменяются по-народному остроумными стихами-загадками.

Отец спрашивает у дочери-невесты:
Что тебе, желанная, дать,
Что тебе в приданое дать?

Дочь просит дать ей весь последний приплод скота. Мудрецы объясняют удивленному хану-отцу эту просьбу так: «Всему нашему племени следует перекочевать в страну жениха».

Я долго не мог понять это решение «белых мудрецов», пока мне не растолковал его один яшкульский гуртоправ. «Овца, — сказал он, — всегда побежит за своим ягненком, весь скот побежит за своим приплодом, а если скот побежит, разве люди останутся на месте? Вот почему мудрецы решили, что всему племени следует перекочевать в страну жениха».

Прелесть подобных загадок усиливается тем, что они являются не вставками-украшениями, а органическими элементами повествования, движущими вперед течение сюжета.

Так же естественно возникают в поэме страницы и строки философского, символического звучания. «Джангариада» — поэзия символов. Повседневная жизнь кочевника, возведенная в идеал, — так можно охарактеризовать эту символику — земную, праздничную, дышащую запахами степи.

Очень многое роднит «Джангариаду» с поэтическими изустными произведениями народов, близких калмыкам по историческому укладу своей жизни, например, с народным творчеством казахов и киргизов. Здесь мы найдем те же картины кочевого быта, тот же суровый пейзаж Центральной Азии. Вместе с тем «Джангариада» приобщает нас к гораздо менее знакомому нам миру — культуре Китая, Тибета, Индии. Упоминаемая в калмыцкой поэме священная Сумеру-гора воспевается и в индийском эпосе «Махабхарата». В отдельных терминах обрядового характера, в изречениях религиозно-нравственных, наконец, в самой символике «Джангариады» мы легко угадываем влияние буддийской, тибетско-индийской культуры.

Следует сказать, что в калмыцком эпосе символические строки, как в произведениях позднейших художников-реалистов, нередко играют одновременно и чисто служебную роль, что придает им особую силу.

Юный Шовшур встречает прежних подданных Джангара, выгнанных чужеземным ханом на горько-соленые земли, к ядовитому морю. Они говорят:
В рабстве томились в единой надежде мы:
Джангар прибудет, Джангар освободит.

Слова эти необходимы для дальнейшего развития сюжета: без них. Шовшур не знал бы, что перед ним — его соплеменники. Но смысл этих слов гораздо шире, значительней: «Джангар прибудет, Джангар освободит», — эти слова калмыки повторяют на протяжении многих столетий. «Джангариада» была для калмыков не только литературным произведением, но и символом их национальной гордости, их источником сил, их утешением.

Мне часто приходилось бывать в калмыцкой степи и в мирное время, и в дни войны, и всюду — в улусных центрах и в маленьких аймаках — убеждался я в горячей любви калмыков к своему поэтическому творению. «Оказывается, и в Москве знают о нашем „Джангаре“», — говорили колхозники, но в голосах слышалась удовлетворенность, а не удивление.

Однажды недалеко от Хулхуты лопнул скат нашей машины, и мы провели несколько часов в дорожной будке. Там за длинным узким столом сидели чабаны, рабочие дорожной бригады, шоферы и пили соленый калмыцкий чай, заваренный вместе с маслом и бараньим жиром. Когда мой спутник спросил, где здесь живет поблизости хороший джангарчи — исполнитель песен «Джангариады», — все рассмеялись. «Каждый из нас — джангарчи», — сказал водитель грузовой машины и запел главу о Савре Тяжелоруком. Все присутствующие, как бы соревнуясь, исполнили свои любимые места из народной поэмы. Тогда же один маленький старик в островерхой барашковой шапке рассказал нам легенду о создании калмыцкого эпоса:

«В драгоценное изначальное время, когда степь успокоилась после топота могучих коней, когда были подавлены все враги Бумбы — страны бессмертия, Джангар и его богатыри заскучали. Не стало сайгаков, чтобы поохотиться на них, не стало соперников, чтобы помериться с ними силою. Скука, как туман, вползала в страну Бумбы. Тогда, неизвестно откуда, появилась женщина, но еще не жена, и была она великой красоты. Она вошла в кибитку, где восседали семь богатырских кругов, и круг старух, и круг стариков, и круг жен, и круг девушек, — и запела.

