Пятница, 14.12.2018, 00:18

Приветствую Вас Гость | RSS | Главная | Форум | Регистрация | Вход

[ Новые сообщения · Участники · Правила · Поиск · RSS ]
  • Страница 1 из 4
  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • »
Форум » ЧИТАЛЬНЫЙ ЗАЛ » ОТЕЧЕСТВЕННАЯ ПУБЛИЦИСТИКА » О СКРЫТОМ СМЫСЛЕ ЖИЗНИ (Е. Ф. ПИСАРЕВА)
О СКРЫТОМ СМЫСЛЕ ЖИЗНИ
МилаДата: Понедельник, 12.11.2018, 02:57 | Сообщение # 1
Группа: Админ Общины
Сообщений: 8307
Статус: Offline



О СКРЫТОМ СМЫСЛЕ ЖИЗНИ

Е. Ф. Писарева



Елена Федоровна Писарева

Знаю, как ценит Великий Учитель деятельность Елены Федоровны.
Знаю, сколько благих семян посеяно Еленой Федоровной и какой урожай они принесут.

Е.И.Рерих – А.А.Каменской, 26 апреля 1939 г.*


ВВЕДЕНИЕ


Собранные в этой книге «Письма к читателям» печатались за подписью «Друг читателя» в течение нескольких лет в «Вестнике теософии». Мы решили выпустить их отдельной книгой ввиду того, что в них вылилось цельное миросозерцание, способное помочь тем ищущим, для которых раскрытие смысла жизни является насущной потребностью.

Древняя Мудрость говорит, что человек – «создание своей мысли» и это глубоко верно. Пессимист и оптимист, идеалист и материалист – совершенно разные существа: один относится к жизни отрицательно, а другой любит и ценит её, один видит в ней высший смысл, другой не признаёт такого смысла, и в результате они отражают две совершенно разные психологии и совершенно различные ценности жизни.

Это – внутри нашего европейского общества; если же взять вопрос шире и сравнить миросозерцание обоих полушарий – Востока и Запада, то разница выйдет ещё поразительнее. А между тем истина должна быть одна для всего человечества. И то, что люди подходят к ней с таких противоположных сторон и видят её в таких различных аспектах, ясно говорит, что по-разному думающие видят только одну её грань.

Понять это и, не закрывая своего сознания от остальных граней истины, извлечь из всей сокровищницы человеческой мысли наиболее ценное и и построить из этого наиболее ценного такое миросозерцание, которое удовлетворило бы все сторонам сложного человека, - эта задача стоит на перво й очереди в наше время.

Раздробившееся на множество противоречивых понятий, запутавшееся в научных и партийных предрассудках, утерявшее смысл жизни, наше сознание требует водворения единства и гармонии между мыслью, чувством и деятельностью человека.

Для того, чтобы ответить на эту потребность, и появилось учение теософии в её современном виде. Одинаково признавая необходимость науки, изучающей формы жизни, религии, отвечающей на духовные вопросы человека, и искусства, объединяющего обе стороны жизни, теософия подходит к вопросу раскрытия смысла жизни со всех сторон; она пользуется опытом человечества на протяжении всей его эволюции и стремится объединить его религиозное, научное и художественное сознание в единое внутреннее спаянное миропонимание. «Письма к русским читателям» есть попытка познакомить их с тем, как теософия отвечает на различные проблемы жизни. Но письма эти не имеют своей целью изложение учения теософии; предполагается, что читатель знаком с её основными положениями. Для тех, кто не знаком с ними, упомянем, что учение теософии опирается на закон эволюции, но не в западноевропейском одностороннем смысле, а в применении этого закона к обоим полюсам мировой жизни – как к видимым материальным формам, так и к невидимому внутреннему содержанию.

Источником всей проявленной жизни теософия признаёт Высший Разум, а целью эволюции - развитие всех заложенных в человеке скрытых возможностей до божественного совершенства.

По отношению к текущей жизни теософское миропонимание ведёт к деятельному идеализму и вызывает в человеке настроение бодрое, светлое и полное активности.

Появляясь в отдельной книге, «Письма к читателям» подверглись неизбежной перестановке, местами сокращению, а местами дополнению, так как они возникли без предварительного плана, в ответ на то или иное явление, которое останавливало на себе внимание автора писем.

1913
Е. Писарева

__________________________________________
*Примечание редакции сайта ОКД
Прикрепления: 4287438.jpg(7.0 Kb) · 4903707.jpg(12.0 Kb)
 
МилаДата: Понедельник, 12.11.2018, 02:59 | Сообщение # 2
Группа: Админ Общины
Сообщений: 8307
Статус: Offline
Часть I. Мировоззрение Востока и Запада


У Эмерсона есть интересная страница, которая может служить яркой иллюстрацией для
религиозного мировоззрения Запада. В ненастную осеннюю ночь в древнем замке
собралось несколько рыцарей вокруг пылающего камина. Они тихо беседуют о
бессмертии души. Внезапно в зал влетает птичка и, сделав несколько кругов в
освещенном пространстве, снова улетает в темноту ночи. Для присутствующих птичка эта
явилась живым символом таинственной загадки жизни. Откуда появилась она? Куда
улетела?

Религиозная мысль Запада не отвечает на эти вопросы. Ей известны условия
человеческого существования лишь в тесных пределах земного мира. Все остальное для
нее — неразгаданная тайна. Оттого у нас на Западе столько духовного смятения, такое
мучительное недоумение перед загадками жизни и посмертной судьбы человека.

Совершенно иное отношение к жизни у религиозного мыслителя Востока: для него судьба
птички вне освещенного зала не тайна. Он имеет понятие о прошлом, а также знает и то,
что, покинув освещенное пространство, она не погибнет во мраке и, дождавшись зари, с
новыми силами и с ликующей песней полетит навстречу восходящему светилу.

Если вникнуть в этот символ, мы увидим в нем одну из причин тяжелых особенностей
современной европейской психологии. Для восточного сознания Земля и ее жизнь
представляет лишь одну из переходных ступеней в цепи миров, видимых и невидимых;
точно так же и каждое отдельное земное воплощение человека — лишь один из
многочисленных эпизодов его жизни, имеющей корни в вечности и перспективу
безграничного развития в будущем.

В сознании древнего Востока сохранялась живая связь, соединяющая всю мировую жизнь
в одно великое целое, в единую живую цепь явлений, где каждое звено соединено с
другими звеньями и весь смысл жизни держится лишь на этом единстве.

Не то на Западе. Там всякая связь Земли с остальной Вселенной оборвана для сознания.
Вся Вселенная тонет во мраке неизведанности, и только одна земля ярко освещена и на
нее одну устремлено все внимание и весь интерес души. Вследствие этого нарушены все
пропорции, утеряны все соотношения, вроде того, как если бы мы выдумали смотреть на
одну точку большого живого организма, ярко освещенную электрическим светом, в то
время как все остальное остается в полной темноте.

Европейское миросозерцание, рассматривающее каждую человеческую жизнь как нечто
отдельное и завершенное, не связанное с прошлым, имеющее проблематическое
будущее или совсем не имеющее его, вращается в замкнутом круге, где мысль
разбивается в бесплодных усилиях уловить цель такого существования. Отсюда
трагическое недовольство наблюдателя. Перед ним только обрывок великой мировой
драмы, лишь один эпизод из вечной жизни души; не признавая ничего, кроме этого
обрывка, он его кристаллизует в нечто неподвижное и законченное, носящее на себе все
признаки ненужности и произвола. Чтобы понять смысл этого обрывка, необходимо
связать его с предыдущим и последующим, а это невозможно, когда временное явление
развивающегося процесса жизни превращается в законченную величину.

Благодаря полной оторванности земной жизни от остального мира, а также незнанию
того, какого рода взаимодействие существует между видимым полем наблюдения и его
невидимыми продолжениями в прошлое и будущее, и происходит трагическая острота, с
которой европейские мыслители и художники, особенно русские, ставят свои вопросы,
относящиеся к земной жизни человека.

Подобной остроты не может быть там, где все личные переживания отдельного человека
признаются не случайностью, а естественными последствиями причин, которые тот же
самый человек посеял в своих прошлых существованиях. Твердая вера древнего Востока в
многочисленные существования человека на земле, уверенность в том, что в одном
воплощении человек своими мыслями, чувствами и поступками порождает ряд причин,
которые в последующем воплощении того же человека проявляются в виде естественных
последствий (закон причинности, или карма), — такая вера создает совершенно иное
настроение и заставляет смотреть на земную жизнь не как на юдоль скорби, а как на
арену опыта, необходимую для того, чтобы сложная человеческая душа развивалась во
всех направлениях, чтобы, извлекая посредством всевозможных соприкосновений с
объективным миром все его содержание, она претворяла его в вечные ценности своей
бессмертной сути.

Только ради этого и существует объективный мир: как не могла бы осуществиться идея
растения, заключенная в семени, если бы последнее было лишено воздействия почвы,
влаги и света, точно так же не могли бы проявиться заложенные в душе способности и
свойства, если бы на нее не воздействовал земной опыт с его чередующимися
страданиями и радостями, нуждой и пресыщением, унижением и величием… И проходит
человек через все эти ступени опыта не случайно и не произвольно, а благодаря
незыблемым законам духа, столь же неизменным, как и законы материи; и результаты
для души получаются не случайные и произвольные, а соответствующие тем интимным,
никому неведомым внутренним движениям души, которые и являются творческим
началом, претворяющим все переживаемое человеком в растущую совесть и
развивающееся самосознание.

По сокровенным учениям Древней Мудрости, человеческая душа проходит поочередно
через все эпохи, расы, культуры и через все общественные положения ради того, чтобы
своими собственными усилиями, собственным творчеством развить до полноты все
божественные свойства, которые в ней заложены только как возможности.

При таком воззрении судьба единичной личности должна неминуемо потерять всю ту
трагическую остроту, которая так резко выступает в устремленном на одну земную жизнь
сознании европейца.

Восточная мудрость смотрит на земную жизнь как на школу, в которой человеческая душа
переходит из класса в класс, обучаясь до тех пор, пока не усвоит всего, чему земной мир
может научить ее. Совершенно иначе смотрит на жизнь религиозная мысль Запада; она
видит в ней не школу, а скорее исправительную тюрьму, где страдает греховное тело
человека и задыхается его бессмертный дух.

Вторая причина трагизма западной психологии коренится в материализме западной
мысли, которая не в силах дать разумного объяснения полному несоответствию между
душой человека, вечной по самой своей сути, по задачам и целям своим, и той хрупкой
формой, подверженной бесчисленным случайностям, в которую душа облекается на
земле.

Кирпич, падающий на голову мечтателя и разбивающий ее; шальная пуля, убивающая в
расцвете юности гениального Лермонтова; покачнувшаяся лодка, отнимающая у мира
Шелли, — все это вызывает мучительное недоумение как полная несообразность между
ценностью содержания и непрочностью формы. Если такую смерть, как гибель
Лермонтова и Шелли, понимать как результат бездушного сцепления причин и
последствий механического мирового процесса (“жизнь для жизни нам дана”), нельзя не
испытать глубокой скорби перед жестокой бессмыслицей подобного сочетания…

Невозможно смириться с тем, чтобы эти сверкающие огнем вдохновенные песни, эти
титанические стремления к Вечному были неразрывно связаны с мозгом убитого поэта.
А массовые истребления? Целые семьи, даже целые города, в которых столько
резвящихся детей, погибают от пожаров, потопов, землетрясений… Везде форма
поражается с такой удивительной легкостью, что человеком, отождествляющим ее с
внутренним содержанием, овладевает отвращение к жизни, недоумение и страх.

Совершенно иное настроение раскрывается в религиозном мировоззрении Востока. Оно
совсем не признает смерти. После телесной смерти сам человек остается даже более
живым, нежели был в земной своей оболочке; с него только спадает человеческая
одежда из плоти, которая ограничивала его свободу. С последним биением сердца
человек сбрасывает эту одежду, временно соединявшую его бессмертную суть с
физическим миром, и только.

Жизнь его продолжается в невидимых мирах и лишь на время возвращается в земной
мир. Для бессмертной души Лермонтова перевернулась лишь новая страница в вечной
книге жизни. И замолк он для XIX века и для России, конечно, не вследствие жестокой
случайности, которой в мире, управляемом Божественным Разумом, быть не может. И все
разбитые формы жизни, уничтожаемые поодиночке или целыми массами, как при
землетрясениях или других катаклизмах природы, разбиваются не случайно, а вследствие
разумных и важных целей, ускользающих от нашего ограниченного сознания.

Но ограниченность эта только временная: настанет час для каждого из нас, когда перед
нами, как единый свиток, развернется весь земной цикл человеческого бытия и мы
узнаем, почему был убит Лермонтов, почему утонул Шелли, почему целые народы
истреблялись землетрясениями и пожарами.
 
МилаДата: Понедельник, 12.11.2018, 03:00 | Сообщение # 3
Группа: Админ Общины
Сообщений: 8307
Статус: Offline

Часть II. Материализм и идеализм


Жизнь едина и непреходяща. Внешние формы, в которые жизнь облекается,
разнообразны и подлежат уничтожению, когда цель их достигнута. Цель эта — служить
развитию сознания, высшим выражением которого является человеческая совесть.
Теософское понимание жизни и формы.

Почти такая же бездна, какая существует между древним Востоком и современным
Западом, раскрывается и между двумя главными течениями европейской мысли.
Материалист не понимает идеалиста. Они говорят на разных языках, потому что подходят
к явлениям с двух противоположных сторон. И пока это будет продолжаться, до тех пор
все их споры ни к чему не приведут.

Такой бесплодный спор попался мне в 284-м номере “Русских Ведомостей” (от 7 декабря
1906 года), где помещена статья Л. Н. Толстого и заметка редакции по поводу этой статьи.
Суть статьи Л. Н. Толстого состоит в том, что все тяжелые переживания европейских
народов происходят вследствие отсутствия у них религиозного сознания. Признав
религию совсем ненужной для человека, большинство европейцев осталось без “всякого
религиозного объяснения своей жизни и вытекающего из него руководства поведения”.
Но в то же время и старый закон насилия одних людей над другими отжил и отвергается
сознанием большинства.

Отсюда вся трудность современного положения, и устранить бедствия, от которых стонут
современные народы, можно только одним: “самым естественным, самым свойственным
человеку и легким делом, даже не делом, только неделанием поступков, противных
сознанию”.

