Воскресенье, 18.11.2018, 04:58

Приветствую Вас Гость | RSS | Главная | Форум | Регистрация | Вход

[ Новые сообщения · Участники · Правила · Поиск · RSS ]
  • Страница 7 из 7
  • «
  • 1
  • 2
  • 5
  • 6
  • 7
Форум » ЧЕЛОВЕК И ОБЩЕСТВО » ГРАЖДАНСКАЯ ПОЗИЦИЯ » ГРАЖДАНИН И ГОСУДАРСТВО
ГРАЖДАНИН И ГОСУДАРСТВО
СфинксДата: Среда, 26.09.2018, 15:56 | Сообщение # 61
Группа: Админ Общины
Сообщений: 1680
Статус: Offline


Шри Ауробиндо. Человеческий цикл. Пер. с англ. А. Шевченко. -Санкт-Петербург, 1999 г.
https://www.e-reading.club/bookrea....kl.html

Хочу обратить внимание на интуицию величайшего мыслителя Индии и высокого йога, абсолютно точно предсказавшего падение СССР в первую же годовщину Социалистической Революции в России. В указанной работе подробно объясняется, почему неизбежно падение подобных систем. Главный недостаток социалистического государства, который неминуемо приводит его к развалу, унификация мысли, загнанной в жесткие узкие рамки запретов. Если этого избежать, строительство возможно. Фундаментальные труды, объединенные общим заголовком “Человеческий цикл” , были созданы Шри Ауробиндо в период с 15 августа 1916 г. по 15 августа 1918 г. Главы писались и тут же помесячно публиковались в философском обозрении “ Арья” . Целиком книга вышла только в 1949 году. Но и тогда, до предсказанного Шри Ауробиндо развала первого социалистического государства, ставшего тоталитарным, оставалось еще целых 43 года. (Аннотация из сети)

"Человек ментальное существо, и если ему отказано в возможности использовать (кроме как в установленных узких пределах) ум и разумную волю, он резко остановится в своем росте и станет подобен животному и насекомому, не способным выйти за рамки своего вида.

Это главный недостаток, который заставит признать социалистическое Государство несостоятельным и который обречет его на исчезновение, прежде чем сформируется новый идеал. Давление государственного механизма на жизнь индивида уже достигло той точки, когда терпеть его становится невозможно. Если такое положение не изменится, если жизнью индивида по-прежнему будет управлять относительно малочисленная группа людей, а не общественные воля и разум (как делает вид Государство), если, иными словами, Государство станет открыто недемократическим или останется псевдодемократическим, то именно эту ложь будет изобличать анархистская мысль, угрожая существованию Государства".

Шри Ауробиндо
Прикрепления: 0276484.jpg(16.2 Kb)
 
СфинксДата: Четверг, 27.09.2018, 21:04 | Сообщение # 62
Группа: Админ Общины
Сообщений: 1680
Статус: Offline
 
МилаДата: Воскресенье, 07.10.2018, 02:11 | Сообщение # 63
Группа: Админ Общины
Сообщений: 8043
Статус: Offline


Господь твой, живи!
 
МилаДата: Суббота, 27.10.2018, 21:11 | Сообщение # 64
Группа: Админ Общины
Сообщений: 8043
Статус: Offline
Фазиль ИСКАНДЕР


ЧЕЛОВЕК ИДЕОЛОГИЗИРОВАННЫЙ




Что с нами случилось? Почему так кровоточат межнациональные отношения? Почему целые народы как обезумевшие родители на охваченном паникой корабле, пытаются, схватив своих детей, выпрыгнуть за борт? Отчего такой дефицит? Отчего, даже если и удаётся приобрести нужную вещь, она почти всегда плохо сделана? В ней как бы заложено изначальное стремление к уродству. Почему в метро, в толпе, в очереди так редки хорошие человеческие лица? Кажется, люди, как и вещи, сделанные ими, зачаты наспех, мимоходом и даже с некоторым отвращением. А, может быть то, что мы делаем, одновременно делает нас? Идеология, – вот, на мой взгляд, первопричина всего. Сначала была идеология, и она была бог. В лихорадочном ожидании мировой революции она пронзила все сферы жизни, и всякий продукт духовного или физического труда должен был нести на себе мистический отблеск, знак верности конечной цели. Всё! От книги до пуговицы, от электростанции до картошки.

