Понедельник, 22.10.2018, 02:08

Приветствую Вас Гость | RSS | Главная | Форум | Регистрация | Вход

[ Новые сообщения · Участники · Правила · Поиск · RSS ]
  • Страница 1 из 8
  • 1
  • 2
  • 3
  • 7
  • 8
  • »
Форум » ЧЕЛОВЕК И ОБЩЕСТВО » ГРАЖДАНСКАЯ ПОЗИЦИЯ » БЕЗ СРОКА ДАВНОСТИ (О преступлениях сталинизма)
БЕЗ СРОКА ДАВНОСТИ
СфинксДата: Пятница, 03.11.2017, 06:37 | Сообщение # 1
Группа: Админ Общины
Сообщений: 1639
Статус: Offline
Голоса расстрельных рвов

Второго июля 1937 года на места ушла подписанная Сталиным телеграмма — немедленно приступить к казням враждебных элементов. Положено начало Большому террору



30 июня 1937 года. Москва залита солнцем, и страна вокруг нее. Это мы знаем, чем закончится лето 37-го. А тогда, на исходе его первого месяца, население СССР радовалось солнцу и дождям. Снизились цены на ширпотреб. Подешевели электролампочки, стекло, патефоны, спички… Продуктовые карточки отменили еще в начале 35-го.

«Годы голода позади», — пишет Лион Фейхтвангер: он недавно гостил в Москве, и его книгу «Москва 1937» сдадут в набор в ноябре. Прозаик восхищается «поразительно дешевыми» галошами. «Вся Москва дышала удовлетворением и согласием и более того — счастьем». 9 января 1937 года, «Правда»: «Вчера товарищ Сталин принял германского писателя Л. Фейхтвангера. Беседа длилась свыше трех часов».

Потом на радио писатель расскажет: «…Сталин в своих словах ясен до резкости. Он готов спорить, хорошо умеет это делать и твердо защищает то, что говорит. <…> Скоро начинаешь понимать, почему массы его не только уважают, но и любят. Он — часть их самих».

Из «Москвы 1937»: «…разумное начало, наложившее свою печать на всю жизнь Советского Союза, особенно ярко проявляется в величественном плане реконструкции Москвы. <…> повсюду беспрерывно копают, шурфуют, стучат, строят, улицы исчезают и возникают. <…> Никогда еще город с миллионным населением не строился так основательно по законам целесообразности и красоты, как новая Москва».

В дачных поселках шуршат по опавшей хвое велосипедные покрышки, тени деревьев лежат на зеленой воде, удлиняясь. И ничего этого для сотен тысяч людей совсем скоро не будет. Позавчера Политбюро постановило применить высшую меру «ко всем активистам, принадлежащим к повстанческой организации сосланных кулаков» и создать тройку (Миронов, Барков, Эйхе) в Западной Сибири — «для быстрейшего разрешения вопроса». Послезавтра, 2 июля, в регионы уйдет подписанная Сталиным телеграмма с предложением немедленных расстрелов наиболее враждебных антисоветских элементов и высылки менее активных. Хозяйство в СССР плановое, и для деления жертв на категории, выведения лимитов под каждую, утверждения персонального состава троек, разработки конкретных процедур, инструктирования, подготовки полигонов для расстрелов и сокрытия следов потребовалось еще четыре недели. 30 июля Политбюро утвердит оперативный приказ НКВД о репрессировании антисоветских элементов. И Большой террор советского государства против народа перейдет в практическую плоскость.




По данным комиссии под председательством секретаря ЦК КПСС Петра Поспелова (1956 год), в 1937–1938 годах по обвинению в антисоветской деятельности арестовали 1 548 366 человек, из них к высшей мере приговорили 681 692. Похожие данные — у многих историков, в т.ч. современников. Олег Хлевнюк (доктор исторических наук, НИУ ВШЭ): «Репрессии обрушились по меньшей мере на 1,6 млн, 680 тыс. из них расстреляны». Известный новосибирский исследователь советских спецслужб и политтеррора Алексей Тепляков: «В 1937–1938 годах, в апогей коммунистического террора, расстреляно почти 682 000 человек».

В старинном и уютном сибирском городке Минусинске за 30-е и 40-е — репрессии, война, миграция — почти 30-тысячный состав населения сменился не менее чем на три четверти. В сентябре 37-го здесь расстреляли 109 человек, в октябре — 357, в ноябре — 416. В декабре — 590; в одну лишь ночь на 9 декабря — 222. Стволы клинило, добивали ломом. За ночь 5 августа 1938-го расстреляно 309.




По данным разных исследователей, в Минусинске в 1937–38 годах расстреляно не менее 4500 человек.
В еще более старинном и красивом и тоже тогда 30-тысячном Тобольске за тот же период расстреляли не менее 2500 человек. За одну ночь 14 октября 37-го — 217.

Почему говорю о Тобольске и Минусинске? Не из-за масштаба зверств, они не выдающиеся. Тюрьму в тобольском тюремном замке упразднили в 1989-м, тогда же гулял по нему: здесь сидели Короленко и Чернышевский, пекшиеся о народе, здесь потом расстреливали «врагов» этого народа. И тут же, недалеко, вышел к надгробиям декабристов. И в Минусинске, где расстреливали в основном не в тюрьме, а неподалеку — в сосновом бору под горой Лысуха, — тоже могилы декабристов. Декабристы в Тобольске и Минусинске умирали своей смертью, и у них есть могилы.

Напомню, по итогам реального восстания казнили в 1826-м пятерых. В целом, что касается политических дел, с 1825 года до первой революции в среднем приводилось по два смертных приговора в год. Во всей России. А с середины августа 1937-го по ноябрь 1938-го интенсивность расстрелов антисоветских элементов составила более полутора тысяч в день. В среднем. Это к мифологии верхов, к вопросу о скрепах и к тому, что с этим народом без жесткости нельзя.

А еще Тобольск и Минусинск — это и к нам, теперешним, к низовой мифологии. К тому, что в 37-м стреляли партхозэлиту и красную интеллигенцию. К тому, что откопанный Сталин видится народу мстителем Пугачевым или заступником Разиным, кто однажды наконец сдерет кожу с партхозэлиты, расплавит все их золото и вольет в их глотки. Ну да, в Тобольске и Минусинске жили сплошь начальники да интеллигенты.

***

Если показалось, что, упоминая программу реконструкции Москвы 1937-го, намекаю на нынешнюю, что, вспоминая Фейхтвангера, имею в виду Стоуна и ищу черты Сталина в Путине, — это ложное впечатление. Сравнивать, конечно, можно, но ничто никогда не повторяется. Все аналогии чрезмерны.

Сейчас о другом. Как происходит этот одномоментный слом жизни? Можно ли уловить то мгновение, когда каток вдруг сорвется и расплющит вас?