Как этого достигнуть? “Жить по закону божескому, а не по закону человеческому…
подчиняться одному закону любви, который дает высшее благо… Только осознание
людьми в себе высшего духовного начала и вытекающее из него осознание своего
истинного человеческого достоинства могут освободить людей от порабощения одних
другими. И сознание это уже живет в человечестве и всякую минуту готово проявиться”.
Так заканчивает Л. Н. Толстой свою статью.

Заметка редакции составлена в очень хорошем тоне и, несмотря на ее краткость и
случайность, она, рядом со статьей Л. Н. Толстого, представляет большой интерес, ярко
выражая ту пропасть, которая разделяет представителей двух противоположных полюсов
человеческого сознания — материалистического позитивизма и религиозного идеализма.
Когда я прочла статью Л. Н. Толстого и заметку редакции “Русских Ведомостей”, перед
моим воображением выступила такая символическая картинка: в доме с двумя большими
окнами, которые выходят на две противоположные стороны, живут два человека; оба
умные, наблюдательные и искренние, но каждый из них смотрит круглый год в свое окно
и только изредка заходит на короткое время к соседу и в эти минуты бросает взгляд и в
его окно. Глядя в противоположные стороны, они и видят разное. Из одного окна видны
дали океана и небес и на переднем плане одинокая гора, овеянная свежим воздухом
вершин; на горе — храм, и к нему по крутой тропинке поднимаются люди в тихом и
серьезном настроении. Глядящий в это окно смотрит на них и на небесные зори или
звездное небо, и до него доносятся голоса из Вечности.

Другой жилец видит из своего окна совершенно иную картину: огромную, кипящую
шумной жизнью площадь большого промышленного города, на которую выходят
всевозможные фасады фабрик и музеев, казарм и тюрем, а на самой площади идет
пестрая и сложная суета; люди спешат, толкаются, маршируют, занимаются торговлей,
ссорятся, перегоняют друг друга. От этой пестрой картины в открытое окно доносятся
оглушительные шумы экипажей, свистки автомобилей, резкие звуки военной музыки,
выкрикивания торгующих, говор толпы, а иногда — крики и стоны задавленных.

Обе картины вызывают совершенно разное настроение в душе того и другого человека, и,
когда оба заглядывают изредка в чужое окно, они видят совершенно различно. Один,
заглянув в окно соседа на оглушительно-пеструю площадь, удивляется — зачем все это, и
находит, что совсем не это важно и нужно для счастья человека. Другой с полным
основанием указывает на поразительный “прогресс во всех областях частного быта и
политического строя, на развитие наук и искусств, на широкое распространение
просвещения, на стремление к поднятию народного благосостояния” и так далее и тому
подобное. Но то, что для него составляет суть всего жизненного творчества, для другого —
лишь временные явления, не имеющие вечной ценности, а что для этого другого есть
главное, для первого — неосуществимая мечта. Один видит разнообразие явлений,
другой — единство цели; один смотрит в настоящее и прошедшее, другой — в будущее и
вечное; один анализирует, другой обобщает, у одного работает земной разум, у другого
— высшее сознание.

А когда оба заговорят, даже на протяжении небольшой беседы, укладывающейся в
газетную статью, столько противоположных выводов!

Человек, — по мнению того, кто смотрит на шумную площадь, — есть обобщение, идея, а
не реальность; в действительности мы не знаем человека вне известной расы,
народности, эпохи, культуры, не знаем духа, который был бы вне плоти, вне условий
наследственности и темперамента…

Только одно реально: человек, жизнь человека, — говорит смотрящий в далекие
горизонты, — государство есть фикция… Учение Христа открывает человеку такое его
назначение и благо, которые не могут изменяться соответственно каким-либо внешним
учреждениям…

Общественное учреждение невозможно без борьбы, — говорит один.
Не противься насилию насилием, — говорит другой.
Стремления человека должны быть многообразны и сложны, как сложна сама жизнь, —
говорит первый.
Всем нужно только одно: жить по закону божескому, а не по закону человеческому, —
говорит второй.
Отсутствие религиозного сознания привело людей христианского мира к тому —
несомненно временному — дикому состоянию, в котором они находятся теперь, —
говорит первый, заглянув в чужое окно, выходящее на шумную площадь.
Наоборот, именно с конца XVIII века европейское человечество активно выступило на путь
осуществления религиозных идеалов и признания человеческого достоинства, что и
выразилось в признании прав человека и гражданина, в изменении политического строя и
так далее, — говорит другой, не отрываясь от своего окна.

И так беседа могла бы продолжаться бесконечно, а характер ее оставался бы
неизменным: собеседники продолжали бы не понимать один другого, потому что их
внимание направлено на два противоположных полюса жизни; у одного — на дух, у
другого — на форму, у одного — на средства, у другого — на цель, у одного — на мотив
деятельности, у другого — на саму деятельность.

Неужели такое непонимание неизбежно? Неужели нельзя соединить два полюса в
едином сознании? О том, что это возможно, свидетельствует вся духовная жизнь
древнеарийских народов; они не знали нашего раскола сознания, их миропонимание
охватывало весь круг жизни: и дух, и форму, и религию, и науку. Но то было детство и
ранняя юность человечества, когда подчинение духовному авторитету было неизбежно;
когда же юность человечества миновала и пришла пора для самостоятельного
миропонимания, тогда явилась необходимость пройти через трудную школу
независимого умственного и духовного творчества.

Подчинение авторитету сменилось развитием индивидуальности, яркое личное начало
выступило на первый план, освободившееся сознание не могло более удовлетворяться
готовыми нравственными аксиомами, и прежнее единство сознания нарушилось.
Произошел временный распад, придавший европейской мысли ее настоящий характер
страстно тревожного искания истины и внес грубо эгоистическое направление в ее
культуру, не сдерживаемую высшим авторитетом религиозного сознания.
Но это — явление временное. Когда человечество достигнет совершенной зрелости,
сознание его опишет полный круг и неизбежно вернется к той же целостности и единству,
которыми оно владело на заре своего развития.

Но тогда это уже будет плод свободного творчества, добровольного подчинения
свободно осознанной духовной истине. И есть уже знамения, что время такого возврата
наступает. Одно из таких знамений — появление в мире теософии, учение которой
обнимает оба полюса сознания, примиряя их и выясняя их взаимное отношение.
В основе теософского объяснения мирового процесса лежит учение об эволюции духа и
материи, или жизни и формы, совершающейся по спирали, которая при каждом обороте
поднимается на высшую ступень жизни, с более широким охватом сознания. Владея
одновременно и религиозной точкой зрения, и научной, теософия соприкасается и с
позитивным мышлением, и с задачами идеализма. В понимании целей мирового
процесса теософия подходит близко к мировоззрению Льва Николаевича, который видит
эту цель во внутреннем совершенствовании, в раскрытии божественных свойств
человеческой души. Но на путях этого процесса она подходит и к воззрениям позитивиста,
ибо для проявления растущего духа должны возникать и новые, все более совершенные
формы, а это требует земного творчества. И поэтому вся человеческая культура, во всех ее
многообразных проявлениях, есть необходимое условие для внутреннего роста человека.
И если нельзя не согласиться с праведным гневом Льва Николаевича, направленным на
темные стороны современной культуры, то не нужно забывать и того, что зло вовсе не в
формах культуры, а в том душевном настроении людей, которое делает из человеческого
творчества не служение благу и красоте, а служение своему личному эгоизму и жадности,
которые превращают человеческое существо из средства в цель жизни, из подчиненного
орудия духа — в полновластного властелина жизни.

Возьмем железные дороги и телеграфы. Они могут служить развращенной праздности и
возрастанию ненужной роскоши, но ведь они же могут служить и единению людей, то
есть тому, что, с точки зрения Льва Николаевича, есть наиболее ценное явление
человеческой жизни.

То же самое относится и ко всем областям современной культуры: пока она служит
общему развитию и единению, она — благо, когда же она начинает служить эгоизму и
разъединению, она — зло. И борьба с этим злом должна быть нацелена не против самой
культуры, а против настроения людей, против направления, которое они дают ей. Самое
же творчество должно неизбежно становиться все интенсивнее и разностороннее, иначе
оно не будет в состоянии служить выразителем растущего духа и расширяющегося
сознания.

Сложные и разнообразные линии человеческого творчества можно сравнить с
извилинами мозга: чем обширнее становится поверхность нервного вещества,
соприкасающегося с вибрациями мысли, тем совершеннее становится орудие сознания.
Но будет ли это совершенное орудие создавать чистые и прекрасные мысли или строить
злые козни — это зависит не от орудия мысли, а от настроения самого мыслителя. И из
того, что мыслитель может быть дурно настроен, вовсе не следует, что орудие мысли
должно оставаться на несовершенной ступени.

То же и с культурой. Когда человек поймет, чего так сильно желает Лев Николаевич, что “в
нем и во всех людях живет один и тот же вечный дух Божий, и что проявление этого духа
одно: любовь”, — тогда и культура перестанет давать повод для проявления распрей и
зависти, борьбы и насилия и сделается прекрасным проводником духа единства и любви.
Но осуществление этого потребует еще долгого процесса и не может появиться сразу, как
того желает Лев Николаевич: “только осознай каждый человек свое человеческое
достоинство, только поступай так, как этого требуют сердце и разум каждого человека-
христианина, и сразу разрешатся все затруднения и бедствия, от которых страдают
измученные люди всего света”.

Не может это случиться сразу, потому что внезапное изменение различных людей,
стоящих на разных ступенях опыта, сознания и совести, противоречит самой сути закона
эволюции, которая есть постепенный переход от простого к сложному, от
несовершенного к совершенному. Ясное сознание меньшинства может сильно ускорить
поднятие всех — это несомненно; но подняться со всех различных ступеней всем сразу на
одну и ту же высоту — это невозможно.

Возвращаясь к двум противоположным полюсам мышления, которые так ярко
выразились в приведенной беседе, попробуем найти связующее звено, которое
соединило бы с виду исключающие одно другое положения.
“Человек есть обобщение, идея, а не реальность”.

Если принять, что весь человек — только продукт среды и наследственности, этот вывод
будет верен: отнимая от человека, одно за другим, все отличительные признаки расы,
культуры, народности и семьи, мы получим пустое место, фикцию.

Но если мы усомнимся в этом “только” и предположим в основе человека бессмертную
душу, развитие которой до божественного совершенства и составляет цель всей земной
жизни, а следовательно, и культуры, и государства, и всего, что возникает и погибает на
земле, тогда мы подойдем очень близко к выводу Льва Николаевича: “Только одно
реально — человек… государство есть фикция”. Если же принять оба вывода как
выражение двух сторон одного и того же явления, то есть проявленной жизни, третий
вывод, заключающий в себе оба первые, будет приблизительно такой:
“Человек, реальность с непреходящим содержанием, становится таковым только потому,
что все преходящие явления земной жизни, как семья, народность, родина, государство,
— доставляют ему, рядом с природой, весь тот материал, которым питается и за счет
которого растет его бессмертная душа; переходя в вечное содержание человеческой
души, все временные явления становятся, в свою очередь, бессмертными не как явления,
а как идеи. Одно без другого невозможно, и поэтому если человеческая душа реальна, то
и все явления, поскольку они вошли в содержание ее сознания, тоже реальны”.

Возьмем два других положения:
“Общественное служение невозможно без борьбы”, — говорит один.
“Не противься насилию”, — говорит другой. Если мы начнем рассматривать различные
ступени человеческого развития, от дикаря до мудреца, мы, несомненно, подойдем и к
той ступени, на которой всякая борьба, всякая тень насилия над другим становится злом.
На этой ступени жизнь человека преображается: он начинает отвечать на зло добром, на
насилие — прощением, и если признает борьбу, то только с собой, со своим собственным
несовершенством; для человека, стоящего на этой ступени, наша общественная жизнь,
основанная на борьбе, должна несомненно казаться “состоянием дикости”, какою она и
будет казаться всем, когда все перейдут на ту же ступень нравственного сознания.

Но рядом с этой ступенью продолжают существовать и такие ступени, на которых люди
еще не могут не бороться с несовершенством других; есть и такие ступени, на которых
борьба является почти единственным стимулом для деятельности. И пока все эти ступени
еще существуют, борьба будет продолжаться, но не следует смотреть на нее как на норму
человеческой жизни. Борьба — временное явление, которое с полным возрастом
человеческой совести упразднится сама собой, ибо закон жизни — любовь, а не
ненависть, единение, а не борьба, и для вполне развитой совести допустима только одна
борьба: со своим собственным несовершенством. Это — святая борьба, и она будет
длиться до тех пор, пока не исполнится завет Христа, сказавшего людям: “Будьте
совершенны, как Отец ваш небесный”.

Тот же анализ приложим и ко всем кажущимся противоречиям приведенной беседы.
Оба собеседника видят разное только потому, что внимание одного устремлено на
видимые явления, а другого — на душу этих явлений, и поэтому совершенно естественно,
что первый говорит с чувством удовлетворения о “великом прогрессе нашего времени”, а
второй — с болью и скорбью о нашем “временном состоянии дикости”.

— И когда они заговаривают о религии, продолжается то же недоразумение: один
говорит о видимой церкви, другой — о невидимой, созидаемой в душе человека; один
говорит о развитии юридического сознания в блистательном с виду XIX веке, другой
говорит об отсутствии в нем религиозного сознания, в чем глубоко прав Лев Николаевич
Толстой, потому что “религиозное сознание” есть прежде всего сознание единства с
Богом, людьми и природой, а культура нашего века вся построена на разъединении.
 
МилаДата: Понедельник, 12.11.2018, 03:02 | Сообщение # 4
Группа: Админ Общины
Сообщений: 8307
Статус: Offline

Часть III. Единство человечества

Невидимое становится понятным благодаря его аналогии с видимым, и это оттого, что
видимое бытие — не что иное, как отражение бытия невидимого.

А. Безант

Человек совершенствуется благодаря учреждениям и привычкам, которые направлены к
тому, чтобы сделать благо всех благом каждого.

Профессор Грин

Если к историческому процессу подойти с внешней стороны и рассматривать лишь его
видимости, то мы не увидим ничего, кроме непрестанных столкновений и напряженной
борьбы. Народы борются между собой из-за первенства, различные классы борются из-за
власти и привилегий, за временной победой следует временное затишье, а затем — снова
неудовлетворение, и в новых условиях возникают новые искания и новый опыт. И мы
видим, как этот деятельный опыт захватывает все более широкие слои: сперва на
мировой сцене действующими лицами были короли и первосвященники, затем —
сильное дворянство, позднее — буржуазия, а теперь на очереди уже толпа, народ, самое
основание человеческой пирамиды.