Запела она о подвигах Джангара и его богатырей, об их победах над несметными врагами, о Бумбе, стране бессмертия. От теплоты ее голоса рассеялась скука, как туман под лучами солнца. Так родилась наша великая песнь. Богатыри, слушая ее, становились снова веселыми и жизнелюбивыми, и Джангар приказал им заучить ее. С той поры появились джангарчи, над вечнозеленой землей Бумбы зазвенела наша великая песнь, — поют ее и поныне».

Много таких легенд вокруг «Джангариады» возникло в калмыцкой степи, эти легенды подчеркивали особое значение эпоса как национального сокровища. Интересно сообщение известного монголоведа академика Б. Я. Владимирцова. По его словам, до революции ни одно празднество не обходилось без выступления певца «Джангариады». «Эти певцы, — пишет он, — выходили почти всегда из простого народа, обучались по призванию искусству петь национальную поэму… и исполняли „Джангар“ из любви к этому народному достоянию, ради славы».

Хочется обратить внимание читателей на одно удивительное место в поэме, свидетельствующее о, можно сказать, необычном преклонении калмыков перед своим народным эпосом. Одного из героев эпоса, богатыря Хонгора, просят спеть на пиру «Джангар»
Звонкую, волшебную песнь,
Гордую, хвалебную песнь
Сыновей бессмертной земли.

И вот, когда Хонгор запел о себе самом, о своей удали и силе, запел о своих соратниках, —
Тогда не выдержал джангарчи,
Стали щеки его горячи,
Вышел он из себя, закричал:
«Эх, и могучее племя они,
В наше бы жили время они!»

Трудно найти в поэзии более сильные строки, говорящие о бессмертии искусства, о бессмертии народа.

Вспомним нашу фронтовую поэзию в годы Отечественной войны с фашизмом. Некоторые поэты Советского Востока любили сравнивать своих героев с богатырями древних сказаний — с Манасом, Давидом Сасунским, Алпамышем, Джангаром и т. д. Наивность подобных сравнений бесспорна. Смешно было отождествлять советского человека, поднявшегося на защиту своей родины, с древним витязем, вооруженным луком и колчаном. Но и то бесспорно, что национальный эпос, как бессмертный свидетель величия народа в прошлом, мог наполнить душу советского воина законной гордостью.


Господь твой, живи!
 
МилаДата: Пятница, 09.12.2016, 23:41 | Сообщение # 56
Группа: Админ Общины
Сообщений: 7106
Статус: Offline
В дни Отечественной войны мне довелось служить в части, состоявшей главным образом из калмыков. Почти в каждой землянке я видел экземпляр «Джангара» на калмыцком или русском языках. Сержант Эрдни Деликов, Герой Советского Союза, о подвиге которого сообщило Совинформбюро, после того как из противотанкового ружья уничтожил, один за другим, три вражеских броневика, воскликнул, истекая кровью: «Калмыки, потомки Джангара, никогда не отступают!»

Силу воздействия «Джангариады» на слушателей хорошо понимает сам автор поэмы — народ, создававший ее на протяжении многих столетий, — вот почему нередко героями поэмы являются ее исполнители. Об одном из них говорится:
Тайну каждого звука разгадывал он.
К нежным губам свирель прикладывал он,
И, неизвестные раньше, рождались тогда
Звуки, подобные пению лебедей,
Что по весне мелькают в густых камышах.
Отгулы звуков подолгу звенели в ушах
Подданных Джангра, тысячи тысяч людей
Песням внимали, дыхание затая,
И небесами людям казалась земля.