Да, массовые аресты начались уже со второй половины 1936-го, застенки переполнены. У красноярской тюрьмы (она и сейчас там же, ею завершается улица Республики, как улица Диктатуры Пролетариата упирается в Колхозный рынок, а проспект Свободный — в кладбище) постоянно наблюдалось скопление сотен людей, пытавшихся узнать хоть что-то о близких. Требовалась технология, что разгрузила бы тюрьмы, ускорила этапирование з/к в лагеря, упростила процедуру расстрела. И, по оценке Вадима Роговина (доктор философских наук, Институт социологии РАН), в 37-м число расстрелянных увеличилось в 315 раз (к 1936 году).

Да, народ уничтожали почти всегда, его история (уж с 1917-го по 1953-й точно) описывается известной формулой — чередование длительных периодов страха с короткими отрезками ужаса. При этом пик репрессий — коллективизация. Тогда пострадало народа куда больше, да и урон нации нанесли куда непоправимей. Меж тем в революции и последовавшим за ней красном терроре, в коллективизации, в создании лагерей и заполнении их — под возведение индустриальных чертогов — порочная, но все же логика присутствовала. Но вот этот конвейер убийств, иррациональный, мистический, когда нет ответа, что нужно предпринимать, чтобы не стать следующим, чтобы сберечь членов семьи?

В ночь на 12 июня 1937 года завершилось расстрелами дело Тухачевского. Да, по всем мировым событиям было видно, что человечество готово к новой грандиозной бойне. Да, предположим (хотя твердых доказательств нет): заговор в армии зрел. Но — еще раз — после реально состоявшегося мятежа Николай I повесил пятерых. Сталин репрессировал десятки тысяч офицеров и военачальников, в т.ч. 66% высшего состава РККА.

Впрочем, о связи 37-го, 39-го и 41-го надо говорить отдельно. И, по-видимому, это станет возможно только в отдаленном будущем: немыслимые потери в той войне не позволяют — по-человечески — задавать вопросы. Победа списала всё.

Что же все-таки запустило конвейер? Приближение войны, первых парламентских выборов (12 декабря 37-го)? Это — версии, ни одна научным сообществом окончательно не принята.

Разумеется, заговоры необходимы для удержания власти. Но всему есть цена. 0,7 млн жизней — не слишком?

И возможно ли повторение — вопрос висит над нами, поскольку чего у нас нет сегодня из того же набора? Синдром осажденной крепости — во всей красе. Выборы теперь надвигаются перманентно. Проскрипции относительно «национал-предателей» — снова тут. В списках — люди, организации, целые социальные группы. Злоба и муть, как в 30-х, снизу поднимаются регулярно. Политическая целесообразность вместо права, игнорирование мирового сообщества, отсутствие разделения властей… Эксперименты с доносительством. Чего еще нет, что было 30 июня 37-го? Моральной катастрофы?

Экономическая жизнь организована столь патологично, что любой активный человек оказывается на крючке, будь то бизнесмен, мелкий торговец, директор театра или режиссер. В социальное пространство внесено столько нелепых запретов, что появляться в нем тоже небезопасно.

И вот наступает торжество алогичности, непостижимости, разрыва причинно-следственных связей, невозможности спрятаться. По Дарвину, выживаемость обеспечивалась маскировкой, приспособляемостью, но теперь, в 37-м, лояльность власти и известность имени уже не имели значения. Что, может, и радовало низы, но лишь временно, далее массовый психоз усиливался. Сейчас не так? И как взаимодействовать с миром, если правил не осталось и есть только случай, нарастание хаоса, что выливается, например, в немотивированное насилие — все эти последние резонансные ЧП, когда берут в руки оружие и убивают подвернувшихся.

То есть картинка похожа, условия идентичные, но гостеррора нет. И не будет.

Нас, может, подводят к мысли, что сидел бы в Кремле кто другой, давно бы в стране стреляли и вешали?

***

А пока тянется длинный день 30 июня 1937-го. Челябинский тракторный начал серийный выпуск первого советского дизельного трактора С-65. Шостакович, подвергшийся травле в начале 36-го, заканчивает 5-ю симфонию. Сам он ее называет «ответом советского художника на справедливую критику», и она резко отличается от всего, что написано им до этого. В ноябре в Ленинграде ее представят, и будет триумф.

Человек не для того, чтобы противостоять. Он создан гонять на велике по тенистым тропам и смотреть на медленную зеленую воду. Покупать подешевевшие галоши. В детстве нас учат, что добро побеждает, потом обнаруживаем, что зло на коротких дистанциях может держать верх, и временами кажется, что выхода нет, но в конечном итоге оптимальные решения находятся, поскольку мир в целом рационален, прогресс и гуманизация, несмотря ни на что, происходят.

Человеку свойственно верить в это. Но потом вдруг рациональный мир, в котором все должно наладиться, куда-то обрушивается. И тогда ты понимаешь, что вот оно — естество жизни. А не галоши с великом. Мир есть только этот — с пытками, сломанными ребрами, выбитыми глазами. Просто тот мир, что был раньше, сбросил маску.

Сформулирую иначе. Что сделал человек, народ за 80 лет, чтобы террор против него не повторился? «Можем повторить» — это только про май 45-го? Но ведь его не было бы без лета 41-го, а того — без сентября 39-го, а того — без террора 37–38-го годов… Что «можем повторить»? Причины для ночных расстрелов найдутся всегда. Враг у ворот, обострение международной обстановки...

И все же времена изменились. Избирательность сегодняшних репрессий, точечность насилия — главное отличие. Зачем расстреливать, если можно манипулировать сознанием миллионов с куда меньшими затратами и напряжением? Все-таки научно-технический прогресс — великая вещь. Инженерные решения, техника, буравящая землю и качающая нефть, интернет, позволяющий в режиме реального времени всем знать всё, — это надежней людей.

С людей какой спрос? Они всегда одни и те же. Однажды кто-то из них идет в палачи, других пускают в расход.

Или не одни и те же? Сталин их уничтожал — значит, боялся. С другой стороны, он умер своей смертью на Ближней даче. И он тогда, в 37-м, и в 53-м, и в 2017-м остается светом в окошке для миллионов. Правильно ли, коли так, говорить о коллективном Сталине?

Нас потому и не отпускает прошлый век. Мы в нем застряли, и оттуда —никуда, пока не ответим на все эти вопросы о 37-м и 41-м, не разберемся с жертвами и палачами, не выслушаем все потусторонние голоса и не разглядим все тени, которыми полон наш дом. Не в том ли обязанность русского человека сегодня — перед собой, детьми, народом, всем миром? Собраться наконец, увидеть весь прах и пепел, услышать все голоса из-под земли. Не осмыслив опыт, его не изжить.