Глядя извне на исторический процесс, мы не только не видим единства, наоборот, вся эта
борьба стремится как бы к разъединению людей и к противопоставлению их интересов.
Но это — только видимости. Человечество в сущности — едино; несмотря на все видимое
разъединение, оно представляет из себя единый живой организм с единой душой и
единым сознанием; и вся работа, совершающаяся внутри этого организма, все его
творческие процессы нужны не только для той отдельной части, в которой эти процессы
творятся в данное время, но и для жизни целого, которое совокупной деятельностью
всего человечества стремится к одной цели и направляется единой волей.

Изучая исторический процесс с его внешней стороны, можно догадываться о значении
отдельных эпох, можно даже определить ближайшие причины тех или иных исторических
событий, но понять общий смысл и истинное значение всей человеческой судьбы лишь по
видимостям так же невозможно, как человеку, не подозревающему о законе причинности
(кармы), невозможно объяснить, почему он родился в той или иной семье, почему он
беден или богат, умен или глуп, почему совершаются именно эти, а не иные события в его
жизни.

Не видя внутренних пружин человеческой эволюции, каждый наблюдатель дает ей
различные объяснения, смотря по тому, на какую из сложных сторон направлено его
знание и внимание: для историка, занятого более всего политикой государств, наиболее
важными моментами будут совсем не те, которые имеют решающее значение для
политика-экономиста, иные объяснения будет давать им философ-позитивист, и иначе
будет понимать те же события человек религиозного сознания.

И все они будут правы со своей частной точки зрения, но охватить всю связь явлений как
нечто целое может только тот, кто осознает человечество как единство, кто видит во всем
историческом процессе единый смысл, направляющий поток земной жизни к единой
цели.

Оккультист, признающий разлитую во всей Вселенной единую Жизнь, утверждает, что
человеческий организм состоит из “бесконечно малых жизней”, строящих его под
воздействием созидающей энергии жизнесилы (праны). Группа таких “бесконечно малых
жизней” образует ту единицу, которая в науке известна под названием органической
клетки; каждая такая клетка является живой сущностью, одушевленной лучом праны;
тело ее состоит из молекул, которые ассимилируются и затем выбрасываются, вдыхаются
и изгоняются, тогда как центральная сущность клетки, ее душа остается неизменной в
этой постоянной смене материи.

Работа клеток в нашем организме, извлечение из крови необходимого им и
отбрасывание ненужного представляет собой чисто физическое сознание. Оно
осуществляется без всякого участия со стороны нашего человеческого сознания. То, что
биологи называют “бессознательной памятью”, есть память именно этой, чисто
физической, сознательности.

Мы чувствуем не то же самое, что чувствуют клетки. Боль от раны ощущается мозговым
сознанием, но сознание клетки ощущает не боль, а потребность как можно скорее
восстановить поврежденные ткани, причем это ее действие остается вне сознания нашего
мозга; точно так же и клетка не подозревает связи своего творчества с
жизнеспособностью всей сложной природы человека.

Смерть физического тела наступает, когда удаление из него жизненной энергии (праны),
направлявшей “бесконечно малые жизни”, дает им свободу идти каждой своим путем.
Тогда “бесконечно малые жизни”, не связанные более между собой единством цели,
рассыпаются, и наступает то, что мы называем разложением. Тело становится
круговоротом анархии никем не управляемых “бесконечно малых жизней”, и его форма,
бывшая результатом их планомерного соотношения, разрушается.

Если мы сравним отдельного человека, не осознающего своей связи с остальным
человечеством, с такой клеткой внутри человеческого организма, мы будем иметь
приблизительно верное представление о деятельной роли каждой воплощенной
личности по отношению к общечеловеческому творчеству. Своей личной деятельностью
люди строят общечеловеческий организм, являясь то мускульными, то жировыми
клетками, то нервными и мозговыми, сообразно с характером своей деятельности.
Продолжая аналогию, можно найти внутри нашего организма примеры всевозможных
явлений, творящихся и на мировой сцене. Например, внутри нашего тела совершаются
такие же братоубийственные войны, как и среди различных народов: армия одних
бактерий, имеющих тенденцию разрушать человеческий организм, набрасывается на
другие, которые защищают его неприкосновенность, и между ними разыгрываются
ожесточенные битвы, напоминающие франко-прусскую кампанию. Обе
микроскопические рати имеют свое собственное сознание, не поднимающееся до
сознания самого человека, в недрах которого происходит эта борьба, и все же они
работают в нем и для него [1] , хотя и не подозревают об этом.

И нетрудно представить себе, до чего поднялось бы сознание этих микробов, как
беспредельно расширились бы их горизонты, если бы они в один прекрасный день
узнали, что они являются живыми звеньями в цепи глубоко важных явлений, участниками
в созидании жилища бессмертного человеческого духа.

Такой же подъем и расширение сознания совершится неизбежно в умах тех личностей,
которые уверены, что действуют за свой счет, когда их озарит сознание, что их работа и
опыт необходимы для всего человечества.

Посмотрите с этой новой точки зрения на задачи, осуществляемые различными
народами, одними — неудачно, другими — посредственно, а иными — в совершенстве. В
последнем случае становится уже совершенно ясным, что народ работал не для себя
одного, а для всего человечества.

Возьмем хотя бы задачу Древней Греции — провести через сознание гармоническую
красоту форм, на ее миссию — заставить “облик бессмертия провидеть в смертных
чертах”.

Кто был в современной Греции, тот видел, как далеко отлетел от нее светлый гений
древней Эллады, какая глубоко прозаическая жизнь ежечасной борьбы из-за куска хлеба
и всевозможных ухищрений торгашества водворилась на развалинах древних святилищ,
где юное человечество в дерзко-смелой отваге бросало вызов богам и упивалось
титанической борьбой с Олимпом. Та же рама, те же бледно-лиловые холмы как бы тают
в яркой синеве Эгейского моря, так же пламенно дышит юное небо в прорезях
одухотворенных колонн Акрополя, так же нежно “разливается на мраморе юным
румянцем заря”…

Но где светлый дух героической Эллады? Где ее орфические гимны, которым сама
природа внимала, затаив дыхание, где властительная тайна ее мистерий? Где ее гений?
Его нет в Греции, он растворился в душе всего человечества, он вызвал к жизни век
Возрождения, он воплотился в живописи и скульптуре, он вдохновлял благороднейшие
умы, он не переставал светить в мировой поэзии.

То же и с древним Римом. Где его душа? Гораздо менее на его холмах, нежели в наших
парламентах, думах, скупщинах, меджелисах. Каждое творчество, удачно доведенное до
конца тем или другим народом, принадлежит всему человечеству, растворяется в
сознании общем, для всей великой человеческой семьи, и воскресает снова при новых
условиях и на новых ступенях сознания.

Кто же не знает, что народное творчество оставляет следы в общечеловеческом сознании,
могут сказать некоторые из моих читателей.

Если это и знают, отвечу я, то каким-то мертвым знанием, отвлеченным от жизни,
неспособным — как должно бы истинное знание — отражаться в их действиях,
одухотворять самую жизнь.

Мы вообще очень бесцеремонно обращаемся со словом знание. Знание должно пройти
через весь сложный внутренний мир человека, отчеканиться в сознании,
проникнуться живой силой чувства, пройти через творчество воли, и только тогда
это будет истинное, живое знание. А мы сплошь и рядом называем знанием чужие
мысли, пронесшиеся через наш мозг, не задевшие наше сердце и нисколько не
повлиявшие на нашу волю, и так как мысли эти не связаны органически с нашим
внутренним содержанием, то в нашем сознании и появляется хаос, резкие противоречия,
постоянные компромиссы.

Разве не глубокое противоречие — говорить о Вселенской Церкви, о Царствии Божием на
земле и в то же время разделять человечество величайшим внутренним разъединением
на две части: на усыновленных Богом христиан и на миллионы отверженных, лишенных
Его благодати?

Если бы истинное знание человеческого единства действительно проникло в сознание
руководителей народов, разве был бы возможен узкий национальный эгоизм,
самовольно провозглашающий на своем знамени: “Германия только для немцев”,
“Англия только для англичан”, что в переводе на человеческие понятия означает: немцам
или англичанам позволяется убивать, обижать, отнимать земли, заставлять силой делать
других то, что эти другие вовсе не хотят делать, если все эти преступления совершаются
для “блага отечества”. Не говоря уже о том человеконенавистничестве, которое способно
призывать к насилию над своими ближними только потому, что у этих ближних иное
прошлое и иная вера в Бога.

Может ли быть знание единства человечества, преемственности его гения,
непрерывности его сознания у людей, которые, забывая или совсем не зная о великой
культурной работе древнего Востока, презрительно третируют как низших существ
потомков древних просветителей нашей арийской расы, как это делают англичане в
Индии?

Или когда люди, считающие себя просвещенными, допускают возмутительную травлю
беззащитных евреев, забывая, что древние евреи выполнили величайшую из миссий,
когда-либо выпадавших на долю одного народа, — удержать и сохранить идею единого
Бога для всех арийских народов в труднейшую переходную эпоху человеческой
эволюции, и что те же евреи дали земное тело для нашего спасителя Иисуса Христа.
И это допускают те самые люди, которые чтут как величайшую святыню и сохраняют на
священных алтарях своих храмов священное писание тех же евреев и которые должны
были бы знать, если они действительно люди просвещенные, что в распятии Христа были
повинны сильные в те времена религиозно-политические партии фарисеев и саддукеев
(представители еврейского священства), которые хотели удержать свое влияние,
подрывавшееся Христовой проповедью духовной свободы и бескорыстной любви.
Если мы захотим отдать себе отчет в том, какие черты делают для нас облик
человека светлым и вдохновляющим, то совесть безошибочно подскажет нам, что
только те черты, которые говорят об отсутствии эгоизма, о самопожертвовании, о
воплощении высокого идеала. То же относится и к целым народам. Какие страницы в
человеческой истории вызывали откровенный энтузиазм? Уж, конечно, не Марсово поле,
не Wacht am Rhein, не торжествующее великолепие империализма. Все это мишура и
может очаровать лишь физическое воображение.

Вызывает энтузиазм то, что ведет к общечеловеческому благу, к водворению не условной,
а вечной Правды на земле, к совершенству и красоте божественной природы человека, а
не к торжеству его звериной природы.

Вот почему французская революция пронеслась таким светлым благовестом по всему
миру. Как ни была она искажена и греховна в своем исполнении, она выставила на своем
знамени не “права французов XVIII века”, а права человека, она выбрала своим лозунгом
не эгоистические интересы одного французского народа, а общечеловеческое братство,
равенство и свободу. И в этом была вся тайна ее обаяния.

Только всеобщее, мировое, имеющее цену для всех времен и для всех народов зажигает
истинный энтузиазм в наших сердцах, и только сердце, способное загореться любовью ко
всему Божиему миру, и близкому и дальнему, обладает ясновидением; оно одно
чувствует, что все человеческое едино и что только в сознательном единстве может оно
осуществить Царство Божие на земле.

Помнит ли кто-либо из моих читателей удивительный момент в русском самосознании,
который по глубине своего мистического значения имеет мало себе равных? Я говорю о
том единодушном энтузиазме, который удалось вызвать Достоевскому своей речью на
Пушкинском московском торжестве, когда он заговорил о русском человеке как о
“всечеловеке”, который принял в свою .душу творчество всех западных народов и так
возлюбил красоту этого творчества, что она стала для него ближе и дороже, нежели для
самих творцов… И что если он возжаждет осуществить правду Божию на земле, то
непременно для всех, никого не исключая, всех соединив в своем понимании и любви.
И для другого выразителя русской народной души, Л. Н. Толстого, патриотизм
совершенно непонятен в смысле национального эгоизма и национальной узости, и не
вследствие ли этой великодушной широты его души, способной отзываться на
всечеловеческое, он стал так дорог для всего мира?

И для Достоевского, и для Толстого, а также и для Владимира Соловьева патриотизм
заключается не в том, чтобы во имя русских интересов давить других, а в том, чтобы
служить этим другим, стараясь приблизить для всех торжество правды на земле.
Вспоминается и еще один из наших наиболее чутких писателей. У Щедрина, в его
страдальческом сарказме, полном невыплаканных слез, встречаются такие же
вспышки нашей русской особенности: стремиться к вечному и абсолютному, не придавая
цены доступному и условному. Его незабываемый диалог между благовоспитанным и
причесанным мальчиком “в штанах” и русским мальчиком “без штанов”, растрепанным
и несуразным, имеет тот же смысл: не может условная земная культура удовлетворить
душу, жаждущую абсолютной правды, и за такую культуру не следует отдавать свободы
своей души.

И русские социалисты — я подразумеваю не переводчиков Маркса, а творцов
оригинальных русских идей — направляют все свое внимание не на производство и
накопление, которые вызывают жадность и эгоизм, а на справедливое распределение, не
на борьбу и конкуренцию, а на согласование интересов и на взаимопомощь. Князь
Кропоткин в своей книге “Взаимопомощь у животных и людей” опровергает
укоренившееся в Европе представление о выживании наиболее сильного, хищного и
жестокого. Книга эта доказывает, что в мире животных наибольшими шансами на
сохранение жизни обладают не те, которые снабжены самыми страшными зубами и
когтями, а те, которые живут в тесном содружестве, заботясь об общей безопасности и
поддерживая друг друга. Тот же вывод он делает и для людского общежития.
Общественный строй, наиболее согласующийся с требованиями просвещенной этики,
является в то же время и наиболее мудрой из всех земных политик; находясь в гармонии
с законами Духа и с Волею Бога, такая политика служит жизни, прогрессу, поднятию
сознания и очеловечиванию народов.

______________________________________
[1] Для нашей арийской расы “созидатели” берут верх в течение первых 35 лет жизни,
затем наступает равновесие, а позднее начинают преобладать “разрушители”, которые
приводят наше тело к постепенному разрушению тогда, когда весь необходимый для этого воплощения опыт уже собран и дальнейшее проживание на Земле было бы излишней тратой энергии.
 