Здесь, как мы видим, подчеркивается музыкальность поэмы, ее звуковое богатство. Мне вспоминается вечер «Джангариады» в колхозном клубе Сарпинского улуса. Слушатели сидели, как бы убаюканные пением джангарчи. Потом мне объяснили, что слушатели всем видом своим хотели показать, что они перенесены благодаря волшебному голосу сказителя в иной мир. Отдавая должное музыкальности поэмы, этим «звукам, неизвестным раньше», я все же полагаю, что самым ярким изобразительным средством поэмы является фантазия, могучая сила воображения.

Каждая из песен «Джангариады» — целая поэма с увлекательной, замысловатой фабулой. Сюжет этих песен развивается стремительно, повороты его неожиданны, но обдуманны. Всюду чувствуется глаз художника, наблюдательного, страстного, своеобычного. Повторяющиеся отступления посвящены главным образом облачению богатыря, снаряжению коня в поход, описаниям отъезда и прибытия. Автор с тем большим удовольствием останавливается на подобных описаниях, что речь идет о вещах, близких и дорогих его сердцу, сердцу степного кочевника.

Эти описания часто вырастают в величественные эпические картины народной жизни, боев, конских скачек. Пусть они замедляют повествование, зато сколько в них света, воздуха, беспредельного степного простора! Сюжетные линии каждой главы поэмы образуют запутанную сеть, но распутывается она естественно, остроумно, в неистовстве фантазии есть невидимая внутренняя стройность.

Герои «Джангариады» испытывают множество приключений, путешествуют по неведомым странам, на земле и под землей. В их характеристике немало условного: ширина лопаток Хонгора равна семидесяти саженям, он семьдесят раз подряд опорожняет кубок с хмельным напитком; Гюзан Гюмбе занимает на пиру место сорока человек; Шикширги преодолевает огромную гору, всего лишь «дважды шагнув»; у Джангара на лбу сияет лик буддийского божества; Алтану Цеджи открыто все, что происходит в мире, на девяносто девять лет вперед и все, что произошло девяносто девять лет назад.

В этой условности черт есть своя последовательность; пусть богатырь наделен чудесными свойствами, но эти свойства присущи только ему, — так возникают резко очерченные индивидуальности. Автор приписывает героям сверхъестественную волшебную силу не только потому, что взаправду верит в нее, сколько потому, что стремится выразить как можно полнее свой восторг, свое преклонение перед любимыми богатырями. Примечательно, что герои поэмы в поступках, в действиях редко пользуются своими чудесными свойствами.

В «Джангариаде» охотно используется поэтическая сила точного числа. Это глубоко продуманный художественный прием: когда описания волшебных стран, морей и гор, сражений и поединков богатырей-великанов сопровождаются сухими цифрами, мерами длины, мерами времени, эффект получается удивительный, возникает иллюзия действительного существования этого сказочного мира.

Заметки о поэтике «Джангариады» будут неполными, если переводчик не остановится на особенностях стиха — ритма, рифмы, строфики. Об этом писалось уже в первом издании русского перевода поэмы, которое вышло восемнадцать лет назад.

Ритм поэмы долгое время оставался для меня загадочным. Сколько я ни вчитывался в подлинник, я никак не мог уловить стихотворный размер. Мне даже порой казалось, что памятник написан не стихами, а прозой. Это впечатление усиливалось незначительным количеством гласных. Высказывания же ученых по этому вопросу оказались крайне противоречивыми: изучение калмыцкого стиха находилось в зачаточном состоянии.

Мне посчастливилось в том смысле, что моей работой, чтением специальной литературы руководил калмыцкий писатель Баатр Басангов, замечательный драматург, литературовед и лексикограф, страстный поклонник «Джангариады», знаток истории, обычаев, устного творчества родного народа. По его предложению мы предприняли ряд совместных поездок по калмыцкой степи, чтобы познакомиться с музыкой «Джангариады» из уст народных певцов, джангарчи, исполнявших поэму в сопровождении домбры.