Идеологизированное общество охватывает наступательная паника, и всякий человек в этом обществе, не охваченный ею, мгновенно угадывается и угадывается как враг. Однако, вовремя поняв, что ему угрожает, он может успеть спастись, придав своему ужасу выражение идеологического восторга. Ужас и восторг – психологически близкие понятия. А тот, кто не успел придать своему лицу выражение идеологического восторга или тем более попытался остановить наступательную панику, затаптывается толпой со злорадным наслаждением.

Почему всякое идеологизированное общество столь невероятно жестоко? Потому что идеологизированный человек отдаёт идеологии тайну своей жизни, свою истинную ценность, свою нравственную свободу, свою личность. За это в будущем ему обещан вход в земной рай, а в настоящем – пустотелая легкость безответственности.

Но даже самый тупой человек, видя или подозревая, что его сосед или сослуживец этого не сделал, испытывает к нему мучительную зависть, переходящую в ненависть. Уродство, став нормой, тут же мстит человеческой норме.

Внешне парадоксально, что в идеологизированном обществе при всех невероятных трудностях существования процент самоубийств гораздо меньше, чем в странах с демократическим режимом. Но если вдуматься¸ всё правильно. Самоубийство – следствие ощущения личного краха. Чтобы ощутить личный крах, нужно быть личностью.

Идеологизированный человек при всей своей амбициозности перестаёт быть личностью ровно настолько, насколько он идеологизирован. Кстати, амбициозность, раздувание личного достоинства как раз есть признак отсутствия личного достоинства.

Идеологизированный человек не может сказать: а что моя совесть при свете вечности? Такой вопрос просто не возникает, потому что личная совесть отдана идеологии, а вечность отменена. Её заменяет мессианский финиш идеологической цели.

У идеологизированного человека нравственное чувство постепенно атрофируется, оно полностью или почти полностью заменяется соображениями целесообразности по отношению к конечной цели.

Поэтому идеологизированный человек динамичен, он склонен принимать грандиозные решения, например, строительство небывалых электростанций, невероятной длины каналов, повороты рек и тому подобное. Ему нужны наглядные вехи нешуточности конечной цели.

Пока идеология сильна, идеологизированного человека невозможно поймать за руку. Даже если и найдётся смельчак, который с карандашом в руке возьмётся доказывать, что эта грандиозная электростанция не окупает себя, тот ему ответит, что вы, мол, не учитываете её более важного пропагандистского значения.

По этому поводу забавный случай рассказывал академик Алиханьян. Когда задумывали или начинали строить первую атомную электростанцию, его вызвал к себе тогдашний председатель Госплана Вознесенский.

- Насколько атомная электростанция выгодней гидроэлектростанций? – спросил у него Вознесенский .

- Это невозможно определить, - ответил ему Алиханьян.

- Почему? – спросил Вознесенский.

-Потому что у нас цену на электричество определяет не рынок, а государство, - ответил Алиханьян.

Вдруг Вознесенский встал из-за стола и поцеловал его. Как можно понять эту сцену? Неужели председатель Госплана СССР не знал, что у нас цены назначаются? Конечно, знал и даже догадывался о глубочайшей ненормальности этого явления. Но, назначение цен государством, видимо, входило в принципы социализма. Идеология. Тут сомневаться никому не дано. Видимо, Вознесенский сомневался в правильности принципа назначения цен государством, но поделиться своими сомнениями ни с кем не мог. И вдруг академик простодушно подтверждает правильность его сомнений. Не поэтому ли Вознесенский в последствии погиб, что пытался уже на другом уровне внести хотя бы крохи здравого смысла в экономическую политику? Не исключено.

В идеологизированном обществе чем ближе человек находится к вершине власти, то есть к источнику идеологической радиации, тем труднее проявить гибкость и вовремя отменить неправильное решение. Клюв идеологии всегда точно попадает, когда бьёт по голове сограждан, и никогда не попадает в зерно истины.

Однажды этот клюв чуть не опустился на мою голову. Дело было в сталинские времена. Будучи любопытствующим студентом, на семинаре по марксизму, я спросил у преподавателя:

- Почему в философском словаре написано, что «Краткий курс» – гениальное произведение товарища Сталина, а в «Кратком курсе» говорится, что под водительством Сталина партия идёт от победы к победе? Не мог же товарищ Сталин сам себя хвалить?