МилаДата: Понедельник, 12.11.2018, 03:03 | Сообщение # 5
Группа: Админ Общины
Сообщений: 8307
Статус: Offline
Часть IV. Идеалы Востока и Запада


Современная мысль стоит на рубеже: она накануне перехода на новую ступень сознания,
на которой радикально изменятся наши взгляды на самые коренные вопросы
человеческого бытия.

В прошлом письме мы говорили об историческом процессе. Рассматривая его со стороны
культурного творчества, можно подметить одно и то же повторяющееся явление:
направление, в котором идет творчество данной эпохи у родственных народов,
развивается по определенной линии до известного момента, а затем наступает перерыв,
требуется приток новой энергии, воздействие извне иных оживотворяющих сил. Иначе
исторический рассвет сменяется перезрелостью и начинается медленное увядание.
По-видимому, внутренний рост культурного творчества идет по одному и тому же
направлению без перерыва до тех пор, пока не завершится скрытая под его внешним
покровом мировая задача, нужная для всего человечества, после чего дальнейший рост
по тем же линиям становится уже невозможным; чтобы жить далее, созревшая культура
должна переменить направление и затем, оплодотворенная новыми импульсами,
возобновить свое движение уже по новым линиям.

Так было при переходе римской культуры, которая подготовила формы для европейской
гражданской общественности, в культуру христианскую. То же явление повторилось в
конце XIV столетия, когда, в так называемую эпоху Возрождения, влияние античных идей
и образцов древнегреческого искусства дало новое направление средневековому
творчеству, которому без этого оживотворяющего притока грозило омертвение в области
науки и искусства и опасное одичание нравов.

По всем признакам, наше современное европейское творчество подходит к такому же
кризису, когда дальнейшее его развитие по прежним линиям может привести уже не к
прогрессу, а к увяданию. Как и во все эпохи подобных кризисов, когда прежнее уже
заканчивается, а новое еще не выявилось, наша эпоха отмечена всеобщим
неудовлетворением, жадным исканием новых путей и новых светочей.

По-видимому, народное творчество полно свежей энергии и внутреннего значения лишь
до тех пор, пока осуществляются исторические задачи, нужные для всех; но когда
творчество уже вылилось в определенные формы и еще недавно зажигавшие задачи
перестают вдохновлять, это — ясный признак того, что идти далее по прежним линиям
уже бесполезно; необходимо искать новые пути и переходить на них, ибо жизнь не может
остановиться, а если ее искусственно задерживают из экономических целей, то она или
опрокидывает поставленные препятствия, или начинает пробивать новое русло, оставляя
упорствующих вне своего живого течения.

Но, могут мне возразить, в европейском творчестве еще так много энергии, еще так много
незаконченного, и перед ним стоит еще столько задач.

Относительно энергии можно согласиться; но куда уходит вся эта энергия? На
непрестанную борьбу общественных классов и народов, на удержание за собой
привилегированных мест, на стремление поработить более слабых и за счет
порабощенных развивать свои безудержно растущие эгоистические потребности.
Не будем обманывать себя: несмотря на весь блеск нашей цивилизации, несмотря на
высокое развитие позитивной науки, народы Востока имеют полное право считать нас
варварами за наш личный и национальный эгоизм, за наше неуважение к чужой жизни, за
наше попирание чужих прав, за полное несоответствие наших идеалов и нашей
действительности, за внутреннее противоречие между заветами нашей религии и
нашими проявлениями, за наши хищные вожделения, которые так ярко сказываются в
картинах с ног до головы вооруженных европейских народов, вожди которых зорко
подстерегают минуту, чтобы броситься на соседа и, подобно хищным зверям, начать
терзать друг друга.

Верно и то, что многие из социальных задач западной Европы еще не получили своего
завершения. Но линии, по которым должно пойти их завершение, обозначились уже
достаточно ясно, чтобы безошибочно предсказать, куда мы придем, если наша
общественная жизнь будет развиваться в прежнем направлении.

Если жизненная энергия европейского Запада по-прежнему будет полностью направлена
только на внешнюю культуру, а культура внутренняя будет оставаться в пренебрежении,
то все его инстинкты, склоняющие людей к борьбе, к конкуренции, к эксплуатации
сильного слабым, перенесутся с личностей на общественные классы, личный эгоизм
претворится в эгоизм общественный, и, получив санкцию закона и опираясь на
большинство, он неминуемо поведет жизненное творчество сперва к оскудению, а затем
и к полному вырождению.

Венгерский поэт Мадач написал в начале шестидесятых годов прошлого столетия
интересную пьесу под названием “Трагедия человека”, которую мне не удалось увидеть
ни на одной из европейских сцен. В ряде картин автор проводит перед зрителями
отдельные эпизоды из человеческой эволюции. Изгнанный из рая Адам, выведенный из
райского блаженства и неведения Люцифером, засыпает и видит себя воплощенным в
различных эпохах: то он египетский фараон, строящий пирамиды, то древнегреческий
герой Мильтиад, предаваемый смерти тем самым народом, которому он только что
вернул свободу; то римский патриций времен упадка, принимающий участие в оргии,
страшной по своему внутреннему мраку и внешнему цинизму; то средневековый
Танкред, возвращающийся из крестовых походов для того, чтобы перенести одно из
самых тяжких разочарований — разлуку с любимой женщиной, которая, несмотря на
любовь к нему, все же уходит в монастырь; далее он — то Кеплер, то Дантон, погибающий
на эшафоте, а затем он появляется в виде лондонского горожанина в темные времена
трущоб и наконец — в виде умирающего эскимоса. Но из всех проходящих перед
зрителем картин, рисующих ошибки, падения и безумства человека на различных
ступенях его многотрудного пути, самое жуткое впечатление производит восьмая
картина, изображающая торжество европейского социализма, проведенного по строгим
линиям научного материализма и внешнего формального равенства.

На сцене фаланстер, и в нем разные хитрые машины и обезличенные человеческие
фигуры в одинаковых, напоминающих каторгу, костюмах, без личного имени, под
номерами, руководимые во всех подробностях своей жизни последним словом науки.
Главное действующее лицо, не то администратор, не то врач, измеряя черепные кости
мальчика, находит, что они не подходят под установленный образец, и приговаривает не
пожелавшего подчиниться общим правилам к смерти.

Картина эта служит яркой иллюстрацией той мысли, что жизнь не терпит одностороннего
развития и принимает уродливые формы, когда средство превращается в цель и начинает
служить препятствием для свободного роста человека.

Внешняя культура должна быть лишь средством для выражения культуры внутренней;
красоте и утонченности форм должны соответствовать красота и утонченность
внутреннего содержания.

Это — неоспоримая истина, а между тем европейцы сделали из внешней культуры цель
всех своих стремлений и, подгоняя все свои понятия к возвеличению собственного идола,
пришли к совершенно неверному выводу, будто, совершенствуя формы, они в то же
время усовершенствуют и содержание.

Но это не верно; самая совершенная форма может служить не добру, а злу, если она не
одухотворена внутренней красотой и не приведена в согласие с требованиями высшей
правды.

Могучим противодействием для нашей европейской односторонности, опасные
последствия которой будут все более увеличиваться, могло бы служить внимательное
изучение иных верований и идеалов, освещающих жизненные задачи с совершенно
других сторон, нежели освещаем их мы.

Если мы возьмем два типа творчества, наиболее различные по своему характеру:
творчество древнего Востока, когда оно было в своем апогее, и творчество европейского
Запада в его современном состоянии — мы без труда сможем уловить то, что можно было
бы назвать “разделением труда” в огромном масштабе.

Созерцательный Восток устремлял свою творческую силу на внутреннее делание; отсюда
его совершенные психологические методы, его высокоразвитая этика, его утонченная
духовная культура и отсюда же его сравнительное равнодушие к земным задачам.
Деятельный Запад выполнял совершенно иную задачу: он проводил свое творчество
через земные формы, создавал высокую материальную культуру, которая и отвлекала все
его силы и внимание на внешнее делание; отсюда совершенство его научного анализа,
богатство его технических завоеваний, детальная разработанность его правовых и
экономических отношений и отсюда же его оторванность от невидимого духовного мира.
Я не могу взять на себя смелость дать моим читателям основательный анализ духовного
творчества древнего Востока; мне хотелось лишь указать на то, какое богатство духовных
сокровищ, какой обильный родник новых идей и высоких вдохновений могло бы
почерпнуть европейское сознание из глубин этого духовного творчества, если бы оно
сделалось для нас предметом внимательного и любовного изучения.

Обратимся к древней Индии, которая может служить наиболее ярким образцом
миросозерцания древнего Востока. Чем отличаются ее верования от западного
миросозерцания?

Во-первых, сознанием единства Вселенной. Религиозное сознание древней Индии было
до того проникнуто единством, что, глядя на окружающий мир, древний индус выражал
свое отношение к нему в словах: Tat twam asi, или это — ты, то есть ты связан со
Вселенной такими бесчисленными нитями, твое я так переплетено со вселенским Я, что
нет границы между тобою и миром. В сознании древней Индии вся мировая жизнь
представляет собой цепь явлений, в которой каждое звено соединено с другими
звеньями неразрывной внутренней связью.

Благодаря этому яркому сознанию единства, миросозерцание древней Индии являлось
живым осуществлением того научно-религиозного синтеза, которого так страстно ищет
западноевропейское расколовшееся сознание. Индийское сознание обнимало в
стройном единстве весь круговорот человеческой жизни — как личной, семейной,
общественной и государственной, так и посмертную эволюцию человека в невидимых
мирах. Для индуса явления видимого мира были лишь результатами, лишь проявлениями
жизни в невидимых мирах, их отражениями в мире материи.

Но, несмотря на всю разницу древневосточного и современного западноевропейского
миропонимания, и в том и в другом есть одно общее понятие, которое является как бы
мостом, переброшенным через тысячелетия, отделяющие истоки арийской мысли от ее
современного течения: это — учение об эволюции. Разница только в том, что в
европейском сознании учение это возникло лишь в середине прошлого столетия и
охватывает лишь круг внешних явлений, тогда как древний Восток исповедовал его в
глубочайшей древности и с большей последовательностью подчинял законам эволюции
не только явления физической жизни, но и невидимые явления жизни духа.
Второе. Из этого сознания единства вытекало совершенно иное отношение ко всей судьбе
земного мира. Древние индусы рассматривали ее в неразрывной связи с деятельностью
высших божественных Сущностей, которые служат посредствующей иерархией между
ограниченным человеком и Логосом нашей планетной системы. В представлении индуса
судьба народа складывается под воздействием этих высших Сущностей, которые дают
человеческой деятельности то или иное направление во имя отдаленных благих целей,
ускользающих от ограниченного сознания человека.

Из того же источника исходят и все представления древнего Востока о земной власти.
Убеждение в том, что высший носитель власти имеет связь с невидимым миром,
вызывало представление о чрезвычайно высоком нравственном уровне земного
властителя, который должен был всецело отвечать за благоденствие своих подданных.
Так, Конфуций, спрошенный одним царем, почему развелось так много воров в его земле,
ответил: “Если бы ты, о царь, жил честно и справедливо, не было бы воров в твоем
царстве”. Через все древние законы Индии красной нитью проходит ответственность всех
представителей власти за счастье, здоровье и благосостояние народов, которыми они
управляли. Отсюда происходит множество указаний в древней индусской литературе на
то, как нелегко было доставать начальников и настолько их деятельность была
ответственна и трудна.

За властителем в древней Индии стояло нечто, носившее в законодательстве Ману
название Данда, что вернее всего перевести словом Правосудие, которое зорко следило
за его действиями и требовало от него полного бескорыстия и безусловной
справедливости.

Чтобы осуществление такого высокого нравственного уровня царей и правителей
древнего Востока стало понятным, необходимо прибавить, что, согласно эзотерическим
указаниям, все они были посвященными в религиозные мистерии. Но для того чтобы быть
допущенным к посвящению, необходимо было пройти через строгую школу
нравственной дисциплины, которая развивала дух терпимости и самообладания, строгое
чувство ответственности и отречение от всех личных интересов. Правитель был в то же
время и мудрецом, понимающим внутренний смысл явлений и связь этих явлений с
прошлым и будущим управляемого им народа.

Любопытно сравнить эту идею сосредоточения власти в руках наиболее мудрого с
западноевропейским идеалом народовластия. Каковы будут последствия полного
проведения в жизнь этого идеала, можно отчасти судить по тем результатам, которые уже
начинают обнаруживаться в стране, где народовластие осуществлено в наибольшей
полноте. Я говорю об Австралии и вспоминаю речь австралийского министра земледелия
Суинбурна, который выразил сетования наиболее образованных людей своей страны в
таких словах[1]: “Австралия — одна из богатейших стран мира; она осуществила вполне
принцип демократии, ее жители обладают самыми широкими правами, а между тем мы
отстаем от других стран и в деле воспитания, и в постановке образования, и в других
важных отделах общественной жизни. Возьмем школы; все они в руках самого народа, но
они ведутся отвратительно; народ гораздо меньше думает о здоровом воспитании
молодого поколения, нежели об аристократическом правительстве. Точно так же мы
относимся и к нашим преступникам, к сумасшедшим, которые переполняют
сумасшедшие дома, и к нашим бедным. Никогда люди не нуждались так сильно в
мудрости, как нуждаемся мы теперь. Да, в мудрости. В этом вся трудность. Как найти ее и
каким образом водворить ее на место власти?” В признании этом ярко сказалась та
истина, что самые высокие общественные формы без внутренней культуры и до конца
проведенное равноправие — если при этом власть отдается не самым мудрым и
нравственным, а наиболее покладистым, — вовсе не обеспечивают истинного прогресса.

Третье. Следующей особенностью древнего Востока является высокое развитие идеи
Долга. Но для древнего индуса эта идея — на санскрите Дхарма — выражала гораздо
больше, нежели наше понятие о долге. Для него она означала необходимость познать
свое место в мировой эволюции и выполнять все обязанности, налагаемые долгом, как
можно совершеннее. Индус знал, что все его будущее развитие находится в полной
зависимости от того, будут ли им выполнены все его обязательства, и знал, что если он их
не выполнит, то никакое движение вперед для него невозможно. Долг по отношению к
старшим, долг к равным, долг к низшим, долг относительно животных — вся жизнь
древнего индуса была насквозь проникнута сознанием долга, ему и в голову не
приходило оправдываться тем, что кто-то другой нарушил свой долг. Отсюда кроткое и
терпеливое настроение индийского народа, резко отличающееся от боевого настроения
западноевропейских народов, у которых столь ярко сознание своих прав и столь
призрачна идея долга.