Источник https://www.novayagazeta.ru/article....7680973
Прикрепления: 2342972.jpg(58.8 Kb) · 8418053.jpg(67.4 Kb) · 4258583.jpg(76.6 Kb)
 
СфинксДата: Пятница, 03.11.2017, 06:38 | Сообщение # 2
Группа: Админ Общины
Сообщений: 1639
Статус: Offline
Сталин умер завтра

Сталинизм поднимает голову. Из щелей полезло самое махровое, конъюнктурщики перестраиваются впереди паровоза

Видно без специальной оптики: события и опросы фиксируют тренд настолько четкий, что уже не до оттенков метода и вкуса. Из щелей полезло самое махровое, конъюнктурщики перестраиваются впереди паровоза. Хуже только мозгляческое блеяние про «все не так однозначно»: еще живы музей ГУЛАГа и недобитый «Мемориал», реализуется проект Франгуляна, Путин ездил на Бутовский полигон и даже разрешил демонизировать Сталина (если в меру). Все это дает повод любителям успокоительного делать вид, будто ничего не происходит и проблема лишь в деталях. Как в притче про паспортный стол: «Здравствуйте, меня зовут Иван Говнов. Поменяйте мне, пожалуйста, имя на Арнольд».



Иногда они возвращаются

«Страна утрачивает иммунитет от заражения трупным ядом сталинизма» — эти слова из нашумевшего доклада «Какое прошлое нужно будущему России» не публицистика, а диагноз. Страшнее рейтингов вождя объясняющий их кризис морали. Становится нормой списывать чудовищные преступления на «эпоху», считать зверства платой за свершения. И не надо делать вид, будто государство тут ни при чем: бытовой конформизм предательски разоблачает колебания генеральной линии, которой он чутко следует.

Эти схемы увиливания от ответственности власть примеряет к себе прилюдно и без стеснения. Дежурные укоры в адрес «репрессий» выглядят в ее текстах почти неприкрытой фабрикацией алиби. Если кому-то обязательно надо, чтобы Путин объявил Сталина кумиром, публичных директив можно и не дождаться. Результат обеспечивается теневой идеологией. Ее нет в системе институтов, но материально и морально она подпитывается именно властью.

На всех направлениях тестируются возможности реставрации. Сериалы, если не прославляющие, то очеловечивающие вождя и «органы», вытесняют историю разоблачения и факта. Полки книжных магазинов говорят за себя, как и высказывания министров, ответственных за сферы сознания. Сталин еще не отлился в исполинских изваяниях Москвы и Волго-Дона, но уже просачивается в среду множеством малогабаритных изделий с явным портретным сходством. Все это происходит при благосклонном попустительстве власти: Грозный в Орле — тоже Сталин, только загримированный и переодетый, как Ленин в Октябре.

В эфире можно уже и без грима. Декан Высшей школы телевидения МГУ соглашается с восстановлением монументов (правда, не сразу и слега потупившись). На соседней «кнопке» некто с прозрачными глазками сексота открытым текстом сигнализирует: доклад ХХ съезду был направлен «против страны», объявление Сталина преступником автоматически делает преступным и государство, что ослабляет Россию изнутри перед агрессией извне.

Однако возрождение 1930-х чревато повтором 1950-х и 1980-х с новой волной разоблачений. Тогда материал ложился на живой интерес, и сейчас ползучая ресталинизация этот интерес невольно возрождает. Архивы и тексты снова начинают работать. У общества появляется шанс вспомнить все, что ему сейчас так услужливо помогают забыть, додумать и договорить недодуманное и недосказанное тогда. Нас еще ждут сцены с трупом из фильма «Покаяние».

Новый культ плохо держит прямые удары. Надо было восстановить доску со Сталиным в юридическом университете, чтобы вызвать такой внятный протест — и такие мутные отговорки в духе «это не политика» и «завхоз повесил». Кому-то не самому умному все же свербит довыступаться до трибунала, и не только исторического.

Убийца

Классика защиты изувера — растворить его в свершениях народа и страны, в уважении к истории, «какой бы она ни была». Суть демагогии стукачества: разоблачения Сталина очерняют победы и мешают народу беззаветно гордиться всем подряд в момент единения всех в новом противостоянии со всеми. Склейка старая и разорвать ее непросто.

В свое время было важно осмыслить «сталинизм без Сталина» — как процесс и систему с собственной исторической, политической и социальной логикой (см. Б. Орешин, А. Рубцов. «Сталинизм: идеология и сознание»). Однако рецидивы слияния вождя и страны требуют и обратного хода — оставить фигуранта наедине с фактами сугубо личной ответственности за деяния и мотивы. Такая «модернизация» переводит проблему из морально-исторической плоскости в формально-юридическую, без срока давности. В квалификации преступлений все хорошее не может оправдать ничего из плохого. Или оставьте в покое 57-ю школу. Да, он педофил, но какой педагог и сколько детишек вывел в люди! Наши политические некрофилы просто не замечают, до какой степени это их логика.

И. В. Джугашвили — преступник, персонально повинный в массовых убийствах и репрессиях, беззаконных даже с точки зрения того «закона». Уничтожение людей без суда и следствия, по цифре плана, осуществлялось по его личным директивам и распоряжениям. Количественные разнарядки в документах с его подписью заведомо предполагали убийство невиновных. Лимиты на расстрелы и лагеря Сталин регулировал сам, что в им же созданной системе исполнения приказаний делало его сразу и автором, и исполнителем приговора, и беззаконным судьей, и палачом-убийцей. В такой вертикально интегрированной машине террора вынести решение — то же, что спустить курок: росчерк равен залпу. «Резолюция в затылок»: подписал — убил.

То же с резней в комсоставе армии. Сталин прекрасно знал цену абсурдным обвинениям и признаниям под пыткой, театром «большого террора» он руководил лично. В этом изуверстве, уникальном не только для своего времени, убийства предварялись еще и моральным уничтожением людей, в том числе с характером и героическим прошлым. Надо видеть эти выбитые оговоры и покаянные письма, полные самоуничижения и омерзительной лести с мольбой о пощаде. И эти хамские отказные резолюции. Убивать несломленных здесь было неинтересно, интересно было убить человека дважды.

В отличие от классово ориентированных побоищ (подобных операции ОГПУ «Весна» начала 1930-х), террор 1937–1938 годов был уже внеклассовым. Люди как один умирали не за Власть Советов, а ради консолидации власти испуганного маньяка. Срезали слоями с самого верха. Из 108 постоянных членов Военного совета до ноября 1938 года дожили 10. Из 8 членов специального судебного присутствия Верховного суда четверо казнены, Блюхер умер под пытками, Горячев застрелился.

Энгельс сказал: «Террор — это [...] бесполезные жестокости, совершаемые для собственного успокоения людьми, которые сами напуганы». Масштабы сталинского террора говорят о панике, преследовавшей вождя с чудовищными обострениями. За решимостью убивать по тени подозрения и на всякий случай нет ничего, кроме беспримерной трусости. Лишь параноидальным страхом за собственную власть и шкуру можно объяснить готовность обезглавить армию накануне войны.