Вслушиваясь в различные варианты в исполнении Ара Човаева, Дава Шавалиева и других сказителей, я стал различать плавный, пусть не похожий на европейские стихи, ритм. Почему же я не улавливал его при чтении? В калмыцком языке слово имеет два ударения: главное, падающее на первый слог, и второстепенное, музыкальное, падающее во многих случаях на последний слог. В письменной литературе, как и в живой речи, ударение почти всегда падает на первый слог, а остальные гласные произносятся кратко, чаще вовсе не произносятся. Я уже писал, что меня поразило при чтении оригинала незначительное количество гласных: создавалось обманчивое впечатление, что поэма написана не стихами, а прозой. Если же прочесть «Джангар» так, как его исполняют джангарчи — пользуясь музыкальным ударением, падающим во многих случаях, главным образом в конце строки, на последний слог, — то неударные гласные обретут ясность и силу, а строки — плавный ритм и стихотворный размер.

Сопоставление записей, сделанных со слов различных джангарчи, привело к выводу, что стих «Вступления» и первых восьми песен состоит из восьми-девяти слогов (хотя встречаются строки с большим и с меньшим количеством слогов), а стих последних четырех песен состоит из одиннадцати — тринадцати слогов. Так в основу русского перевода легла музыкальная мелодия «Джангариады».

Оригинальна и калмыцкая рифма. В эпосе преобладает анафора, то есть стихи начинаются на одну и ту же букву или группу букв. По-русски такая рифма почти не ощущается; анафора как система рифмовки не свойственна русскому языку, русскому стихосложению. Поэтому в переводе анафора заменена нашей старой знакомой — концевой рифмой; но, чтобы читатель получил представление о звучании калмыцкого стиха, нередко применяется анафора, не исключающая, однако, концевой и даже внутренней рифмы, например:
БУрый ЛЫСКО ВСПРЫГНУЛ вдруг,
БУдто ИСКРА, ВСПЫХНУЛ вдруг…
ЛЮДи не знали в этой стране
ЛЮТых морозов, чтоб холодать,
ЛЕТнего зноя, чтоб увядать…
ШЕСТИ крепостей разрушил врата,
ШЕСТЫ сломал сорока пик…

Чтобы читатель не только видел, но и слышал анафорическую рифму, я решил как можно чаще рифмовать начальные слова строк:
БЛАГОУХАННАЯ, сильных людей страна,
ОБЕТОВАННАЯ богатырей страна.

В «Джангариаде» часто встречаются редифы, то есть повторы одного слова или группы слов после рифмы, например:


Господь твой, живи!
 
МилаДата: Пятница, 09.12.2016, 23:42 | Сообщение # 57
Группа: Админ Общины
Сообщений: 7106
Статус: Offline
БУДда свидетель: верные воины МЫ.
БУДем наконец удостоены МЫ…

Стремился я передать и свойственную стиху «Джангариады» аллитерацию (повторение одинаковых звуков):
РЕШИл он: ШИРе на целый аРШИн…

Естественно теперь задать вопрос: если переводчик воспроизведет абсолютно точно смысл каждой строки подлинника, воссоздаст его форму, проявит изобретательность при переводе трудно переводимых выражений, — можно ли в таком случае утверждать, что перевод будет удачным? Нет, всего этого еще недостаточно. Перевод можно считать удачным только тогда, когда он воспроизведет и то обаяние, которое оригинал оказывает на читателей, а это означает, что перевод должен стать явлением не только, скажем, калмыцкой, но и русской поэзии.

Пусть читатели судят, насколько мне удалось приблизиться к разрешению этой задачи, но следует отметить, что все благоприятствовало моей работе. Прежде всего, я слушал древнюю калмыцкую поэму из уст ее авторов, ибо как же иначе назвать джангарчи, этих народных певцов, исполняющих одни и те же главы, но каждый раз только в своих, отмеченных личным дарованием, вариантах. Я наблюдал, какой мимикой сопровождалось исполнение эпоса, как отдельные места, эпизоды, сравнения воспринимались слушателями. Было необычно и то, что моя работа, работа переводчика, заинтересовала целый народ, я получал письма от рыбаков и табунщиков, от представителей калмыцкой интеллигенции, — письма критикующие, ободряющие, советующие…

Отдельные главы, эпизоды, монологи, тирады переводил я несколько раз заново. Появление нового, прежде неизвестного джангарчи, более яркого варианта какой-нибудь из глав «Джангариады» вызывало соответствующее изменение в переводе.