Четвертое. Отсюда же вытекает и другое чрезвычайно важное различие восточных и
западных идеалов. Восточный кодекс нравственности никогда не поставит одного и того
же требования младенцу и зрелому мужу, человеку неразвитому и человеку ученому.
На Востоке класс воинов имеет свой нравственный идеал, отличный от идеалов
брахманов, точно так же нравственный идеал купца будет отличаться от идеала
крестьянина и так далее. От слуги требуется лишь послушание, честность и усердное
служение, и других требований ему уже не поставят; но эти требования он должен
выполнять в совершенстве. Таким образом, каждой ступени эволюции соответствуют свои
требования нравственности, и по мере того как человек (воплощаясь снова и снова)
поднимается на высшие ступени, растут и предъявляемые к нему требования.

На Востоке не было разногласия между религией и знанием; там мудрость законодателей
не противоречит религиозным началам, а наоборот, насквозь проникнута ими. На Западе
высокий нравственный идеал Христа не только не входит в соображение государственных
людей и законодателей, а наоборот, откровенно признается неприменимым к жизни. И
это до такой степени, что лондонский епископ нашел возможным произнести следующие
знаменательные слова: “Если бы один из современных народов взял за основу своего
поведения Нагорную Проповедь, он был бы обречен на неизбежную гибель”.[2]

Пятое. Идеал простоты в жизни, идеал добровольной бедности. На Востоке богатство
никогда не пользовалось особым почетом; наоборот, скопление богатства
предоставлялось лишь третьей касте, а у двух высших каст были иные задачи. Правда, у
владетельных князей Индии можно увидеть много драгоценностей, и общественное
служение их обставлено пышным великолепием, но это относится лишь к торжественным
выходам. Домашняя жизнь раджей и правителей чрезвычайно проста и мало чем
отличается от жизни простого народа.

Что же касается касты брахманов, то есть учителей народа, то для них богатство было бы
не только не почетно, а наоборот, послужило бы большим укором.

Величайшим почитанием пользуются в Индии не только бедные, но и ученые брахманы,
перед которыми и раджа, и богач почтительно склоняются до земли. Этот простой строй
жизни вырабатывает благородную простоту нравов в высших классах, доступную и для
простого народа. Все путешественники и все, кто жил в Индии, единодушно утверждают,
что индусы отличаются изящной выдержанностью и благородным самообладанием, и
самый бедный крестьянин производит впечатление человека воспитанного и сознающего
свое человеческое достоинство.

Наша европейская жизнь, наоборот, все более усложняется, а загромождающие ее
бесчисленные предметы показной и безвкусной роскоши грозят совсем изгнать из нашего
быта истинную красоту с ее благородной простотой.

Мое письмо подошло к концу. В нем лишь слегка намечены главные черты восточных
идеалов, но уже и эти черты говорят о том, каким неисчерпаемым источником новых
идей и вдохновений мог бы послужить для современного европейского сознания научно-
религиозный синтез древнего Востока.

Но из этого не следует, что мы должны насаждать восточные верования на нашу
европейскую почву. Как в средние века возрождение античных идей и античной красоты
послужило лишь освобождению христианской культуры от мрачного фанатизма и узкой
нетерпимости, так и возрождение древней Индии может лишь возвеличить европейскую
культуру, влив в нее элемент духовности, освободив понятия современных христиан от
мертвящего материализма и осветив новым светом еще не разрешенные проблемы
личной и общественной жизни.

Когда знаешь, что человечество едино и что его творчество во все века и во всех частях
земного шара является лишь проявлением различных сторон его сознания, всякое
соперничество и желание возвеличить свои верования за счет чужих исчезает. И мечта о
едином стаде и едином Пастыре перестает быть мечтою и становится твердой
уверенностью.

_______________________________
[1] Письмо это было написано в январе 1908 года.
[2] Слова эти употребляются в одной из лекций А. Безант, прочитанных ею в Лондоне.
 
МилаДата: Понедельник, 12.11.2018, 03:05 | Сообщение # 6
Группа: Админ Общины
Сообщений: 8307
Статус: Offline
Часть V. Путь Выступления и Путь Возврата


Признак низшей природы человека есть стремление брать, признак высшей природы —
стремление отдавать.

В прошлом письме мы упоминали, что одна из точек соприкосновения, как бы мост,
переброшенный через пропасть веков и соединяющий древнее восточное
миросозерцание с современным западноевропейским, — это учение об эволюции. Но в
то время как на Западе учение это остается научной абстракцией, совершенно чуждой
общественной этике, и приходит на ум образованному европейцу разве когда он
вспоминает о своем проблематическом родстве с обезьяной, в древнем Востоке учение
это пронизывало всю жизнь сверху донизу и служило руководящей нитью к устроению
общественного и государственного быта. На идее эволюции основано и все учение о
перевоплощении, и вся этика древнего Востока, проникнутая духом красоты и терпения,
духом самоотречения и сострадания.

Воспитывая сознание на уверенности в том, что каждый человек проходит все ступени
развития одну за другой, что там, где сейчас стоит мой темный и падший брат, в прошлом
стоял и я, что туда, где, сияя праведностью, стоит святой, в будущем смогу подняться и я,
— этой уверенностью древнее миросозерцание в самом корне подрывало человеческий
эгоизм, оно вело человека всею силою логики и всеми инстинктами его высшей природы
к единству, к солидарности, к чувству ответственности каждого за всех и всех за каждого.
Указывая каждому на его место в мироздании, оно выдвигало перед человеком его
Дхарму, долг его жизни: “Ты стоишь здесь, а не в другом месте, — говорила ему Дхарма,
— потому что должен выполнить именно эту задачу. Ты не должен уклоняться от ее
выполнения, чтобы не нарушилась гармония целого, и если ты, часть этого целого,
будешь действовать дурно, то и целое придет в расстройство”.

Как не похоже это глубокое сознание единства жизни и нравственной ответственности на
наше европейское поверхностное сознание, ведущее к эгоизму, к обособлению и
одиночеству… “Apreres moi ie deluge” [1] могло сложиться только там, где всякая связь с
остальным миром утеряна, где все жизненные счеты человека заканчиваются на его
могиле.

Идеал древнего Востока очень высок. Как же рисуют восточные учения достижение этого
идеала?

На заре своего земного существования человек жадно захватывает для себя все, что
может захватить, все, чего требует его пробужденная жажда жизни. Жизненные уроки его
начались. Он вступил на Pravritti Marga — на “Путь Выступления”, как называли древние
индусы начало эволюционного пути человечества. На этом начальном пути человек
отождествляет себя с формой, со своим временным телесным бытием, и это необходимо,
потому что грубые, страстные, резкие прикосновения извне одни только и в состоянии
разбудить дремлющее сознание первобытного человека, разжечь в яркое пламя глубоко
скрытый огонь жизни.

Чтобы почувствовать отчетливо свое обособленное бытие, свое я, свою самость, нужно,
чтобы ярко ощущались те тесные границы, куда заключена та часть общей Жизни,
которую мы ощущаем как свою личность.

Эгоизм и есть ограничение Жизни, втеснение ее в узкие грани. В начале пути эгоизм
человека — чисто личный. Но настает момент на “Пути Выступления”, когда душа как бы
останавливается в своем жадном стремлении к захвату и внутри нее возникает вопрос:
“Почему все только для меня? Другие нуждаются не менее, чем я”. Это важный момент
зарождения общественной этики.

Первая часть “Пути Выступления” пройдена. Человек начинает жить более расширенной
жизнью своего племени, своего народа, он начинает признавать свою ответственность
перед обществом; раздвинувшиеся границы его жизни включают в себя новые опыты,
новые переживания, новые уроки совести. Сознание человека выросло; совесть его
развилась и утончилась.

Но и на этом расширившемся эволюционном пути человек все еще стремится брать для
себя, для своей семьи и для своего народа как можно больше даров от природы и от
людей, и это продолжается до тех пор, пока душа его не возьмет всего, что можно взять
извне, пока она не насытится и больше брать уже не захочет.

Pravritti Marga закончилась. Эволюционный путь поворачивает назад, и человек вступает
на Nivritti Marga — на “Путь Возврата”. На этом пути кончается желание брать, возникает
столь же повелительная потребность отдать все, “до последнего кодранта”, все, что
человек взял у мира, у природы и у людей. Без такого возврата не может быть
восстановлено нарушенное равновесие, не может осуществиться справедливость, на
которой держатся все миры.

Если мы поднимемся на вершину горы и окинем взором весь эволюционный путь
человека, мы увидим, как его жизнь-сознание постепенно расширялась, как она вмещала
в себя все больший и больший круг переживаний, пока наконец, разбив границы своего
личного я, сознание его не слилось с единой Жизнью, с единым Я… Тогда только
начинается для него истинная духовная жизнь, жизнь неистощимой полноты и
неугасимого света. Ибо высшая радость доступна только для разбившего свой эгоизм, для
перенесшего центр сознания с личной жизни на жизнь сверхличную. Когда это
совершится, безграничные духовные радости сделаются доступными для той же души,
которая при начале своего выступления на Pravritti Marga испытывала одни лишь
плотские наслаждения.

Светлость праведника, ясность его взора, тишина его настроения происходят оттого, что
между его я и остальным миром пали все преграды, кончилась его ограниченность,
которая и есть несовершенство, вызывающее страдание, и волна великой общей жизни
свободно влилась в его душу.

В тяжелое время, которое выпало на нашу долю, когда вместе с обветшалыми формами
жизни расшатывается и нервная система людей, когда тоска неверия и утерянного смысла
жизни начинает уже вызывать самую страшную из всех эпидемий — заразу самоубийства,
каким сильным противоядием могла бы служить полная духовной красоты этика
древнего Востока с ее стремлением к единству, с ее ярким чувством долга, с ее глубоким
сознанием того, что каждая отдельная жизнь должна участвовать в общей жизни как ее
ответственная часть.

Если бы мы прониклись таким настроением, то каким благим смыслом осветились бы для
нас глубокие и таинственные слова Божественного Учителя: “Сберегший душу свою
потеряет ее, а потерявший душу свою ради Меня сбережет ее”. (Матф., X: 39).

_________________________
[1] После нас хоть потоп.
 
МилаДата: Четверг, 15.11.2018, 01:10 | Сообщение # 7
Группа: Админ Общины
Сообщений: 8307
Статус: Offline

Часть VI. Необходимость внутренней культуры


Истинное просвещение достигается внутренней культурой, развитием совести, которая
одна дает верное направление приобретенным знаниям. Без такой культуры знания не
только не улучшают, а могут даже ухудшить человека, ибо, не изменяя его внутренне, они
дают ему могучее орудие для достижения эгоистических целей и для удовлетворения
личных страстей.

Когда у нас на Западе говорят о Мудрости, чаще всего является представление о
бесстрастном философе или даже об отжившей старости. А между тем Мудрость —
ступень сознания, через которую со временем пройдет все выросшее человечество.
Ступень эта достигается тогда, когда ярко освещенный, остро переживаемый круг личного
опыта, личных чувств и ощущений все более расширяется и развивающееся внутреннее
зрение человека делает его способным различать те мириады невидимых нитей, которые
соединяют освещенное поле его личных переживаний с жизнью остального мира.

Представим себе могучий дуб; вначале он был той идеальной точкой внутри желудя,
невидимой и невесомой, которую вернее всего назвать идеей; но в этой идее заключался
весь дуб со своей сложной красотой. Чтобы осуществилась эта идея, потребовались
мириады веществ, множество сил, взятых из почвы, воды, воздуха и от солнца.
Попробуем погасить в своем воображении солнце, уничтожить почву и влагу — и дуб
исчезнет, он станет невозможен, как и вся природа, которая может существовать только в
совершенном единстве всего мироздания, в глубочайшей зависимости каждой отдельной
формы жизни и всего Целого.

То же можно сказать и о разумной человеческой душе: она стоит лицом к лицу с
объективным миром и вбирает в себя все, что в состоянии взять и от земли, и от неба, и от
великой человеческой семьи со всеми многообразными культурами различных веков и
народов. Все это душа вбирает в себя, как дуб вбирает элементы земли, воздуха и солнца,
и нет в человеке ничего, ни единого атома, физического или духовного, которого он не
получил бы от мира. Он все взял от мира и должен все отдать миру. В этом заключена вся
тайна вселенской этики, и на справедливом равновесии между “брать” и “отдавать”
держится вся гармония мироздания.

Мудрость — владеть ключом к пониманию единства Жизни. Но чтобы достигнуть
Мудрости, необходимо пройти через самопознание. Самопознание же вызывает
неминуемую потребность водворить порядок в собственной душе, в ее внутреннем
обиходе, приводит к необходимости душевной культуры.

Появление этой потребности — чрезвычайно важный момент в развитии человечества; и,
может быть, во всем мире нет народа, для которого пробуждение этой потребности так
важно, как для народа русского.

Восхищение вызывает у европейца широта, талантливость, быстрота, с которыми все
схватывается русским умом, и тот же европеец смотрит с глубоким недоумением на
преступную беспечность, с которой русский человек относится и к своей собственной, и к
чужой жизни, к своему земному устроению, к тем подробностям существования, из
которых вырастает красота жизни.

Когда-то меня сильно поразили слова Гейне, если не ошибаюсь, в его “Reisebilder”: “Wenn
ich einen Liflander von unserem Dibitsch und von unserem Russland sprechen hore, ist es mir,
als ob en Hering den Wallfisch fur seinen Landsmann und das Weltmeer fur seine Heimath
hielte”1.

Интуиция поэта могла навести Гейне на мысль о широте русской души, сложившейся на
необъятном просторе русских равнин, где так привольно разгуливать бурям и непогодам,
об ее выкованной в страданиях терпеливой силе, об ее устремлении ввысь, к Вечному. Но
все это пока — непроявленные свойства народной души; истинная их ценность
обнаружится в народном творчестве, которое далеко еще не закончилось.
Весь смысл человеческого существования на земле — в творчестве; все, начиная с недр
матери- земли с ее камнями и металлами и кончая собственной душою, должно пройти
через сознательное творчество человека.

Вся земная жизнь, все прошлые, настоящие и будущие цивилизации, все эти громады
городов, величественные храмы, чудные сады, вся человеческая культура, от мельчайших
ее подробностей до величайших произведений вдохновенного гения, — не более как
средство для того, чтобы проявилось человеческое творчество, и цель совершенно не в
этих внешних формах, а в развитии творческих сил души.