Аудитория притихла. Преподаватель онемел. Я вдруг почувствовал, что нарушил какое-то страшное табу. Но тут прозвенел звонок. После перерыва семинар должен был продолжиться. Что же он мне ответит? Преподаватель сделал самое умное из того, что можно было сделать. Он продолжил семинар так, как будто моего вопроса вообще не было. Ни я, ни аудитория не напомнили ему об этом. Так и пронесло. Видимо сам он на меня не донёс, то ли из порядочности, то ли из боязни за себя: кого воспитал? А в аудитории в этот исторический момент не нашлось стукача.

Собственно, чего я добивался своим вопросом? Мучительное желание юности поверить идеологии, но только честно. Вот какие-то дураки приписали товарищу Сталину чужую книгу и, в сущности, выставили его хвастуном. Теперь это смешно, но в тот миг подсознательно казалось: вот сейчас это противоречие разумно объяснится и станет понятно, что и все остальные противоречия – случайный мусор на чистом замысле идеологии.

В идеологизированном обществе всякий сомневающийся человек болезненно переносит свои сомнения, своё сиротство в собственной стране. Сомнениями практически никто не делится, зато как грандиозны карнавалы единства! Это подавляет. Конечно, зрелый, сильный, проницательный человек берёт на себя эту драму одиночества. Но сомневающаяся юность стращно страдает от неё. Она то тянется к идеологии, то с брезгливым ужасом отдёргивается от неё.

При громогласном признании нашей философией первичности материальных задач, почему-то именно материальный мир нам никак не даётся. Почему на наших глазах во всех сферах жизни исчезает мастерство?

Предположим, мастер строит дом. Кто определяет стоимость дома? В нормальном обществе рынок и только рынок. И мастер знает, что ничто, кроме его способностей, его опыта, его стараний, вложенных в строительство дома, не определяет его стоимости.

Что же происходит с мастером в идеологизированном обществе? Ценность дома не определяется только качеством выполненной работы, качеством дома как дома. В стоимость дома входит как бы мистический знак верности идеологии. При этом чем сильнее в обществе идеологический накал, тем важнее в признаках дома знак верности ему и тем второстепенней признаки дома как дома.

Простейшим знаком идеологической верности может быть обязательство построить дом в два раза быстрее, чем это было принято раньше. Мастеру, понимающему, что в такой срок хороший дом не построишь, некуда деться. У него нет работодателя другого типа. Если он открыто заявит о своих сомнениях, его в лучшем случае прогонят, в худшем объявят саботажником.

И вот мастер берётся построить этот дом. И, возможно, в первый раз, подхлёстываемый искренним энтузиазмом, он его выстроит добросовестно. Но энтузиазм не может долго подхлёстывать человека. Во всякой работе существуют естественные ритмы. Сравнительно долгое нарушение их приводит к надрыву, к депрессии.

Что же делать? Человек – существо приспособляющееся. Укладываясь в сроки, сохраняя соответствие идеологической дисциплине, он начинает снижать качество труда.

Но что он говорит своей совести мастера? Такие, мол, сроки, ничего не поделаешь. К тому же прислали никуда не годный кирпич. Последнее вполне может соответствовать действительности: тот, кто обжигал кирпич, идеологизировался несколько раньше.

Но как бы мастер себя ни оправдывал, в глубине души он чувствует недовольство собой. Для всякого нерастленного человека противоестественно работать ниже своих возможностей. Начинается потеря самоуважения, распад личности. Скрежет внутренней дисгармонии заглушается водкой.

Общество, теряя мастера, теряет в тысячу раз больше, чем получает от этого досрочно выстроенного дома. Но на первых порах это малозаметно: дом возвышается, землетрясения довольно редки.

Но как работодатель в лице своего приёмщика относится к этому дому? Так ведь приёмщик сам идеологизирован. Он знает, что мастер досрочно построил дом, и в конечном итоге это идейное достоинство уравновешивает материальные недостатки дома как мелкие, частные.

Ведь новый дом – это не только дом, а в иных случаях даже не столько дом, сколько ещё одна победа над старым миром.

Если же приёмщик всё ещё сам мастер своего дела, его ждёт та же участь, что и мастера-строителя. Он ничего не может сделать, у него тоже нет работодателя другого типа. Кстати, ненависть современной административно-командной системы к кооперации – это прежде всего боязнь, что появится работодатель другого типа.

Но круг ещё не совсем замкнулся. Может быть, запротестует тот, кому жить в этом доме? Нет, не протестует, потому что остро нуждается в квартире.