Цены вопросов

Сталин не просто не считал потерь. В злокачественных нарциссических расстройствах масштаб жертв лишь укрепляет пациента в грандиозности и всемогущественности его раздутого Я. Но такую же патологию в отношении к людям как к расходному материалу демонстрирует сейчас любой, кто настаивает на «бесспорных достижения Сталина», игнорируя их цену.

Более того, считающие эти жертвы «оправданными» не в ладах не только с совестью, но и с историей. Как говорил де ля Мерт, «это хуже преступления: это ошибка».

Цена таких побед говорит не столько об «исторической ситуации», сколько о банальной неспособности «эффективного менеджера» делать результат иначе как немыслимыми тратами. Чтобы выжить, предприятию пришлось вовсе отказаться от средств жизни ради арсеналов смерти, да и то поначалу крайне недоведенных. Фирму поставили на грань банкротства, а затем «спасли» ее, изведя цвет коллектива и оставив выживших штатными рабами. И до сих пор предприятие работает на спасение конторы.

В «Поединке» на ТВ был и другой образ: в войне, как в матче, победителя определяет результат, а не голы в начале. Еще одна опасная аналогия. История — не чемпионат, тем более не отдельный матч, размер жертв здесь имеет значение. Проиграв подготовку и начало, тренер вынудил команду сражаться и с противником, и со своими же ошибками. Игру спасли, отправив на тот свет лучшую часть команды, а опустевшую «скамейку» оставив забитой, измотанной и голодной.

История не заканчивается финалами. Игры на износ под прицелом ВОХР ведут к неизбежному срыву — вопрос времени. Государственное мышление как раз и состоит в учете исторических дистанций, а не в том, чтобы на десять тыщ рвануть, как на пятьсот.

Деятель

Вождь этого не понимал, будучи мотивирован совсем другим. В логике таких людей можно жертвовать кем и чем угодно, но не полнотой личной власти с десятикратным запасом прочности. Сталин с самого начала готовил страну к войне... в том числе за себя и свое влияние. Не было ничего, что хоть раз отклонило бы его от решения этой исторической задачи. Наоборот, эта воля к власти предполагала маниакальную калькуляцию и превентивное устранение реальных и мнимых угроз, будь то соратники, крестьянство, генералитет и офицерство, деятели искусства, науки, медицины.

Властные мотивации определяли политику в целом, в том числе социальную и экономическую. В таком виде система возникла не потому, что была оптимальной, пусть даже для тех особых обстоятельств, а потому, что личных качеств ее создателя хватало лишь на то, чтобы управлять подобием концлагеря. В этом он был гений, но более сложная и живая политика была ему просто «не по мозгам». Доступная ему метода руководства людьми исключала возможность управления процессами. Все живое воспринималось как политическая угроза, требующая мгновенной карательной экспедиции.

В этом смысле есть прямая связь между колхозами, ГУЛАГом, типом индустрии и, например, вкусами в науке. Иммунитетом растений и гомологическими рядами командовать нельзя, тогда как мичуринская агроботаника сама командует в природе чем хочет. Поэтому Вавилова пытали и сгноили в тюрьме, а Лысенко дали 3 Сталинских премии и 8 орденов Ленина. Во всем живом Сталин видел для себя прямую политическую угрозу — и правильно делал!

В исторических счетах важно, не что было сделано, а что при таких ресурсах и с другой политикой можно было сделать, и что сделано не было. Сталин оставил страну с атомной бомбой, но без штанов. И без множества открытий и научных школ, которые у нас зрели и в которых страну опередили ее глобальные конкуренты. При всех отдельных прорывах нынешнее технологическое отставание было заложено еще при Сталине, в самих принципах модернизации «тришкиного кафтана».

Модели, построенные на мобилизационном форсаже и чрезвычайщине: а) неспособны к саморазвитию; б) живут надрывом, а потому недолго, в) проигрывают первым же росткам нового уклада. То, что другие будто заранее копили как пресловутый «человеческий капитал», наша модель превращала в отходы и пассивный ресурс. Восхищаясь чудесами сталинской модернизации, надо понимать, что это была модернизация особого рода: частичная, с провалами в прошлое и без перспективы в будущем, в том числе в точках прорыва. И без возможности некатастрофической трансформации. В таких системах переход к новой жизни возможен только через смерть.

Тут один писатель написал: «После смерти Октавиана Августа Римская империя просуществовала 450 лет. После смерти Петра I Российская империя прожила почти 200 лет. После смерти Людовика XIII и Ришелье созданная ими система продержалась почти 150 лет. После смерти Сталина и система, и страна развалились через 38 лет, на глазах одного поколения. Лузер он, а не государственный деятель».

* * *

В свое время провидческим был текст Гефтера «Сталин умер вчера» («Иного не дано». М., 1988). Смысл образа тогда был понятен и точен. Еще пару лет назад мы могли применить этот образ и к себе, со сдвигом в тридцать лет без одного года. Теперь выясняется, что Сталин вовсе не умер, а для многих, в том числе во власти, и сейчас живее всех живых. Есть много объяснений происходящего «объективными» процессами при явной недооценке того, насколько эти тенденции являются наведенными и технически обратимыми. Смените генеральную линию, и через месяц вы получите другие опросы.

Но при любых установках власти у ресталинизации есть пределы, заданные одновременно историей и политикой — уже состоявшимися глубинными изменениями структур повседневности и механизмами самозащиты самого режима. Из всего этого возрождения сталинщины даже в наших условиях может получиться только «тень бледная». Однако это тема отдельного разговора.


Источник https://www.novayagazeta.ru/article....-zavtra
Прикрепления: 7946887.jpg(121.5 Kb)
 
СфинксДата: Пятница, 03.11.2017, 06:40 | Сообщение # 3
Группа: Админ Общины
Сообщений: 1639
Статус: Offline
А.Л.Ж.И.Р. Лагерь для жен «изменников родины»

Акмолинский лагерь жен изменников родины или, как его называли заключенные, А.Л.Ж.И.Р., был один из трех островов печально известного «Архипелага ГУЛАГ». В огромный лагерь посреди казахской степи, где зимой морозы доходили до 40 градусов, а бараки были построены из смеси глины и соломы, отправили тысячи женщин. Виновны они были лишь в одном – им довелось оказаться женами тех, кого во времена сталинских репрессий сочли изменниками родины. Голод, холод, болезни и нескончаемая вера в справедливость – жизнь заключенных лагеря А.Л.Ж.И.Р. – на diletant.media.