Западный европеец и тот лифляндец, о котором упоминает поэт, несравненно культурнее
русского, но они сотворили из своей культуры “кумира”, они превратили ее из средства в
цель, они готовы отдать за нее все, вплоть до божественного дара свободы своей
собственной души.

Преклоняясь перед ее внешними формами, они забыли, что признак истины, праведной
культуры заключается в том, чтобы жизнь всех становилась легче, благороднее и
красивее; они не хотят видеть, что культура, которая вызывает жестокость и грубость, как
мы это видим в современном мире, которая выращивает индивидуальный народный
эгоизм, явно нарушая законы Духа, что такая культура превращается из источника блага в
источник зла и становится не благословением, а поводом для зависти, вражды и
разъединения.

Но и без культуры великий народ не может существовать. Чтобы выполнить свою
мировую миссию, он должен внести свое в общечеловеческое творчество.

Первая половина исторической жизни русского народа, которая так ярко запечатлелась в
выражении “земля наша велика и обширна, но порядка в ней нет”, заканчивается на
наших глазах. Чтобы продолжать жить исторически и жить хорошо, русский народ должен
водворить праведный порядок в своей великой и обильной земле. Иначе, несмотря на
свои колоссальные размеры, Россия сведется к ничтожеству.

То же самое применимо и к психологии русской души. Как необъятные поля России и
неисчислимые богатства ее природы требуют ухода, просвещенного труда и водворения
хорошего порядка, точно так же необходимо это и для русской души. Мы гордимся нашей
широтой. Мы презираем “мещанство”, нам нравится наша яркость, смелость порывов,
острота переживаний, неожиданные взрывы, жуткая неуравновешенность — то “к
звездам поднятие, то в бездну падение”.

Но пока все это богатство не подчинится контролю воли, не пройдет через
самопонимание и не осуществится в жизненном творчестве, до тех пор оно не столько
служит жизни, сколько мешает жить. Как в роскошном, но неустроенном доме, где все
свалено в хаотическом беспорядке, электрические провода перепутаны, водопроводные
краны не действуют, рояль не настроен и так далее. Не окажется ли гораздо пригоднее
для жизни скромное жилище, в котором все приведено в стройный порядок?

Это сравнение безусловно верно в том отношении, что чем богаче и сложнее душевная
жизнь человека, тем настоятельнее нужны самопознание, внутренняя культура и
приведение всех свойств в гармоническое сочетание.

Психология западных народов создавалась влиянием внешней культуры; творя ее, они
добровольно налагали узду на свою низшую природу. Их культура была одновременно и
школой народного воспитания. Не то у нас. Нашему добровольному участию в культурном
творчестве ставились всевозможные преграды, оттого оно и не воспитывало нас.
На Западе самовоспитание шло извне, от внешнего порядка. Нам же нужно начать
самовоспитание изнутри, создать высокую внутреннюю этику, которая бы направляла
линии нашего внешнего творчества. Это возможно, потому что наша очередь творить
пришла тогда, когда западные народы уже успели выработать огромный исторический
опыт, из которого нам осталось разумно выбирать самое лучшее. Благодаря этому
условию и благодаря особенностям нашей народной психологии, наша историческая
задача могла бы быть совершенно особой, объединяющей все лучшее, что создали
развивавшиеся ранее нас народы.

Но без душевной культуры подобная миссия невыполнима. Наука, разрабатывающая
“культуру души”, на Западе даже и не возникала. Но она всегда существовала на Востоке;
средоточия ее находились в тех оккультных школах, которые во все века помогали
сильным духом подняться на высшую ступень развития, выражавшуюся в душевной
чистоте, в благородстве настроения и в самоотверженной деятельности на пользу всех.
Одна из задач современной теософии — поведать миру методы этих школ высшей
духовной культуры и доказать, что последняя не может существовать без религиозного
сознания. Только религиозное сознание в состоянии преобразить человека и погасить
эгоистические инстинкты его низшей природы.

Раскрытие религиозного сознания неизбежно приводит к:
а) признанию единого духовного начала, скрытого во Вселенной и ясно раскрывающегося
в развитой совести человека;
б) сознанию единства мировой жизни, а следовательно, и братства, взаимопомощи и
взаимной ответственности как категорического требования морали;
в) необходимости нравственного совершенствования.

И если наша передовая интеллигенция стремилась обойтись без религиозного сознания,
то это происходило по недоразумению: она или смешивала религиозное сознание с
церковностью, или же считала его несовместимым с научным мышлением. На самом же
деле можно обладать в высокой степени религиозным сознанием и совершенно не
сходиться с догматическими взглядами, быть глубоко ученым и в то же время глубоко
религиозным человеком. Всегда, когда человек поднимается до героизма, до
самопожертвования, он приближается к религиозному сознанию, хотя бы
интеллектуально он и отрицал Бога.

____________________________________
1 “Когда я слышу лифляндца, говорящего про нашего Дибича и про нашу Россию, мне
кажется, что селедка называет своим соотечественником кита и своей родиной — океан”.
(Цитату привожу по памяти).


Господь твой, живи!
 
МилаДата: Пятница, 16.11.2018, 23:25 | Сообщение # 8
Группа: Админ Общины
Сообщений: 8307
Статус: Offline

Часть VII. Психология русской народной души


В одной своей лекции, касавшейся будущей шестой расы, которая должна появиться на
смену пятой арийской расе, д-р Штайнер1 упоминал о русском народе. Он указывал на
возможность для него великого духовного будущего, основываясь на некоторых чертах
народной психологии, которая отличает его от остальных европейских народов; он
указывал на признаки в нем большей духовности и большей пластичности, нежели у
западных народностей, которые успели как бы закристаллизоваться в своих
национальных особенностях.

Проверить с этой точки зрения психологию русского народа в такое время, как наше,
когда идет полная переделка общественного строя, а будущий строй еще не наметился,
едва ли возможно; но можно — в свете эзотерической идеи — попробовать взглянуть на
прошлую судьбу русского народа. Если его взять как цельный организм, а его
тысячелетнее существование как выражение его внутреннего содержания, мы увидим
нечто поразительное. Со стороны духовной жизни — ясно выраженное стремление к
идеалу и тоска по высшей правде; но лишь только мы перейдем к земной
действительности, к повседневной жизни народа, мы наталкиваемся на такую
трагическую антитезу, какой мир не видывал. Вверху — реяние незримых крыл
духовности, призывающих душу народа к Вечному, а внизу — бедность, грубость,
невежество, апатичное равнодушие каждого к своей личной судьбе и к судьбе своего
ближнего, тысячелетнее добровольно взятое на себя рабство в пользу государства…
Словно за всю историческую жизнь, положенную на то, чтобы создать огромную
империю, народу некогда было подумать о себе, о своем воспитании и об устройстве
жилища, нельзя же считать жилищем беспрестанно выгорающие, покрытые соломой
полутемные избенки стомиллионного русского крестьянства… Смотришь и видишь перед
собой незаполненную бездну между святыней души народной и земной жизнью того же
народа — два полюса без серединного содержания…

История не дает другого такого явления. Все народы вырабатывали постепенно некие
промежуточные ступени, ведущие от жизни стихийной, младенческой к жизни
сознательной, основанной на большем или меньшем равновесии между обязанностями и
правами граждан.

Русское крестьянство и по сей день остается в тех же младенческих условиях жизни,
словно и не желая себе никаких прав взамен тяжелой обязанности, которую оно несет,
поддерживая и защищая огромное государство; и в то же время выразители его
духовного склада создают учения, которые по прогрессивности и высоте задач опережают
самые культурные народы… Отсутствие промежуточных ступеней, отсутствие своей
органической культуры, вырабатываемой, как соты из пчелиного организма, из свойств и
способностей самого народа, образует какую-то жуткую пустоту в нашей истории.
И если вглядеться в эту пустоту, вся она заполнена страданиями народными, неустанными
жертвоприношениями, внизу — во имя идей государства, у интеллигенции — во имя
защиты угнетенных… Но никогда не во имя свое.

Едва ли какой-либо народ прошел такую тяжелую школу самоотречения, как народ
русский. И если, несмотря на все перенесенные страдания, его историческая жизнь
сложилась так, что после тысячелетнего существования ему нечего терять, до того скудны
дары его собственного благоденствия, нет ли в этом глубокого смысла, который
ускользает от нас?

Все культурные народы с историческими традициями, с органически выработанной
культурой, склонны беречь ее дары, охранять устоявшиеся формы жизни, хотя бы они,
устарев, и препятствовали свободному развитию растущей жизни. Психология таких
народов, уже завершивших свои задачи, начинает идти по нисходящей линии: они
консервативны, осторожны, энергично держатся за свои права и привилегии. У
благоденствующего народа, гордого своим творчеством, душевное настроение совпадает
с духовно-немощным настроением евангельского богатого юноши, который желает не
грешить, но после слов Учителя: “Раздай имущество твое и иди за мной” — опечалился и
отошел от Христа. Дары культуры, назначение которых служить людям, начинают
приобретать такую силу над человеческой душой, что из средства превращаются в цель и
под конец порабощают внутреннюю свободу души.

Если христианские народы Запада в состоянии довести свою историческую задачу до
конца, они должны прийти к христианской общественности, основы которой начертаны
на страницах Евангелия. Но как евангельский богатый юноша не в силах был дойти до
конца и печально отошел от Учителя, так же трудно будет и народам Запада,
порабощенным дарами собственной утонченной культуры, довести — по собственному
почину — христианский идеал до конца.

Не найдем ли мы здесь ключа к пониманию исторической судьбы России, в течение
тысячи лет продвигавшейся по необъятным равнинам своим в поисках естественных
границ для своего государства, в жертву которому уходили все силы и все достояние
народа, жившего в постоянном напряжении, чтобы напитать и охранить разраставшегося
колосса и не имевшего вследствие этого досуга, чтобы создать свою собственную
культуру? Не в том ли призвание России, чтобы, взяв все наиболее ценное и совершенное
у западных народов и объединив все европейское творчество в одно целое, осуществить
на земле истинное христианство? Если это так, то в психологии русского народа должны
быть черты, необходимые для выполнения такой миссии. И действительно, едва ли не
самая яркая черта этой психологии — глубокий демократизм русского народа, начиная с
низших его слоев и заканчивая лучшими представителями верхнего слоя. Положение
истинного аристократа в России было только у царя, все остальные — одни более, другие
менее — были в сущности бесправными слугами государства. И если всмотреться в
проявления не казенной, а подлинной России, той, которая страдала и боролась, то мы
увидим, что боролась она не за свои классовые интересы, а всегда за интересы всех, за
интересы общечеловеческие. Тогда как западный европеец ценит чрезвычайно
аристократическое происхождение, наши лучшие родовитые люди не дорожили своими
привилегиями и предпочитали аристократизм мученичества земному величию.

В этой черте демократизма, полного отсутствия классовой обособленности у лучших
людей России, сказывается одно из свойств народной души, которая, в переводе на язык
вечных ценностей, есть глубокая потребность справедливости.

Другая, столь же ясная черта русской психологии — жажда царства Божия на земле. Все
лучшие русские люди искали и призывали царство Божие, а не царство земное. Мечта о
власти, о преобладании, национальная гордость, идея империализма в европейском
смысле — никогда не имели власти над русской душой: для нее несравненно понятнее и
дороже святое величие жертвы, нежели торжество удовлетворенного властолюбия. Стоит
только восстановить в памяти вереницы наших странников и сектантов из народа, лучших
наших художников и поэтов, ряды мучеников за общечеловеческие идеалы — всем им,
как яркий светоч, светила мечта о водворении не сильного царства земного, а праведного
царства Божия, и не для себя одних, а непременно для всех, чтобы для всех исполнилась
та высшая Правда, по которой тоскует человечество.

Все, глубоко исследовавшие духовное русское творчество, всегда отмечали стремление
русского человека не к частному и близкому, а к общему и абсолютному. И стремление
это не метафизическое: духовная работа нашей интеллигенции стремилась постоянно к
выработке общественной морали, а социалисты наши останавливались преимущественно
над справедливым распределением, над принципами взаимопомощи, гениальнейшие
русские люди, все без исключения, проявляли глубокий интерес к проблемам религии,
понимая религию в широком смысле, как носительницу духовного начала Вселенной.
Россия стоит на перепутье: она может пойти по проторенной дороге и снова повторить
весь пережитый европейскими народами опыт, результаты которого на наших глазах
потрясают мир все более ожесточающейся борьбой на полях битвы и на мировых рынках.
Но она может пойти и по новому пути, на который уже две тысячи лет тому назад указал
Христос.

Для успешного движения по второму пути недостаточно одной умственной деятельности,
опирающейся на науку; недостаточно и одного чувства, пребывающего в молитвенном
настроении. Для осуществления такого общественного строя, в котором вместо эгоизма
обособленного я побуждением к деятельности будет общее благо, необходимо
религиозное сознание, воспринимающее религию не как церковные догматы, а как
сознание единства жизни, исходящее из единого Божественного Начала, и вытекающее
отсюда чувство ответственности каждого за всех и всех за каждого. Без такого
миросозерцания недостижимо общее благо, о котором мечтают благороднейшие
представители европейского мира. Оно одно может создать настроение, враждебное
эгоизму.

Европейское сознание так сроднилось со своим строем, что большинство людей
находится под гипнозом, будто существующий экономический строй неизбежен; и
сознание не освободится от этого гипноза, пока дальнейшее развитие будет совершаться
по тем же линиям, пока эгоизм одного будет переходить в эгоизм многих, порабощение
всех — в порабощение меньшинства. Выход для свободы человеческой души будет по-
прежнему закрыт, а между тем вся суть христианства (не буквы, а духа его) основана на
свободе человеческой души.

В младенческий период своего существования народы арийской расы не знали
раздвоения сознания, они жили цельной жизнью под руководством религиозного
мировоззрения; в зрелом возрасте они прошли через все ступени сомнения, отрицания и
безверия; человеческое сознание описало огромный круг, и наступают времена, когда
оно снова вернется к исходной точке, но уже свободно и осмысленно.