Идеология держится на дефиците. Она постоянно борется с ним и постоянно порождает его. Попытки решить очередные задачи приводят к очередным очередям. Нэп почти ликвидировал дефицит, за что и сам был ликвидирован, даже если тогдашние идеологи думали, что делают нечто другое.

Хрущёв несколько поднял запущенное сельское хозяйство. С продуктами стало лучше, но идеология захромала. Тогда он принялся бороться с приусадебным хозяйством крестьян. По-видимому, он сам думал, что, если освободить крестьян от забот о собственной корове, он в колхозе будет работать лучше. Он думал, что он сам думает, но за него думала идеология. С продуктами стало похуже, но идеология взбодрилась, тычки её стали чувствительней.

На определённом этапе наш бывший мастер с известной степенью искренности присоединяется к идеологическому кликушеству. Он интуитивно чувствует, что чем сильнее накал идеологии, тем меньше шансов, что его плохая работа будет по достоинству оценена. Да и как построить хороший дом, когда кругом шныряют враги, а вредители то и дело подсовывают сырой, как тесто, кирпич?

В идеологическом обществе всякая государственная кампания, даже правильная в своей основе, обречена на провал. Почему?

Потому что всякая государственная кампания рассматривается как последнее слово идеологии, и те, кто воплощает её, должны прежде всего и главным образом проявить пафос верности последнему слову. Особенно же пафос верности необходим, когда последнее слово идеологии противоречит предпоследнему.

А так как границы верности ей точно никто не знает, но все боятся её переступить, то каждый идеолог с большим запасом усердствует в заданном направлении.

Так было всегда. Так было с кукурузой, которую стали сеять на севере, так было уже в наше время с антиалкогольной кампанией. На юге начали выкорчёвывать прекрасные виноградники, плоды многолетних трудов. Что должен был делать мастер-виноградарь, глядя на это варварство? Плюнуть и отвернуться? Господи, сколько раз это повторялось на протяжении нашей жизни, и как об этом скучно сейчас говорить!

Труднее всего поддаётся идеологизации крестьянство. Именно поэтому идеология подвергла крестьянство самому страшному разгрому. Крестьянин, живущий на своей земле и своей землёй, труднее всего поддаётся идеологизации, то есть социальной утопии, потому что у него в голове проверенная собственным опытом и подтверждённая веками модель жизни. В силу особенностей его труда ему легко обозримы начала и концы существования. Солнце встаёт на востоке и садится на западе. Земля должна родить, скот должен плодиться. Вершина дерева качается под ветром, но дерево не падает, потому что корни его крепки и неподвижны. Единственная неопределённость – каприз погоды. Поэтому он чаще других поглядывает на небо, как потом, уже раскрестьянившись, после страшных лет коллективизации, будет заглядывать в глаза начальства: что они ещё там придумали?

А пока сам круговорот природы – могучее подтверждение его правоты. Вся жизнь умещается в один год и потом снова повторяется. Прочность ритма. Посеянное весной соберёшь осенью. Ожидание не слишком долгое, чтобы извериться, и не слишком короткое, чтобы успеть накопить аппетит. А что такое пятилетка? Почему именно пятилетка? Разве в городе для того, чтобы построить завод или машину, нужно именно пять лет? Всегда пять лет? Непонятно и даже страшно, как марсианское летоисчисление.

Крестьянин в силу особенностей своей жизни сохранил античный, внеисторический взгляд на жизнь. Если у настоящего крестьянина, пока он ещё верит в крестьянскую жизнь, спросить: «Что будет через пятьдесят лет?», он ответ: «Как что? Если будет хорошая погода, будет хороший урожай».

Идеология понимала, что с этой цитаделью естественного, самобытного мышления ей не ужиться на одной земле. Носители идеологии, видя, что крестьянин упорно не хочет идти в колхоз, объяснили себе это его темнотой. Они правильно замечали, что крестьянин часто малограмотен, полон научных предрассудков, например, не знает истинную причину грома во время грозы и по той же якобы причине пока не понимает философию новой жизни. На самом деле крестьянин её быстрее всех раскусил, понял её антиприродную сущность.

Получился трагический парадокс. Носители утопической, ничем не связанной с жизнью идеологии боролись до победного конца с носителями истинной философии существования, проверенной веками. Здесь, как и везде, меч победил земляного философа.