Мы пришли за вами

15 августа 1937 года нарком внутренних дел СССР Николай Ежов подписал приказ «О репрессировании жен и размещении детей осужденных «изменников Родины»». НКВД следовало незамедлительно арестовывать жен осужденных за шпионаж, «изменников родины» и членов правотроцкистских организаций. Забирали всех — за исключением беременных, пожилых и тяжело больных. Правда, и тех не всегда жалели — нередко под горячую руку попадали и супруги в положении. Суда и следствия не было — человека обыскивали, забирали, его имущество описывали, а квартиру опечатывали. Об объяснении и речи не шло — давали подписать бумагу с признанием в контрреволюционной работе и подготовке убийства товарища Сталина. Если жертва отказывалась, ее бросали в камеру и пытали.



«Не спится. Обнимаю сидящую дочурку, смотрю на спящую мать и вдруг — стук в дверь. Ещё раз… Ещё раз… сердце замирает. Открываю — передо мной двое в форме МВД: «Мы пришли за Вами». — «Что, арест?» — вырвалось из груди. «Да. Вы арестованы. Собирайте вещи себе, ребёнку. Без шума, живо»… И в один час была уничтожена семья навсегда: по дороге из машины забрали дочь, и тюремные двери на 16 лет закрылись за мной…» — вспоминала Мария Анцис, жена секретаря секретаря Краснолуганского горкома ВКП(б).


По этапу

После вынесения приговора женщин ждал долгий этап в Казахстан. Юго-западнее Акмолинска (нынешняя Астана) находился Карагандинский лагерь. Именно там, на основе 26-го поселка трудопоселений в начале 1938 был создан А. Л. Ж.И.Р. Кругом — казахская степь с 40-градусными морозами зимой и 40-градусной жарой летом, сильные ветра круглый год. Отделение было обнесено несколькими рядами колючей проволоки, за которыми стояли шесть бараков из высушенной глины с соломой. Стекол хватало не везде — окна приходилось занавешивать или затыкать ветошью. Отапливали бараки камышом, который рос неподалеку — собирать ходили все вместе.



Одна из заключенных лагеря Анна Носова

Добирались осужденные в лагерь долгим этапом в вагонах-теплушках. В них было тесно, душно, не хватало воды. В одном из вагонов ехали женщины с грудными младенцами. Мария Анцис рассказывала в своих воспоминаниях, как все «жены изменников родины» переживали, не разболеются ли. Через конвоира они передали кормящим матерям сэкономленный сахар, чтобы те растворяли его для детей в воде.

Особо опасны

Заключенные лагеря считались «особо опасными», поэтому условия содержания были строгими. Проверки два раза в день, запрещено читать, писать, получать письма и устраивать свидания с родственниками. Это было тяжелее всего — даже несмотря на надежду выйти из лагеря, женщины понимали, что могут больше не увидеть своих близких. Мужей расстреляют, а детей отдадут в детский дом, где им сменят имена.



Часть экспозиции музея-мемориала

Из-за постоянного голода (заключенных кормили только пшеном, иногда давали хлеб) часто возникали цинготные заболевания. В А. Л. Ж.И.Р.е выращивали новые сорта овощей и фруктов — яблоки, груши, дыни, огурцы, лук. Но все это вывозилось за территорию лагеря, так что питание осужденных не улучшалось. Местные казахи старались помочь женщинам, подкармливая куртом. Этот своеобразный вид сыра они кидали в проходящих мимо заключенных. Стражники приняли курт за камни. Также местные иногда оставляли под кустами мясо и хлеб. Но это не спасало ото всех бед — страдали узницы и от туберкулеза, пневмонии, рака и дизентерии. Еще одна беда — насилие охранников.



Кадр из спектакля «А.Л.Ж.И.Р.» театра имени Грибоедова г. Тбилиси

С началом войны поступил приказ никого из лагеря не выпускать — и даже тех, кто уже отбыл свой срок. Заключенные шили форму для фронта, работая, как и везде, по плану, и перевыполняя его. Официально А. Л. Ж.И.Р. закрыли в 1950 году, но Акмолинское отделение Карлага ликвидировали только в 1953.

Высшее общество

В лагере собралось по-настоящему хорошее общество. «Среди нас были ленинградская профессура, почти вся труппа Харьковского оперного театра, инженеры, техники, строители, врачи, геологи, учителя — профессий сто, наверное. А еще художники… Здесь находились и артистки, и ученые, и инженеры, и преподаватели. Лошадьми с ассенизационными бочками поначалу управляли дамы в шляпах. Шляпы потом поистрепались, и все приобрели лагерный вид», — писала в своих воспоминаниях узница лагеря Мария Даниленко.

Галина Степанова-Ключникова так рассказывает о своем заключении: «Под нами спала Рахиль Михайловна Плисецкая (мать балерины Майи Плисецкой — Д). Три раза в день она бегала в детский барак кормить грудью сына <…> В углу барака тихонько шептались между собой жены белорусских поэтов — Вечер, Астапенко, Таубина. Напротив что-то вязала самодельным крючком Лидия Густавовна Багрицкая, жена поэта Багрицкого. После его смерти она вторично вышла замуж, но все равно получила восемь лет лагерей».




Кадр из сериала «А.Л.Ж.И.Р.»

Были среди узниц мать Булата Окуджавы Ашхен Налбандян, Кира Андроникашвили, княжна из рода Андрониковых, певица Лидия Русланова. Последняя на одном из смотров художественной самодеятельности отказалась выступать, заявив: «Соловей в клетке не поет». Точных данных, сколько узников содержалось в лагере, нет. В 1938 там находилось около 8 тысяч женщин В 2000 году 12 узниц лагеря были прославлены в сонме новомучеников и исповедников. 31 мая 2007 (в день памяти жертв политических репрессий) на месте бывшего А. Л. Ж.И.Р.а был открыт музей-мемориал.

Источник http://diletant.media/articles/37594354/?clear_cache=Y
Прикрепления: 3299121.jpg(48.2 Kb) · 6945099.jpg(181.0 Kb) · 8073217.jpg(44.2 Kb) · 1646764.jpg(61.7 Kb) · 6195568.jpg(67.8 Kb) · 8016465.jpg(183.8 Kb)
 
СфинксДата: Пятница, 03.11.2017, 06:40 | Сообщение # 4
Группа: Админ Общины
Сообщений: 1639
Статус: Offline
 
СфинксДата: Пятница, 03.11.2017, 06:41 | Сообщение # 5
Группа: Админ Общины
Сообщений: 1639
Статус: Offline
 
СфинксДата: Пятница, 03.11.2017, 06:45 | Сообщение # 6
Группа: Админ Общины
Сообщений: 1639
Статус: Offline
Страшная правда Л.Броневого