_____________________________________
1
Немецкий теософ-оккультист.
 
МилаДата: Воскресенье, 18.11.2018, 00:41 | Сообщение # 9
Группа: Админ Общины
Сообщений: 8307
Статус: Offline
Часть VIII. Страдание



Не для того же я страдал, чтобы собой, злодействами и страданиями моими унавозить
кому-то будущую гармонию. Я хочу видеть своими глазами, как лань ляжет подле льва и
зарезанный встанет и обнимется с убившим его…

Понимаю же я, какое должно быть сотрясение Вселенной, когда все на небе и под
землею сольется в один хвалебный глас и все живое и жившее воскликнет: “Прав Ты
Господи, ибо открылись пути Твои!..” Но вот тут-то и запятая, этого я и не могу принять.

“Братья Карамазовы”, гл. IV, Бунт


Такими стонами души выражает представитель русской интеллигенции, Иван Карамазов,
глубокий разрыв современного сознания, непримиримую рознь между запросами сердца
и представлениями нашего “эвклидова ума”, между жаждой поверить в Бога и Его правду
и материалистическим пониманием процесса жизни.

Нигде, ни в одном литературном произведении душевное смятение от этого разрыва не
изображено с такой страдальческой остротой, как у Достоевского. В его душе этот разрыв
был особенно страшен: его горячее сердце тянулось к Богу, с мучительной тоской
жаждало поверить в высший смысл жизни, а привычные линии мысли сводили все
содержание жизни к слепой механической силе, которая давит и разбивает направо и
налево, без выбора и смысла, часто самое прекрасное и ценное.

Страдания невинных детей, хрупкость человеческой жизни, единственной, которая не
повторится уже никогда, гибель и страдания наиболее благородных, неравенство и
кажущаяся несправедливость всего, что творится на земле, и более всего греховность и
темнота человеческой природы — вот ряд мучительных вопросов, которые европейское
сознание не сумело разрешить и которые заставляют его разбиваться в бесплодных
попытках найти на них разумный ответ.

Но действительно ли нельзя найти на них ответ? Если бы это было так и человек навсегда
был обречен стоять перед неразгаданной тайной своей судьбы, та же тоска и то же
неудовлетворение должны были бы царить везде, где существует человек… А между тем
это не так.

На Востоке, несмотря на наличие тех же страданий и того же несовершенства, нет ничего
похожего на болезненную остроту наших запросов, там нет нашего беспочвенного
висения между небом и землей. И происходит это вследствие коренной разницы
миросозерцания современного Запада и древнего Востока.

На стороне Востока такое явное преимущество спокойного достоинства и ясного
самообладания, что утерявшему равновесие европейцу следовало бы гораздо
внимательнее и гораздо серьезнее отнестись к тому, что; дает такую цельность и
равновесие восточной мысли. Легкомысленно повторяемые фразы о “фатализме”
Востока, отвлечении его к небытию, к непонятной “нирване”, не дают серьезного
объяснения. Мы знаем, что все великие Мудрецы обладали ясностью и душевным
равновесием.

Восточная мудрость не допускает бунта, потому что совсем не признает произвола и
случайности; для нее само бытие немыслимо вне условия незыблемого порядка, без
которого космос превратился бы немедленно в хаос.

Для нее невозможны такие речи: “Не хочу я гармонии… Не стоит она слезинки хотя бы
одного замученного ребенка… Не стоит потому, что слезки его остались
неискупленными… И чем ты искупишь их?.. Неужто тем, что они будут отомщены?.. Но
зачем мне их отмщение, зачем ад для мучителей, что тут ад может поправить когда те
уже замучены? И какая же гармония, если ад? Я простить хочу, я обнять хочу, я не хочу,
чтобы страдали больше”… И дальше вывод: “Лучше уж я останусь при неотмщенном
страдании моем и неутоленном негодовании моем, хотя бы я был и не прав. Да и
слишком дорого оценили гармонию, не по карману нашему… столько платить за вход. А
потому билет свой на вход спешу возвратить обратно… Не Бога я не принимаю, Алеша, я
только билет Ему почтительнейше возвращаю”.

Если бы эти, как яд, прожигающие слова, были особенностью одного Достоевского, не
следовало бы и ссылаться на них. Но в них вылилась вся неудовлетворенность
современного агностического миропонимания, зияющая бездна, отделившая нашу веру и
наши идеалы от явлений действительности.

Более двадцати лет, протекшие с тех пор, как произносился этот мучительный вызов Богу,
не улучшили нашего положения; учащающиеся самоубийства указывают слишком ясно на
то, что мы духовно не вооружены для борьбы с тяжелыми условиями нашего времени и
для разрешения назревших задач жизни. Отсюда и уклонение от этих задач
всевозможными способами, вплоть до прекращения самой жизни.

Вникая в источник, откуда исходит глубокая разница в понимании самых коренных
вопросов мировой жизни на Западе и на Востоке, приходится на первое место поставить
религиозные представления восточных и западных народов.

Едва ли не самой главной причиной раскола в современном европейском сознании
следует считать потерю эзотеризма у христиан. Во всех остальных религиях мы находим
рядом с открытыми учениями, предназначенными для руководства всего народа, и
сокровенные (эзотерические) учения, которые приносят удовлетворение тому
опередившему остальных меньшинству, которое, подобно Достоевскому, стремится
дойти в своих исканиях до самого источника явлений. Что такое же учение для наиболее
поднявшегося меньшинства существовало в христианстве, на это есть намеки и в
Евангелии, и особенно у апостола Павла, который сравнивал открытое учение с
“молоком, пригодным для младенцев”, а сокровенное — с “твердой пищей”, и говорил
(1-е поcл, к Коринф, гл. 11, 6-8) о мудрости, “которая проповедуется между
совершенными”1, и о “премудрости Божией, тайной, сокровенной, которую никто из
властей века сего не познал”…

Я не могу останавливаться на причинах исчезновения эзотеризма из христианской церкви;
это требует больших специальных знаний2, но мне хотелось лишь указать на это
исчезновение как на один из источников совершившегося на Западе раскола между верой
и разумом. Одно из двух: или наука опередила религиозное откровение, что является
явной бессмыслицей для верующего, либо ключ к истинному пониманию священного
Писания и его символизма утерян для западных богословов.

Допустить последнее необходимо: иначе мы никогда не поймем огромной разницы,
которая существует между нашим европейским отношением к загадкам человека и
космического бытия и отношением к тем же загадкам восточного сознания.

Происхождение человека, его место в мироздании, его отношение к Богу, самый процесс
его эволюции в трех мирах3, его потустороннее существование и цель мировой жизни —
на все это можно найти ответы в эзотерических учениях восточных религий.

Другой причиной тяжелого состояния европейского миропонимания является его
оторванность от мирового единства. Оно сосредоточило все свое внимание на одном
земном мире, не видя его связи с остальными мирами и не осознавая, что этот мир —
лишь часть великого целого, лишь переход к более совершенным ступеням непрестанно
развивающейся вселенской жизни; отсюда — неверное представление о том, что земля
есть нечто в себе законченное. Если бы это было так и вся наша жизнь протекала на этом
брошенном в необъятное пространство Вселенной клочке сгустившейся материи, который
сегодня есть, а завтра может застыть или рассыпаться в прах от слепого напора
проносящейся кометы, было бы от чего прийти в отчаяние.

Но попробуйте на тот же земной шар посмотреть как на временное место действия, где
разыгрывается лишь один из актов великой мировой драмы, свяжите его с остальной
Вселенной так, как в жизни человека сегодня связано с завтра и вчера, попробуйте
принять его как одну из страниц великой Книги Жизни, дивный смысл которой закрыт от
нас только потому, что сознание наше ограничено, подобно сознанию дикаря, от которого
закрыт весь земной мир, кроме его родной страны, — попробуйте вместо “в себе
законченной” величины мыслить земную эволюцию как временное явление
развивающегося процесса жизни, и вы увидите, как изменится все ваше настроение.
Совершенно то же и относительно отдельной человеческой судьбы. Если считать одну
земную жизнь несовершенного человека, в которой столько непонятного и с виду
ненужного страдания, за единственную, тогда есть от чего прийти в отчаяние и заговорить
языком Ивана Карамазова.

Но взгляните на ту же жизнь как на один из бесчисленных эпизодов бессмертного опыта
души, видимого нами только потому, что опыт этот происходит на доступном нам
физическом плане в момент нашего наблюдения; допустите, что помимо этого эпизода
существует необъятное поле опыта той же души, невидное для нас, но в котором и
кроются все причины наблюдаемых нами временных явлений, — и тогда исчезнут все
признаки произвола и ненужности, которые и зарождают ту трагическую остроту
европейского воззрения на страдания.

И в самом деле, что может быть ужаснее “ненужного страдания”? Это чувство
возмущения законное, потому что “ненужное страдание” обнаружило бы или бессилие
Бога, или жестокость Его. Но ненужных страданий нет. Есть только временное неведение
истинной причины переживаемого.

Неведение это отозвалось особенно тяжело на европейском сознании, все внимание
которого было устремлено на видимости, на внешний покров явлений. Материализм
западной мысли порвал все тонкие нити, связывающие земной ум человека с его высшим
сознанием, его временное земное бытие с прошлым и будущим его бытием, он
опустошил для нас небеса и закрыл перед нами нашу собственную глубину; он свел всю
этику западного мира к ряду компромиссов, приспособленных для низшей природы
человека, тогда как его высшие стремления превратились в какую-то мертвую идеологию,
оторванную от жизненного творчества. В материализме европейской мысли и кроется
третья причина нашего трагического воззрения на земные испытания.

Отчего нет этого трагизма на Востоке? Там невозможны страдальческие стоны и
бессильный бунт Ивана Карамазова. Сохранившийся в религиях Востока эзотеризм,
который не ограничивается тесными пределами “эвклидова ума”, проникает в
невидимые миры и имеет дело с высшей логикой событий, дает ключ к самым
мучительным загадкам жизни. Учение о перевоплощении — в его эзотерическом,
глубоком толковании — разрешает загадку внутреннего неравенства людей, а закон
кармы — причину страданий, через которые проходят и добрые, и злые, и достойные, с
нашей точки зрения, и недостойные.

Чем в действительности вызывается страдание? Ничем иным, как нарушением закона
природы, физической или духовной. Каждый раз, когда человек страдает, он переживает
последствия такого нарушения, и нарушение это должно быть восстановлено.
Когда дело идет о физических законах, это ясно для всех: обожженная рука болит, потому
что огонь разрушает ее ткани, удар в голову вызывает изменение нормальной работы
мозга и так далее.

Но проследить последствия нарушения законов духа таким же непосредственным
наблюдением возможно только для человека, способного к самоанализу и углублению:
для чуткой совести совсем не трудно, обозревая каждый прожитый день, уловить те или
другие нарушения законов духа, которые могут повлечь за собой тяжелые последствия,
или же, переживая страдания, доискаться до причин этих страданий в своих прошлых
грехах.

Но это возможно только относительно собственных проявлений, мотивы которых нам
известны, и возможно только в этой последней земной жизни. Если же взять всю судьбу
человека, во всей ее полноте, причины переживаемого должны неминуемо ускользать от
нашего сознания, ибо в момент наблюдения над тем, что мы считаем незаслуженными
страданиями, человек переживает последствия того, что он же совершал, но на
протяжении невидимого для нас поля его жизни. Его страдания — последствие им же
нарушенного закона. И они необходимы, потому что иначе он не пришел бы к познанию
закона.

Мы ведь не негодуем на то, что младенец падает, ушибается и обжигает себя, пока не
узнает, что нарушенное равновесие опрокидывает тело, что огонь — жжет, стена —
отталкивает и так далее. Мы знаем, что без таких, опытом добытых, знаний человек не
может быть деятельным в условиях земной жизни. И не негодуем на это, потому что
причина, вызвавшая страдание, нам видна. Мы знаем, что это — нерушимый закон, что в
нем нет ни произвола, ни перемены, и мы удовлетворяемся этим.

И если бы ту же уверенность мы перенесли на все, происходящее в мире причин
невидимых, но не менее реальных, нежели причины видимые, то протесты в духе Ивана
Карамазова стали бы так же неприемлемы, как протесты ребенка против ударившей его
стены. Мы бы знали, что, нарушая закон по неведению и испытывая оттого страдания, мы
собираем драгоценный опыт, благодаря которому наша душа растет и достигает той
внутренней зрелости, когда вся ее деятельность придет в сознательную гармонию с
законом добра.

Проследить этот постепенный рост души, как мы следим за ростом ребенка, связать
зарождаемые самим человеком причины с последствиями, которые обнаруживаются
лишь через длинные периоды, в одном из последующих воплощений той же,
собирающей опыт, человеческой индивидуальности, — это возможно только для
сознания, которое в состоянии охватить всю земную эволюцию этой индивидуальности1
до конца.

Под “концом” я разумею ненужность дальнейших воплощений выросшей в полный
возраст души, прекращение ее земной деятельности, переход к деятельности на иных
планах космической жизни. Это вовсе не означает, что мы никогда не поймем всех
внутренних пружин нашей эволюции, не узнаем той связи, которая существует между
невидимыми причинами и переживаемыми нами видимыми последствиями этих причин.
Для каждого человека пробьет час, когда весь смысл всех его жизней — земных и
потусторонних — раскроется перед ним во всем внутреннем единстве.

Но даже и теперь, вооружившись светочем эзотерических учений, мы можем принять
вызов, брошенный потрясенным сердцем Ивана Карамазова, которое жаждало красоты и
гармонии и не видело ничего, кроме темноты и греха. Нет, не для того мы страдаем,
“чтобы собой, злодействами и страданиями нашими унавозить кому-то будущую
гармонию”…

Утомительно и полно тяжелых испытаний медленное восхождение человека; но в этих
усилиях, в этих страданиях, в этой непрестанной борьбе между животным и
божественным полюсами создается его человечность, выковываются его силы,
завоевывается его свобода.

На самом низу, когда высшее сознание, через которое говорит божественная природа
человека, еще не пробудилось, переживания его просты и несложны, как у животного; на
средних ступенях они усложняются и достигают высокой степени напряжения и остроты,
когда божественное и животное начало вступают в единоборство, когда поочередно
побеждает то низший полюс, то высший, когда торжество зверя сменяется тоскою
униженного бога…

И так силен вначале этот зверь, что если бы жизнь была радостным пастбищем для него, а
не долиной скорби, то зверь развился бы в свой полный размер и убил в нашей душе все
человеческое. А человеческое необходимо как почва для развития божественного,
которое должно победить и вступить во все свои права на той вершине, на которую
поднимается все человечество.