Вдохновенные гравюры В. А. Фаворского уточняли мое представление об одежде богатырей, об их доспехах, о снаряжении коней, об убранстве кибиток, о древней утвари.

Считаю своим долгом напомнить читателям, что редакторами перевода в первом издании были Баатр Басангов и С. Я. Маршак.
Семен Липкин.


Господь твой, живи!
 
МилаДата: Пятница, 09.12.2016, 23:43 | Сообщение # 58
Группа: Админ Общины
Сообщений: 7106
Статус: Offline

СЛОВАРЬ


Альчик — овечья лодыжка. Игра в альчики распространена у детей всех монгольских племен.

Арака — водка, приготовленная из коровьего или кобыльего заквашенного молока. После перегонки араки получается арза.

Аранзал — легендарный богатырский конь; конь Джангара.

Араши (от санскритского «риши») — отшельник. В переносном смысле — келья.

Арза — дважды перегнанная водка из кумыса или из коровьего молока.

Аршан — нектар, животворная вода.

Бадма — лотос.

Баз — конный двор.

Балабан — особая порода сокола, употребляемая для травли зайцев.

Богдо, богдохан — священный хан. Титул.

Бумба — наименование страны, океана и горы. Бумбой называется также вершина купола. Очевидно, и страна называется Бумбой, так как она является вершиной человеческих желаний.

Бумбулва — ставка, дворец.

Бурхан — дословно «праведник», человек, достигший совершенства и ставший богом.

Бэря — калмыцкая мера длины, равная семи верстам.

Гандиг-Алтай — Волшебный Алтай.

Гелюнг — буддийский монах.

Дарга — управляющий хозяйством, дворецкий.

Дербен-ойраты — наименование союза четырех калмыцких племен: торгутов, дербетов, хошеутов и зюнгаров; историческое самоназвание калмыков.

Дербюлжин — коврик из кошмы, покрытый материей.

Девскир — ковер, подстилка из войлока.

Джангар — Проф. Б. Я. Владимирцов считает, что слово «Джангар» произошло от персидского «Джехангир» — «Властитель мира».

Джангарчи — певец, исполнитель «Джангара».

Джодбо — ларец для икон, домашний алтарь.

Докуры — палочки для барабана.

Дунгчи — глашатай, от слова «дунг» — раковина.

Дунг употреблялся как духовой инструмент при богослужении.

Желтые богатыри. — В эпосе богатыри именуются желтыми, так как они являются последователями религиозного реформатора Зунквы — основателя секты «желтошапочников» (ламаистов). Слово «желтый» нередко употребляется в смысле «священный».

Закрой — расстояние, равное 12–15 верстам. Рыбачий термин.

Зунква, Зонкава — основатель ламаизма, знаменитый святитель тибетского буддизма (1355–1417).

Зу — калмыцкое наименование Лхасы, столицы Тибета. Этим же именем обозначаются и лхасские храмы и реки Тибета. Страна Желтой Зу — Тибет.

Йax! — восклицание боли, соответствует русскому «ой!».

Йорел — благопожелание, высказываемое по различному поводу. Особая форма калмыцкого фольклора.

Катаур — верхняя подпруга.

Кивир — собственное имя лука. Лук, стрела которого снабжена в наконечнике лопаткой. Такие стрелы не только пронзали противников, но и обезглавливали их.

Кулан — дикий осел.

Лама — настоятель монастыря, буддийский монах высокого ранга.

Лаври — род шелковой материи.