А что творческая интеллигенция? Если бы инопланетянин мог следить за нашей литературой, он бы заметил одну странную особенность. У всех крупных советских писателей, принявших идеологию, лучшие книги – первые. А дальше идёт с теми или иными колебаниями угасание таланта, так и не достигшего творческой зрелости.

И наоборот, писатели, не принявшие идеологию, при всей трагичности их личной судьбы, от книги к книге, часто не напечатанной при жизни, писали всё лучше и лучше. Таковы Ахматова, Есенин, Булгаков, Мандельштам, Пастернак, Зощенко.

Но что случается с писателями, которые искренне приняли идеологию? Почему они пишут всё хуже и хуже? Первые книги у них были лучшими, потому что в них использовались впечатления, ещё не процеженные идеологией или не до конца процеженные.

Настоящий писатель рисует человека на фоне вечности. Сила чувства вечности и есть поэтическая сила таланта. Только на этом фоне нам кажутся убедительными великие, жалкие или смешные страсти человека. В реальном соотношении с вечностью нам раскрывается подлинность человека. Такова коренная особенность искусства. Писатель может сознательно отодвинуть вечность, чтобы показать ужас копошения человека, оторванного от вечности, но он её не может заменить чем-то другим. В данном случае художественное произведение строится так, что читатель невольно подставляет эту вечность, понимает, чего лишились эти люди и почему они так смешны или страшны.

Идеологизированный писатель как раз и пытается вечность заменить чем-то другим. Он рисует человека на фоне конечной цели идеологии, этой вечности для бедных.

В первом случае писатель старается писать так, чтобы понравиться тому, кто стоит за вечностью.

Идеологизированный писатель старается писать так, чтобы понравиться главному носителю идеологии.

Писатель, пишущий человека на фоне вечности, интуитивно отбирает те жизненные детали, которые достойны вечности.

Писатель, пишущий на фоне конечной цели идеологии, отбирает детали, преимущественно полезные для конечной цели идеологии.

В первом случае – накопление поэтических деталей. Во втором случае – накопление рационалистических деталей, что неизбежно приводит к риторике.

В первом случае – путь от человека к Богу.

Во втором случае – путь от человека умозрительно к более совершенному человеку.

В первом случае стремление к идеалу не ограничено ничем.

Во втором случае сам идеал ограничен рамками идеологии.

В конечном итоге идеологизированный писатель, если он был рождён с искрой совести и она в нём не до конца угасла, не может не почувствовать себя обманутым и опустошённым. И опять – водка.

Трагизм идеологии, борющейся с капитализмом, заключается в том, что она сама, победив, превращается в идеологический капитализм, где главным источником товарно-денежных отношений является сама идеология.

Вслед за первыми энтузиастами, которые как будто бесплатно раздают идеологию, появляются самые настоящие коммивояжеры идеологии, которые рекламируют её совсем так, как в буржуазном обществе рекламируют товар.

Среди идеологов вспыхивает конкуренция. Но если капиталисту достаточно разорить своего конкурента, здесь надо заставить его замолчать и желательно навсегда. Как это делалось мы теперь хорошо знаем. Идеологический капитализм в отличие от обычного абсолютно монополистичен. Конкуренция происходит внутри одной фирмы и, может быть, поэтому столь беспощадна. Каждый выигравший в конкурентной борьбе получает доходы в строгом соответствии с занятым в фирме положением. Доходы строжайше регламентированы. Если одному боссу секретарша приносит чай с лимоном, то боссу, находящемуся этажом ниже, его секретарша приносит тот же чай, но уже без лимона.

И подобно тому, как капиталистическое общество в конечном итоге выигрывает от конкуренции, идеологический капитализм тоже выигрывает от кровавой и конкурентной борьбы. С одной стороны, у народа усиливается страх перед идеологией, а с другой стороны, провалы в хозяйственной жизни страны легко объясняются злокозненностью разоблачённых конкурентов.

И подобно тому, как во времена классического капитализма наступал кризис перепроизводства товаров, в идеологизированном обществе рано или поздно наступает кризис перепроизводства идеологии.

У нас он наступил давно. Разоблачение Сталина на двадцатом съезде при всей смелости и благотворности этого акта было последней попыткой спасти идеологию. Позже труп Сталина вынесли из Мавзолея, но похоронили на всякий случай поблизости.