"Я СТРАШНУЮ ВЕЩЬ СКАЖУ" Все, что в Советском Союзе происходило, даже в самых страшных не описано сказках — это жуткий, абсурдный, затянувшийся на 70 лет фильм ужасов: настолько тяжелый, что мы до сих пор от просмотра его не отошли и ни к какой другой картинке привыкнуть не можем. Вы только внимание обратите: сколько о зверствах в сталинских лагерях известно, о баржах, которые вместе с инакомыслящими затапливали, о расстрелах прямо на рабочих местах, о миллионах сирот — детей врагов народа, а поди ж ты, находятся те, кто Волгоград вновь хотят Сталинградом назвать или на митинги компартии выходят, которую Ельцин лишь потому, что водка помешала, не запретил, и кричат: «Ста-лин! Ста-лин!». Дураки, вы хоть знаете, что кричите? Я страшную вещь скажу: даже Гитлер и то лучше Сталина! Да-да, и хотя Гитлера я ненавижу,но он хотя бы своих, немцев, почти не трогал, а этот косил всех подряд: и осетин, и грузин, и русских, и украинцев… Как чувствовал, что спустя десятилетия отыщется такой, как Зюганов, способный многомиллионному народу доказывать, что Сталин дороже и ценнее Пушкина, потому что сделал больше…

Я хотел быть услышанным! О том, как система, которую мы до сих пор воспеваем и восхваляем, травила людей (в лучшем случае — убивала, в худшем — убивать заставляла других), не просто напоминать нужно — необходимо! Чтобы не было к ней возврата, чтобы даже мысли такой ни в одной голове не возникало, что там, в том времени, хорошо было! — ну что хорошего может быть, когда полстраны сидит, а полстраны сажает?

Те, кто сажал, кстати, еще живы — это те, кто сидел, почти вымерли, а я, чье детство испоганено было, чье место рождения — прекраснейший Киев — отравлено и намертво с воспоминаниями о том связано, как разбросали нашу семью по всему Союзу (отец на Колыме лес валил, мать по городам и весям скиталась, я по миру пошел голоштанником), всегда говорил и говорить буду: не смейте, не смейте тосковать по аду — помнить нужно добро, а не зло!

Все наши беды, между прочим, от того, что добра мы не помним. Например, что получили за эту Победу те, кто воевал, кому они в результате нужны? Лет семь или 10 назад по телевизору сюжеты, снятые в России и Германии, показали: лежит старый наш фронтовик, без ног, в каком-то углу закопченном, рядом страшные, уродливые протезы валяются (кто только их сделал?), и потом — Мюнхен, уютный домик, клумбы с цветами, дорожки песочные… По одной из них к своему «мерседесу» старичок бодро шагает — бывший солдат вермахта: в жизни не скажешь, что обеих ног у него нет! Так кто победил, спрашивается, мы или они? Или наш товарищ Сталин и все последующие товарищи и господа, которым абсолютно наплевать на то, что кто-то здоровье на войне потерял, чтобы они разъезжали сейчас в дорогих машинах и часы за сотни тысяч долларов себе выбирали?

Нас, оборванцев, голодных, вшивых, сирых и убогих, в военные годы в республиках Средней Азии приютили. Узбеки, казахи, таджики пускали эвакуированных под крыши своих домов, последней лепешкой с ними делились, а теперь в Москве их детей и внуков за людей не считают, да и в Киеве, я уверен, едва завидев, брезгливо фыркают и этим унизительным словом «гастарбайтеры» обзывают.

А почему бы русским — я спрашиваю — с «гастарбайтерами» за помощь эвакуированным не рассчитаться, компенсацию не выплатить — из нефтяных денег? Неужели они на нас тогда не потратились, или кто-то считает, что подметать улицы и штукатурить стены — единственное, на что «гастарбайтеры» эти годятся? Если так, то мы, победители, ничуть не лучше нацистов, деливших нации на высшие и низшие, — достойные дети отца народов, как ни крути…

Раздавать советы, как жить, права я не имею — в конце концов, и сам этого не знаю. Любой и каждый может упрекнуть меня в том, что получал в СССР премии, награды и звания, что отец мой одним из самых жестоких следователей киевского ОГПУ был, садистски людей допрашивал, деньги и показания выбивал… Ни пройденный путь, ни свою биографию я изменить не могу, но убежден, что в прошлое воз­вращаться нельзя, и ни один орден, ни одно в мире благо одной-единственной слезинки обиженного тобой человека не стоит.

Я благодарен за то, что высказался, и за то, что меня услышали, а если услышали и поняли остальные, значит, все было не зря — наша встреча, беседа, да и сама жизнь…


Леонид БРОНЕВОЙ

Источник: http://newrezume.org/news/2018-06-17-21453?utm_source=copypast
Прикрепления: 5566801.jpg(19.9 Kb)
 
СфинксДата: Пятница, 03.11.2017, 06:47 | Сообщение # 7
Группа: Админ Общины
Сообщений: 1639
Статус: Offline


БОРИС ВИШНЕВСКИЙ: МЫ ВИДИМ, КАК ВОЗВРАЩАЕТСЯ ГОСУДАРСТВО,
ГДЕ ЧЕЛОВЕК - ВИНТИК И ПЫЛЬ ПОД НОГАМИ


30 октября 2017 года руководитель фракции «ЯБЛОКО» Борис Вишневский и член Бюро партии Анатолий Голов приняли участие в традиционной акции памяти жертв политических репрессий у Соловецкого камня в Санкт-Петербурге.

Речь Бориса Вишневского:

Дорогие друзья, большое спасибо тем, кто пришел и приходит сюда в этот день. Необходимо помнить о жертвах чудовищных политических репрессий в нашей стране, необходимо сделать всё, чтобы это никогда больше не повторилось, необходимо искать и придавать огласке позорные имена палачей, необходимо сделать всё, чтобы прекратить чудовищное безумное прославление Сталина.

Зайдите в любой книжный магазин - увидите целые полки, заполненные книгами, восхваляющими Сталина и оправдывающими его репрессии. Я очень надеюсь, что будет принят законопроект, внесенный «ЯБЛОКОМ», запрещающий ставить ему памятники и бюсты и называть улицы, площади и набережные его именем. Вчера мне прислали фотографии нескольких бюстов Сталина в новом здании музея ВМФ как якобы часть нашей истории. Да, наверное, это часть нашей истории, но та ли это часть, которая нуждается в увековечивании?

Этот запрет – это не борьба с прошлым, это борьба за будущее, потому что сегодня мы видим, как возвращается сталинское государство, как возвращается государство, которое неизмеримо важнее человека, где человек – это винтик, пыль под ногами, где органы никогда не ошибаются, где невозможно оправдаться от чудовищных обвинений.

К сожалению, мы видим, что возвращаются политические репрессии. Советская власть лгала, утверждая, что в стране нет политических заключенных, российская власть тоже лжет, утверждая, что политзаключенных нет, но они есть! Может ли быть более яркой иллюстрация наличия политзаключенных в сегодняшней России, чем позорное преследование главы карельского «Мемориала» Юрия Дмитриева, человека, который возвращает память и ищет имена репрессированных и придает огласке имена палачей, – сегодня его преследуют по абсурдному обвинению. Может ли быть более яркой иллюстрация, чем преследование уже новой властью легендарного диссидента и правозащитника, героя крымско-татарского народа Мустафы Джемилева, человека, который пострадал при советской власти и теперь наш недоброй памяти бывшая прокурор, которую мы знаем больше по борьбе с фильмом «Матильда», организовала его преследование.