Майдер — по-санскритски Майтрейя — одно из перевоплощений Будды. Майдер должен прийти в мир и проповедовать буддизм, когда угаснет учение Будды-Сакьямуни.

Мангас, мангус — антропоморфное существо, пожирающее людей. Принадлежит к добуддийскому, шаманскому пантеону. В отдельных песнях «Джангариады», возникших во времена глубочайшей древности, богатыри боролись с мангасами, но впоследствии, когда «Джангариада» оформилась как единая эпопея (середина XV века), под мангасами стали подразумевать бесчисленных врагов калмыков (ойратов).

Маха-Гала — грозное божество, гений — хранитель буддизма.

Мирде — талисман, носимый на шее. Глиняный образок, изображающий Будду-спасителя.

Мусы — чудовища, живущие в горах.

Норма — род материи.

Начин — охотничий сокол; в современном языке начином называют и гончую собаку; символ бесстрашия.

Невестка — вежливая форма обращения к замужней женщине.

Нойон — князь, титул Джангра.

Очир — скипетр. Очир-Вани — имя одного из ламаистских божеств.

Рагни, арагни — ангел, девушка.

Сай — миллион (тибетское слово, вошедшее в калмыцкий язык).

Стрела-свистунка — стрела без железного наконечника.

Сумеру — мифическая гора, находящаяся, по воззрениям буддийской космогонии, в центре мира.

Суха — наименование кустарника.

Тайша — титул феодала, подчиненного хану. Первоначально — визирь.

Тамга — клеймо.

Татылга — подать, выплачиваемая натурой.

Тебеньки — кожаные лопасти по бокам седла, нередко тисненые.

Тенгрии — верховные небожители.

Теряете — платье, капот, халат.

Токуги — металлические привески к косам женщин.

Тулма — кожаная сумка.

Тюмен — десять тысяч.

Улва — ватная куртка, надеваемая под панцирь.

Улус — в древности — удел князя.

Ура — древний калмыцкий военный клич. Означает «вперед!».

Хангай — горный хребет в северо-западной Монголии.

Хотон — селение в несколько кибиток, кочевавших вместе.

Хурул — буддийский монастырь.

Цаган-Сара — «белый месяц», праздник наступления весны.

Цагараки — деревянные прутья, поддерживающие войлок кибитки.

Цахар — группа кибиток бедняков, расположенных вокруг ханской ставки.


Господь твой, живи!
 
МилаДата: Пятница, 09.12.2016, 23:44 | Сообщение # 59
Группа: Админ Общины
Сообщений: 7106
Статус: Offline
Чакан — сочное болотное растение.

Чачир — зонт, навес.

Чиндамани — талисманы, исполняющие все человеческие желания. По ламаистским представлениям, в мире имеются три чиндамани.

Чумбур — повод уздечки.

Чу! — понукание, соответствует русскому «ну!».

Шаргули — три хана.

Шаргули — владетели Желтой реки (Шар Гол).

Шастры — песни исторического содержания.

Шебенеры — крепостные монастырей.

Шивырлыки — чехлы, надеваемые замужними калмычками на косы.

Шовшур — трехлетний вепрь. Это животное у калмыков считалось символом силы.

Шулма, старая шулма — ведьма.

Шулмусы — нечистая сила, дьяволы.

Эзен-хан — император, хан ханов.

Эрклю — «капризная» — название горы.

Эрлик-хан — божество ламаистов — верховный судья умерших и владыка ада.

Юр-Сара — месяц, в котором празднуется день рождения Будды-Шакьямуни. Соответствует маю.

Ягир-Хар — наименование источника.
Б. Басангов.

ИСТОЧНИК: http://www.litmir.co/br/?b=218121&p=1#section_3


Господь твой, живи!
 
Форум » ЧИТАЛЬНЫЙ ЗАЛ » ЭПОС РАЗНЫХ НАРОДОВ » Джангар (Богатырская поэма калмыцкого народа)
  • Страница 6 из 6
  • «
  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • 5
  • 6
Поиск:

AGNI-YOGA TOPSITES