Идеология держалась не только на страхе и ожидании грядущего чуда. Она создала для человека немало тлетворных, но приятных удобств. Она освободила человека от нелёгкого труда думать самому и самому оценивать окружающую жизнь. Правда, она не додавала народу хлеба, но зато по части кровавых зрелищ никто с ней не мог сравниться.

Она бесконечно льстила рабочему человеку, объявив ему, что именно он венец истории, а остальные классы обречены на гибель. Она уверяла его в том, что он от природы выше интеллигента, что доказано интеллигентской же наукой.

Пастернак с горькой иронией писал ещё в двадцатых годах:

А сзади, в зареве легенд
Идеалист-интеллигент
Печатал и писал плакаты
Про радость своего заката.

Классовый расизм льстил человеку точно так же, как и обыкновенный расизм. Сегодня вместе с идеологией с грохотом рассыпался классовый расизм, но его, разлетевшиеся во все стороны обломки, зачадили огнём национализма. Ничто не проходит даром.

Идеология создала культ динамичного, ни в чём не сомневающегося человека, готового без рассуждений выполнить любое задание начальства или то, что он принимает за это задание. Благодаря такой социальной эстетике, такому естественному отбору главным человеком во всех сферах жизни стал напористый дурак.

Сегодня, оглядываясь на наш исторический путь, мы с изумлением думаем: как могла идеологическая утопия столько лет править страной? Как она пришла к власти? Неужели наш народ был изначально поражён генетической склонностью верить мессианским мифам?

Нет, конечно. Чтобы идеологическая утопия стала на достаточно большое время привлекательной для достаточно большой части нации, нужны были определённые исторические условия. Нужна была кровавая изнурительная война, разруха, голод, распад старого строя. Страдание, это каждый знает по себе, делает человека достаточно легковерным по отношению к человеку, предлагающему способ выхода из этих страданий. Психически ослабленный человек сравнительно легко подчиняется волевому напору человека, который уверенно объявляет о том, что он знает истину.

Чтобы в стране восторжествовала данная идеология, необходима критическая масса поверивших в идеологию людей. Определить её можно так. Торжество идеологии возможно в данной стране, когда количество поверивших в идеологию людей способно контролировать мысли и действия всего остального народа. Совсем необязательно, чтобы контролирующих было большинство. Хорошо организованное решительное меньшинство, наводя время от времени вполне зримый ужас на большинство, может управлять им. К ним присоединяются, легко усвоив революционную фразеологию, те люди, которые вообще по природе своей были разрушителями, но их сдерживали старые законы. А тут сам закон говорит: «Грабь награбленное!» Ну, разумеется, во имя лучшего будущего.

А дальше, слаб человек. Многие из колеблющихся присоединяются к боевому меньшинству. Рассуждают они примерно так: «Революционеры, по-видимому, что-то понимают, чего пока не понимаем мы. Иначе они не действовали бы столь уверенно и столь победно».

Эстетика решительности воспринимается психически придавленной террором нацией как этика правоты.

После гражданской войны обещание сытой и справедливой жизни было отодвинуто необходимостью покончить с разрухой. И эта необходимость была естественной и явной. За грохотом восстановительных работ народ не заметил, что в новом обществе тюрьмы строятся быстрее, чем фабрики и дома. Когда заметил, было уже поздно. Он был уже притянут к земле тысячами идеологических нитей, совсем как Гулливер лилипутами.

Ленин при всей своей невероятной тактической гибкости был пламенным мечтателем. С религиозной истовостью он поверил в мессианскую роль рабочего класса на земле. Эта вера, целиком вычитанная из Маркса, никак не соответствовала действительности, по крайней мере России двадцатого века.

Если бы хоть в какой-то мере эта вера соответствовала действительности, рабочий класс России уже в середине двадцатых годов, когда среди вождей революции борьба за власть приняла явный и безобразный характер, ударил бы кулаком по столу: власть моя! Он заставил бы вождей выработать демократический механизм выдвижения руководителей, хотя бы внутри партии. Но ничего такого не произошло. И не могло произойти.

Среди партийцев вкус к власти уже превзошёл жажду истины. В голове дымящегося стола, поглаживая усы, уже уселся грозный тамада. Но в крестьянской стране ещё оставалось крестьянство, хоть и молчащее, но не поддающееся гипнозу идеологии. Коллективизация была проведена не из ложно понятой экономической целесообразности, как это принято думать, а потому что крестьянство пока оставалось крестьянством, не поддавалось идеологизации. И его сокрушили. Всё, что было дальше, хорошо известно.