У нас есть политзаключенные - Олег Сенцов и Александр Кольченко, узники Болотной, крымские татары, люди, которые выходили на площадь в марте и июне, после этого были задержаны и арестованы на длительные сроки только за то, что они посмели выступить против властей – это признаки наступления тоталитарного государства, которое умеет говорить с несогласными только языком полицейского протокола и судебного приговора.

Давайте сделаем всё для того, чтобы не только хранить память о жертвах, но и не допустить новых репрессий. Я очень надеюсь, что скоро настанет время, когда жертвам политических репрессий мы сможем сказать: спите спокойно, это не повторится.


Источник https://www.facebook.com/yabloko.spb/posts/1985675258382025
 
СфинксДата: Суббота, 11.11.2017, 12:25 | Сообщение # 8
Группа: Админ Общины
Сообщений: 1639
Статус: Offline
 
МилаДата: Суббота, 18.11.2017, 19:06 | Сообщение # 9
Группа: Админ Общины
Сообщений: 7665
Статус: Offline


Господь твой, живи!
 
СфинксДата: Суббота, 25.11.2017, 18:58 | Сообщение # 10
Группа: Админ Общины
Сообщений: 1639
Статус: Offline
Полковник Хват

Чудеса случаются. И это было чудо. Или — журналистская удачливость, называйте как угодно... Нет, все-таки для человека моей профессии в нашей стране образца 1987 года это было пока еще чудо.

Случилось оно так.

Киоск Мосгорсправки, расположенный возле гостиницы "Интурист", в пяти минутах ходьбы от Кремля, был открыт. Очереди — никакой. Хозяйка киоска, женщина лет сорока, с сероватым, нездоровым лицом, протянула мне форменный бланк-заявку: "Заполняйте!"

Первые три пункта мне дались легко: "Фамилия. Имя. Отчество". — Хват Александр Григорьевич. "Место рождения" — я поставила прочерк. "Род занятий". Я написала: "Следователь НКВД". Хотя понимала: это — полная безнадега. Во-первых, НКВД с того времени уже дважды сменил свою "вывеску" — сначала на МГБ (Министерство госбезопасности), потом на КГБ. Во-вторых, человек, которого я искала, скорее всего уже давно вышел на пенсию, и, не исключено, с совершенно другого места работы. "Возраст"? — тут требовалось посчитать: в 1940 году Хват был старшим лейтенантом НКВД, — значит, пришел в органы пару годами раньше: "старшего" сразу не давали. Пришел скорее всего по комсомольскому набору тридцать восьмого года, после того как органы подверглись второй сталинской "чистке", — тогда из НКВД убирались кадры прежнего наркома — Ежова. Им на смену заступали новые — уже бериевские ребята. Сколько тогда могло быть лет Хвату? Двадцать пять? Тридцать? Я поставила: "1910 года рождения". Пункт "7", последний — "предполагаемый район местожительства"? — Это-то мне и хотелось знать.

Заполненный бланк-заявку я вернула в окошечко киоска. Теперь мне оставалось только ждать.
Человек, которого я уже не первую неделю разыскивала, следователь НКВД Александр Хват, в 1940 году принял к производству дело на знаменитого генетика, академика Николая Вавилова. В тот год Вавилов вдруг исчез с мировой научной сцены — он был арестован. И, как миллионы других его сограждан, приговорен к расстрелу. Год отсидел в камере смертников. Расстрел распоряжением Берии заменили 20 годами тюрьмы. И в январе 1943 года, Николай Вавилов, выдающийся генетик, ботаник, биолог и географ, бывший президент ВАСХНИЛ* и бывший директор гремевшего на весь мир Всесоюзного Института растениеводст-ва, создатель уникальной коллекции семян растений, в том числе и десятков видов семян хлебных злаков... в январе 43-го года, умирая в 56 камере III корпуса Саратовской тюрьмы от голодной дизентерии, Вавилов просил тюремщиков: "Дайте мне немножечко риса". Не дали: "Рис врагам народа не полагается".

О Вавилове я писала очерк. И просматривая сотни страниц архивов, воспоминаний, вышедших в "тамиздате" книг, я наткнулась на эту фамилию — Хват.

Позвонила в пресс-центр КГБ — тогда это был единственный канал связи журналистов с Лубянкой, — мне ответили: "Хват Александр Григорьевич давно умер".

Интуиция подсказывала: врут.




Теперь мне оставался один путь. Тот путь, которым простые советские граждане ищут таких же простых советских граждан — уличные киоски Московской городской справочной службы. Но Хват не был простым советским гражданином. А не простые советские граждане в картотеках простой советской Мосгорсправки не значились. А может быть, не был, но — стал?

...Голова "женщины из киоска" показалась в окошечке и поманила меня.

"С вас сорок копеек", — сказала она и протянула мне обратно мою заявку.

1910 год рождения был переправлен на 1907. Внизу шариковой ручкой был написан адрес: улица Горького(ныне Тверская), дом 41, кв.88.

Это и было чудо.

Я стояла посередь тротуара, мимо меня, толкая меня, шли туда-сюда люди, а я, пораженная, в десятый раз перечитывала адрес и пыталась понять, как теперь мне с этим чудом распорядиться.
Забегая вперед, скажу: когда уже потом, уже побывав у Хвата, я влетела в кабинет своего главного редактора Егора Яковлева и выпалила: "Я взяла интервью у следователя Вавилова", — Яковлев посмотрел на меня устало и тихо сказал: "Только этого мне еще не хватало"... Это была осень восемьдесят седьмого года, и это было какое-то смурное и странное время: чтобы купить "Московские новости" читатели вставали в очередь затемно, но в высоких кабинетах газету и ее главного редактора поносили беспрестанно. Гласность вроде бы уже была объявлена, но гласности еще не было — были лишь отдельные прорывы в нее. Еще гуляла вовсю цензура и особо острые — по тем временам — материалы затребовались на "одобрение", то есть на ту же цензуру, в Отдел пропаганды ЦК КПСС. О сталинских репрессиях только начинали писать, ни одного интервью со следователями НКВД тогда в печати еще не появилось, и вообще все ждали доклада Горбачева в связи с 60-летием революции. Вокруг доклада шла борьба, особенно вокруг оценок сталинских репрессий, партийные наши вожди по-прежнему боялись сказать то, что было сказано Никитой Хрущевым еще в 56-ом году, да и всего лишь два года назад Горбачев воздал хвалу Сталину за его великие заслуги в годы войны и был за то награжден бурными аплодисментами собравшихся в Кремле. Короче, для нас, журналистов, от того, каким будет доклад, зависело, сможем ли мы публиковать то, что пишем, или же, как и прежде, наши материалы будут уродоваться цензурой либо вовсе сниматься с полосы.