Нет, не “кому-то” готовит своими страданиями человек “будущую гармонию”; он грешит,
падает, страдает и проходит через всю полноту земного опыта для того, чтобы, свободно
избрав добро как окончательный и незыблемый закон жизни, участвовать своей
бессмертной, в огне страдания созидавшейся индивидуальностью в божественном
творчестве, сознательно содействовать его гармонии.

Будь у человека одна животная природа или одна божественная, не было бы ничего,
подобного тем страданиям, которые возмущают сознание Ивана Карамазова. В первом
случае человек двигался бы безошибочно животным инстинктом, во втором — по
божественной воле, но у него не было бы свободы. В силу же того, что человек обладает
внутренней свободой, он вечно колеблется между противоположными полюсами, и эти
колебания, эти трения, эта снова и снова возобновляющаяся борьба делают его творцом
своего собственного содержания, дают ему возможность дорасти до самосознающей
индивидуальности, бессмертной и способной к самостоятельному творчеству. Вот светлая
цель, к которой ведут наши трудные земные переживания, и в них — все оправдание
страдания.

Вся пытка разбивающейся в темноте мысли Ивана Карамазова происходит оттого, что все
эти “обиженные детки” и их ненаказанные мучители воспринимаются его сознанием без
прошлого и без будущего, что только обрывок человеческой драмы проходит перед его
глазами. Если бы он допустил на минуту, хотя бы как гипотезу, что у этого ребеночка с его
“неотомщенными слезками” есть земное прошлое, в котором он мог быть повинен в
таких же мучительствах над беззащитными существами; и что переживаемые им
страдания в этой его жизни есть неизбежное последствие им же нарушенного закона,
правда которого должна быть восстановлена; и что у того злого мучителя есть земное
будущее, когда он на себе испытает всю преступность обнаруженной им злой воли; если
бы Иван Карамазов допустил эту возможность, перед его бессильно бунтующим
сознанием открылись бы совершенно новые глубины и совершенно неожиданные
перспективы.

Не отмщение — в мрачном земном смысле разгневанного Бога — ожидает мучителя, а
нерушимый закон справедливости, который поставлен Богом как необходимый регулятор
в великом океане жизни, без чего вся она превратилась бы в страшный хаос. Но в
приведенных речах вытравлена не только всякая вера в высший смысл жизни, но
упразднена и возможность какого-либо будущего для человеческой души.

“Зачем мне ад для мучителя, что тут ад может поправить, когда те уже замучены?” Даже
смутная мечта о бессмертии, о возможности светлого будущего для замученного —
исчезает, и загипнотизированное сознание не в состоянии подняться над поразившим его
эпизодом человеческой жестокости.

Прекрасно сознающий, что даже в этой темной и мучительной жизни бывают мгновения
столь высокого просветления, столь значительных и огненных переживаний, что за эти
мгновения “можно все отдать”, он здесь даже не допускает ничего способного возместить
физический страх и физическую боль замученного тела.

Не признавая никакого будущего для души навсегда замученного ребенка, он не
принимает “возмездия в бесконечности, где-нибудь и когда-нибудь”, он требует этого
возмездия “уже здесь, на земле, и чтобы я его сам увидал”. И непременно этими самыми
глазами, которые, по его же признанию, совсем не помогают понять смысла всего
совершающегося.

Весь трагизм европейского агностицизма, все его внутреннее бессилие выразилось в этих
двух противоречащих одна другой фразах: “Хочу возмездия здесь, на земле, и чтобы я его
сам видел” — и рядом: “Я простить хочу, я обнять хочу, я не хочу, чтобы страдали
больше”.

Умный Иван Карамазов даже не замечает, что, требуя зла за зло, страдания за страдание,
он тем самым делает уже навсегда невозможной свою мечту “простить, обнять,
прекратить для всех и навсегда всякие страдания”. Сердцем он чувствует, “что все
противоречия исчезнут, как жалкий мираж… и в мировом финале, в момент вечной
гармонии, случится и явится нечто до того драгоценное, что хватит на все сердца, на
утоление всех негодований, на искупление всех злодейств, всей пролитой людьми крови,
хватит, чтобы не только было возможно простить, но и оправдать все, что случилось с
людьми”… А умом, этим “жалким эвклидовым умом” своим, он ничего не видит, кроме
бессвязных отрывков жизни, и, несмотря на то что всем размером своей человечности
чувствует, что за этими отрывками кроется великий и благой смысл, он все же
подчиняется своему “жалкому уму” и на его бессилии строит свой бунт.

Непонимающие всей глубины, в которую теософия вводит наше сознание, бросают нам
горький упрек, будто по ее учениям “все хорошо в этом лучшем из миров”. Но такой
упрек исходит из незнания.

Теософия говорит совсем иное; она признает земной мир самым трудным из всего
эволюционного пути, по которому проходит человеческая индивидуальность, но она учит
и в этом мире видеть не хаос бесцельных столкновений и ненужных страданий, а великую
творческую работу, которая приведет человека, развившего все стороны своего сознания
и победившего всю свою низшую природу, к его высочайшей цели: к преображению в
образ и подобие Божие.

И когда это исполнится и все разрозненные звенья сомкнутся, тогда и все поводы к
страданию упразднятся, ибо, описав полный круг опыта и познав себя, человек вернется к
источнику жизни и “внидет в радость Господа”.

И как близок к истине был Иван Карамазов, когда, наперекор своему бунтующему уму,
понимал, “каково должно быть сотрясение Вселенной, когда все на небе и под землей
сольется в один хвалебный глас и все живое и жившее воскликнет: “Прав Ты, Господи,
ибо открылись пути Твои!””

1909 г.

__________________________________________
1 “Совершенными” назывались посвященные в эзотерическом учении.

2 Среди теософских писателей многие работают над этим вопросом. Среди них Дж.Мид,
д-р Штайнер, А. Безант, Кингсфорд и другие.

3 Мир, мысли, мир эмоции и земной мир действия.

1 Прошу читателя не смешивать понятия “индивидуальность” и “личность”: личность —
это Иванов, Джонстон, Вебер, а индивидуальность — бессмертная душа, много раз
воплощавшаяся в разных ликах на земле.
 
МилаДата: Воскресенье, 18.11.2018, 00:45 | Сообщение # 10
Группа: Админ Общины
Сообщений: 8307
Статус: Offline
Часть IX. Вибрации мысли


Мысль возникает в одном мозгу, она высылает ток, достигающий другого мозга, ток этого
другого мозга воспринимается третьим; и мы будем правы, если представим себе все
человечество соединенным между собой подобием огромной телеграфной сети, по
которой безостановочно передаются токи мысли.

“Сила мысли и мыслеобразы”. Е.П.

Приближается весна, и мысль невольно стремится к природе, в памяти возникают
цветущие луга, молодой шепот зеленых листьев, веселый звон ручьев, проносятся
ароматы трав и цветов.

Мне всегда казалось, что запах выражает душу природы: она доносится до нас в соленой
пахучести моря, в свежем ветре, в нежном аромате цветов, во всех испарениях оттаявшей,
вновь захотевшей жить земли.

Все в мире имеет свою аналогию. Обнаруженное указывает на скрытое, явное — на
тайное.

Кто внимательно, и любовно изучает природу, тот узнает божественный разум и свои
собственные скрытые глубины, кто вдумчиво изучает себя самого, тот поймет и весь мир.
“Бескорыстное самопознание ведет к Богопознанию”.

Когда стремишься обнажить все покровы и раскрыть все видимости, глядя на явную
лабораторию духа, перед сознанием раскрываются бесконечные аналогии, стройное
единство явлений, видимых и невидимых.

В ароматах природы — ее душа. Ароматы человека — в его скрытых мыслях, чувствах и
желаниях. Они возникают в глубине его души и несутся от него в те невидимые миры, в
которых происходит их таинственное претворение в новые творческие силы.
Но здесь аналогия кончается: цветы и травы, океан и горные вершины насыщают земную
атмосферу своими сладкими, острыми и освежающими дыханиями, и эти дыхания
растворяются в воздухе.

Аромат человеческой души — нечто бесконечно более ценное. Ни одна мысль, ни одно
чувство, ни одна мечта не пропадают бесследно. Чистые, активные, добрые мысли и
чувства людей создают для них счастливое воплощение в будущем и творят светлые
эпохи в исторической судьбе народов. Вялые, корыстные, эгоистические и
сладострастные мысли и чувства создают эпохи упадка.

“Древняя Мудрость” в своих учениях о вибрациях и о творческой силе мысли, об
осуществлении в человеческой жизни закона причинности и о непрерывном
взаимодействии между видимым земным миром и миром невидимым раскрывает перед
нами таинственную работу духа и дает определенные указания на истинное значение
внутренней культуры, которая бесконечно важнее культуры внешней, потому что творит
она, а последняя — лишь видимая ее форма.

Мы все постоянно выбрасываем из себя токи мыслей, целые волны чувств, страстей и
желаний, которые распространяются от нас, как круги на воде, непрерывными рядами
сильных и слабых, добрых и злых, жестоких и нежных вибраций и, ударяясь о мозг и
нервную систему окружающих людей, вызывают в них ответные вибрации.

Если носящиеся в пространстве мысли по преимуществу злые, враждебные и тревожные,
то духовная атмосфера наполняется вредными, разлагающими элементами; наоборот,
мысли активно-добрые и благородные создают благоприятные условия для дружной
общественной работы. Мысли несут в себе или зачатки разрушения, или помощь
человечеству, смотря по тому, что двигает нашим сознанием.

Большинство людей думает так или иначе не потому, что они сделали оценку тому или
другому общественному явлению в глубине своей совести, а потому, что толпа думает так.
Наиболее сильные умы создают определенные мыслеобразы, а более слабые
воспринимают их. Ум толпы заражается вибрациями этих немногих, умеющих думать
сильно и определенно, и созданные ими волны мыслей усиливаются по мере того, как
воспроизводятся в тысячах умов, и они-то и создают общественное мнение.

От постоянных повторений однородных мыслей возникают глубоко обозначенные линии
в умах большинства, которые и определяют характер эпохи.

Неизмеримо важный жизненный смысл этого факта, если он ясно усвоен, должен вызвать
в людях чувство глубокой ответственности за никому невидимую работу их мыслей,
чувств и воли.

Излагать в коротком письме учение “Древней Мудрости” о вибрациях мысли и о том, как
они влияют на судьбу человечества, невозможно; учения эти подробно разработаны в
теософской литературе и доступны всем, кто желает познакомиться с ними1. Мне
хотелось лишь дать несколько указаний моим читателям на факт передачи мыслей и
чувств от мозга к мозгу, от нервной системы к нервной системе, а также на возможность
охранить свой мозг от непрестанно бьющих в него волн чужих мыслей.

Основной закон, по которому вибрации чужих мыслей легко воспринимаются другим
мозгом, коренится в сходстве вибраций у посылающего и у воспринимающего мысль.
Дурно настроенный ум будет легко воспринимать злые вибрации и беспрепятственно
развиваться в дурном направлении. Точно так же и праздный, смутно, непоследовательно
работающий ум есть открытое поле для всевозможных воздействий со стороны.
Для того чтобы создать прочный оплот против несущихся на нас со всех сторон
заряженных всевозможными страстями и желаниями мыслей, нужно научиться думать по
определенным линиям, выработать собственное миросозерцание, поставить перед своей
душой ясный идеал, способный вдохновлять и вести вперед.

Каждая чужая мысль и каждое чувство, не соответствующее обычным вибрациям вашей
мысли и вашего чувства, будут отброшены от вас так же, как высокий звук отбрасывается
без следа от струны, способной звучать лишь низкими тонами.

Если человек думает и чувствует правдиво, лживые мысли не вызовут в нем ответных
вибраций и не проникнут в него; если душа его настроена любовно, мысли ненависти и
злобы пронесутся мимо нее, не причинив ей вреда; если желания его благородны,
низменные желания не затронут его. Беззащитность человека против чужих мыслей и
чувств кончается, как только он начинает вырабатывать свой духовный мир сознательно,
как только внутренняя культура души принимает ясные, связанные между собой и
обоснованные линии.

Ради этой цели нужно не уставая оберегать свою душу от случайных влияний и растить и
укреплять в ней духовную красоту. И тогда наш внутренний сад расцветет и благоухание
от его цветов освежит и оздоровит окружающую нас духовную атмосферу.

В особенности в нашу эпоху перелома и переоценки всей жизни, когда прокладываются
новые линии общественного сознания, неизмеримо важна такая внутренняя культура.
Ведь именно мы, развитые и образованные, создаем эти линии, и мы же будем и
ответственны за то, будет ли в них правда и красота, или же они поведут наш народ к
новым бедствиям и к новому духовному рабству.

Кроме внутренней культуры, наш ум оберегается от дурных влияний чужих мыслей и
общением с благородными умами, как в жизни, так и в книгах. Книги — это
кристаллизованные токи мыслей; прикасаясь к уму ученика, они оживают и действуют на
него так же, как и несущиеся на него живые вибрации.

Вот почему для человека, знающего всю силу и значение невидимого творчества мысли,
так тяжело и жутко видеть распространение дурных книг.

Когда проходишь по улицам, мимо окон книжных лавок и мимо столиков, наполненных
раздражающей мозг и нервы литературой о похождениях разных сыщиков, будящей в
молодых людях нехорошие инстинкты охоты за двуногим зверем, или видишь
порнографию во всех видах, разжигающую самую низменную чувственность, становится
больно и страшно. Видишь внутренним зрением, как затаптываются душистые цветы в
молодых душах, как грязнится свежая красота невидимого сада…

И невольно вырывается полный тревоги вопрос: каковы те вибрации и токи, которые
выбрасываются в наше безмерно тревожное и безмерно важное время душою русского
народа, и какие очертания его будущей судьбы слагаются из этих вибраций и токов,
невидимых для нас и лишь смутно ощущаемых всеми.

1910 г.

___________________________________________
1 Учение о вибрациях мысли можно найти в журнале “Вестник Теософии” за 1912 год, где
печаталась работа А. Безант “Сила мысли”, в ее же книге “Теософия и новая психология” и
в популярной брошюре “Сила мысли и мыслеобразы” Е.П.
 
Форум » ЧИТАЛЬНЫЙ ЗАЛ » ОТЕЧЕСТВЕННАЯ ПУБЛИЦИСТИКА » О СКРЫТОМ СМЫСЛЕ ЖИЗНИ (Е. Ф. ПИСАРЕВА)
  • Страница 1 из 4
  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • »
Поиск:

AGNI-YOGA TOPSITES