Сегодня все видят, что идеология потерпела полный крах.

Там, где была идеология, зияет чёрная дыра. И оттуда веет тревожным космическим холодком. И сейчас неуютно поёживаются не только те, кто привык паразитировать на идеологии, но и те, кто весьма критически к ней относился.

При всей цепенящей глупости правления Брежнева, а точнее, сами грандиозные размеры этой глупости создавали своеобразный психологический эффект нашего отвлечения от себя и даже тайного самодовольства. Народ смотрел на Брежнева и чувствовал себя умнее своего правителя. Это создавало некоторое единство народа с интеллигенцией. Интеллигенция научила народ утешаться политическим анекдотом, а народ научил интеллигенцию пить не закусывая.

На сегодняшний день революционная перестройка реально принесла нам хотя ещё и не полную, но неслыханную по своей широте с октября семнадцатого года свободу печати. Только гласность, доведённая до абсолютной демократической полноты и законности, гарантия и всех остальных изменений, которые позволят нам взамен идеологической химеры создать правовое государство.

Гибель идеологи как бы к ней ни относиться, – явление трагическое. Когда лиана, обвивающая дерево и питающаяся его соками, начинает сохнуть, это значит, что у дерева иссякли соки. Сегодня обнажилось со всей ясностью, что народ наш крученный-перекрученный за годы унижения и лжи, хотя и исхитрился выжить, тяжело болен. Для выздоровления ему нужны правда, хлеб и надежда.

Хватит высокопарного избранничества, хватит галлюцинировать в сторону прекрасного грядущего.

Народ не может и не должен жить дальней целью, ибо дальняя цель всегда служит оправданию ближайшему мошенничеству.

Великие религии тысячелетия назад выработали универсальные истины, необходимые для нормальной жизни: не убий, не укради, не лжесвидетельствуй, не пожелай ближнему того, чего не желаешь себе, в поте лица зарабатывай свой хлеб.

Цель государства – регулировать жизнь народа в свете названных и подобных им истин, а не пытаться воплотить в жизнь фантазии того или иного мыслителя. Фантазия одного мыслителя может низвергаться критикой другого мыслителя, государство здесь вообще ни при чём. Попытка создать философское государство привела к тому, что философию отняли у философов и низвели её до уровня сельского писаря. Иначе и не могло быть.

Культ будущего, ставшего религией нашего государства, глубоко унизителен и вреден для человека. Человек рождён, чтобы реализоваться в собственной жизни. Он должен чувствовать себя самодостаточным в своё собственное, отпущенное ему природой время. Если в настоящем мы усваиваем мысль, что человек будущего лучше нас уже в силу того, что он человек будущего, то мы в настоящем хуже, чем мы могли быть, ибо стоит ли стараться, если всё, что мы делаем, будет другими сделано лучше.

Ошибка всех социальных утопий в утверждении создать такое общество, где торжество добра будет полностью обеспечено самой структурой этого общества и злые силы будут изгнаны из человеческой жизни.

Но этого никогда не будет. Тип социальной системы может облегчить человеку движение к добру или, наоборот, стимулировать в нём злые начала, но конечный и главный выбор всегда останется за человеком.

Так будет всегда, ибо всегда человека будет пытать соблазн. Формы соблазна будут меняться, но суть останется. И поэтому совесть человека никогда не освобождается от субъективных усилий оставаться в рамках добра, от воли к добру, от внутреннего напряжения. Освобождение человека от этой борьбы означало бы его духовную смерть.

Но если состояние совести в человеке главное, то человек во все времена – в прошлом, в настоящем, в будущем – может быть полноценным, и нам совершенно незачем подобострастно смотреть на человека будущего. Дай бог нам сделать своё дело и не перекладывать на него то, что мы обязаны сделать сегодня.

Жизнь – творчество. И крестьянин, работающий на своём поле, и художник, пишущий картину, стремятся самоосуществиться, как человеческая личность. Сделать как можно больше и как можно лучше – в самой природе творчества. Стремление к изобилию – в природе человека. Только сделав больше, чем ему надо, человек до конца уверяется в том, что он сделал столько, сколько ему надо. Как говорят, от души.

Излишек, изобилие есть полнота признака творчества, его игра, и что ещё важнее, его свобода. Без свободы нет творчества. И поэтому работа крестьянина под идеологическим оком бригадира или работа художника под идеологическим оком цензуры, переставая быть свободной, перестаёт быть творческой. Такая работа угнетает, и уже сам угнетённый работник старается всякими хитрыми способами формализовать её и довести до убогого минимума.

Нетрудно заметить, что в идеологизированном обществе все более или менее крупные таланты входят в трагическое противоречие с идеологией. Даже те, кто субъективно, казалось бы, согласны с ней примириться.

Конечно, можно сказать, что талантливые люди независимы, а идеология требует покорности. Это верно, но главное, мне кажется, не в этом.

Совершенство таланта самим своим существованием бросает скептическую тень на долгий идеологический путь развития человека. Талантливый человек потому и талантливый, что он уже самоосуществился как личность и сделал это без помощи идеологии. Зачем Шаляпину ждать коммунизм? Неужели, даже если он и дождётся его, он будет петь лучше? Как-то слишком ясно, что он не будет петь лучше. Как-то слишком ясно, что он достиг своего совершенства каким-то другим и при том более коротким путём.

А это идеологии обидно. И обидно, и опасно. Люди догадываются, что есть другой, более плодотворный путь для развития таланта. Оказывается, без собраний, без пятилеток, без пропаганды одарённый человек может сам совершенствовать свой дар. Тогда зачем путь, указанный идеологией?

Мне могут возразить, что он был рассчитан на миллионы простых людей, а не таланты. На самом деле и с «простыми» людьми всё обстоит точно так же. В каждом нормально человеке есть крупица одарённости, и принцип самоосуществления такой человеческой личности тот же, что и у ярко одарённой. Разве во время короткого нэпа мало было прекрасных крестьянских хозяйств, которые расцвели за несколько лет свободы? Идеология должна была расправиться и с Шаляпиным, и с одарённым крестьянином, потому что самоосуществившись, они портили ей песню, указывали другой путь, более человечный.

Разве теперь не ясно, что величие, красота, счастье, достаток человека не только не требуют долгого идеологического пути, но, наоборот, всегда на этом пути гибнут?

Я уже говорил, что идеологизация приводит ко всеобщему падению мастерства. На известном этапе развития общества, когда уже в идеологию мало кто верит, но боятся, происходит молчаливый договор между идеологией и народом. Народ делает вид, что не замечает явных противоречий идеологии, а носители идеологии делаю вид, что не замечают всеобщей трудовой недобросовестности. Халтура, блат и воровство правят страной. Деградация народа принимает неслыханные масштабы.

Видимо, человек и вещь, созданная его руками, находятся между собой в таинственных, глубоких, интимных отношениях. Вещь, сделанная мастером, обогащает его ровно настолько, насколько он вложил в неё душу. Хорошо сделав дело, человек доволен собой, весел, доброжелателен, смело смотрит в будущее.

И, наоборот, человек, создающий уродливые вещи, дичает, озлобляется, ненавидит себя и окружающий мир. На нём грех и проклятие изуродованной вещи.

Мир, который мы сейчас пытаемся строить на обломках идеологии, должен быть обыкновенным человеческим миром, где нет места жестокой и слабоумной гордыне первопроходцев. Это нормальный мир, которым живёт цивилизованное человечество, омываемое как тёплыми, так и холодными морями. Отречение от идеологизации не должно превращаться в новый вид идеологизации, в новую ненависть.

Надо создать условия для возрождения мастера, и мастер, возрождая себя, возродит страну. Пусть никто не унизит его указующим перстом или рабской оплатой труда. И пальцы мастера затоскуют по глине, и глина затоскует по сильным пальцам мастера. Пусть он лепит, что хочет, и он в конце концов вылепит человеческий облик страны.

Я верю в мастера.


Журнал «Огонёк», № 11 МАРТ 1990

Перепечатано: 27 октября 2018 г. Л. Матвеева
Прикрепления: 5395895.jpg(22.3 Kb)


Господь твой, живи!
 
СфинксДата: Пятница, 16.11.2018, 00:14 | Сообщение # 65
Группа: Админ Общины
Сообщений: 1680
Статус: Offline
 
Форум » ЧЕЛОВЕК И ОБЩЕСТВО » ГРАЖДАНСКАЯ ПОЗИЦИЯ » ГРАЖДАНИН И ГОСУДАРСТВО
  • Страница 7 из 7
  • «
  • 1
  • 2
  • 5
  • 6
  • 7
Поиск:

AGNI-YOGA TOPSITES