Однако тогда, когда я стояла посередь тротуара возле киоска Мосгорсправки и, тряся от удивления, как лошадь, головой, выучивала наизусть искомый адрес, доклад Горбачева и все верхушечные игры вокруг него интересовали меня в самую последнюю очередь. Дилемма была одна: позвонить Хвату по телефону (имея адрес, достать номер просто) и договориться о встрече или — тут же ехать к нему. Позвоню — может испугаться и начать советоваться с каким-нибудь кагебешным начальством, это — конец, не позвоню, заявлюсь так... Во-первых, без звонка как-то неловко, во-вторых — может выгнать.

Я решила ехать.

Спустя пятнадцать минут я уже стояла возле этого большого, мрачноватого, тяжело нависающего дома — типичная архитектура сталинской эпохи, с такими же тяжелыми, массивными деревянными дверьми подъездов, каких теперь не делают, и мраморной облицовкой внутри и искала глазами нужный мне пролет. Тут я увидела седеньких старичков, сидевших на лавочке во дворе и мирно беседовавших о чем-то своем. Старичкам явно было под восемьдесят или около того, и они, очевидно, вышли погреться и порадоваться последнему осеннему солнцу. Я уже совсем почти собралась пойти к ним, спросить, где квартира номер... И вдруг осеклась. А ведь эти милые старички, — подумала я, — они же тоже... тоже вполне вероятно — из той славной когорты бериевских или абакумовских ребят... Дом-то ведомственный, в конце тридцатых специально был выстроен НКВД для своих сотрудников — коренные москвичи об этом знали. Нет, конечно, никакого страха у меня не было — чего теперь-то бояться, — просто я, родившаяся через пять лет после смерти Сталина, через четыре — после расстрела Берии, впервые нос к носу сталкивалась с теми, кто порушил жизнь многих знакомых и дорогих мне людей, кто ворвался смертью в жизнь семьи Альбацев и о ком я раньше читала только в книжках.

И тут я явственно увидела эту "картинку". Увидела, хотя видеть ее не могла — меня тогда просто не было на свете. Увидела вот этих милых старичков, но только таких, какими они были сорок-пятьдесят лет назад. Увидела, как вот к этому дому в предрассветом сумраке утра подъезжали черные машины и они выходили из них — молодые, крепкие, в перетянутых крест-накрест ремнями гимнастерках. Выходили усталые, даже осунувшиеся от постоянных недосыпов, но с видом людей хорошо и трудно поработавших в эту ночь. Следователи возвращались после ночных допросов. Возвращались, чтобы три-четыре часа передохнуть и потом снова сесть в ту же "эмку" или на трамвай, и снова — вести обыски, писать обвинительные заключения: "мера пресечения — расстрел", отбивать почки... Стальные люди — как только здоровья хватало! Стальные? А где-то в камерах, во Внутренней тюрьме на Лубянке-2 или в Бутырках, после этой их работы стонали измученные ими люди... Дальше вижу, как эти следователи поднимались на лифтах в свои квартиры, как встречали их заспанные жены. Или — нет, не встречали, а они сами отворяли дверь, тихонечко разувались в прихожей, чтобы не наследить, на цыпочках пробирались сначала в ванную — надо же помыть руки после такой работы, потом прошмыгивали на кухню, где их ждал то ли поздний ужин, то ли ранний завтрак. Потом, быть может, заглядывали в детскую, умильно смотрели на своих разметавшихся на постелях мальчиков и девочек. У Хвата было четверо детей. Потом входили в спальни и на вопрос жены: "Устал?" — "Да, что-то тяжкая сегодня выдалась ночка"... И ложились рядом со своими женами и теми же руками ласкали их... А может быть, кто-то отвечал и по-другому? Кто-то каялся в этих своих страшных ночных грехах? Кто-то метался от страха: а что если... не ровен час... и меня вот так же свои же — своя же стая окружит и...? И свои же приклеят "дело". И свои же заставят в том признаться — методы известны. А может быть, кто-то обкусывал губы до кровоточин — от невозможности завтра идти туда же и выполнять ту же работу и от невозможности не идти...

Я поднялась на третий этаж этого дома и позвонила. Дверь открыла женщина средних лет.

— Здесь живет Александр Григорьевич Хват?

— Папа, — негромко позвала она.

Он вышел из соседней комнаты. Широкогрудый. Когда-то, видно, высокий. Голый череп в обрамлении коротко стриженных седых волос. Старость, хотя он выглядел моложе своих восьмидесяти лет, выдавала шаркающая походка и какая-то сгорбленность фигуры. Нет, точнее, не сгорбленность — согбенность: как будто что-то давило на него сверху и все больше склоняло в странном полупоклоне, все больше прижимало к земле. Потом я пойму: его давил не только возраст — страх.

Хват профессиональным жестом раскрыл мое редакционное удостоверение, внимательно прочитал, сверился с фотографией.

— По какому вопросу? — спросил.

— Давайте пройдем в комнату, — оттягивая возможность быть изгнанной, сказала я.

— Пожалуйста, — он покорно открыл дверь комнаты и пропустил меня вперед.

В комнате стояла двуспальная кровать — по примятым подушкам видно было, что он, когда я пришла, лежал. Еще стояли две тумбочки для белья, шкаф, пара стульев. Больше — ничего.

Хват поставил стул у окна — так, чтобы свет падал мне на лицо. Сам сел у стены, напротив.

Я начала в лоб:

— Вы работали следователем НКВД?

— Да.

— Помните, в сороковом году вы вели дело Вавилова, академика...

— Как же, конечно помню...

Покорность Хвата поразила и сковала меня. Я ожидала чего угодно, но только не этого. Вся заготовленная загодя агрессия оказалась не нужна.

Передо мной сидел старик. Просто — старик. Уставший и, кажется, больной.

А мне предстояло напомнить ему, что Вавилова он мучил одиннадцать месяцев — четыреста раз вызывая на долгие, многочасовые допросы. Что, по свидетельству очевидцев, после этих допросов Вавилов идти сам не мог: до камеры N 27 в Бутырской тюрьме его доволакивали надзиратели и бросали возле двери. Сокамерники помогали Вавилову забраться на нары и снять ботинки с огромных, вздутых, синих ступней. Академика ставили на так называемые "стойки" — пытка эта означала, что человеку по десять и больше часов (иногда она растягивалась на дни, и тогда у пытаемых лопались на ногах вены) не позволяли сесть... После полугода такого следствия (Вавилова обвиняли в шпионаже и вредительстве) из крепкого, подтянутого, даже чуть франтоватого пятидесятитрехлетнего мужика, академик превратился в очень пожилого человека.

Я неловко выдавила из себя:

— Свидетели утверждают, что вы применяли к Вавилову... (я искала слово помягче) жесткие методы следствия...

— Категорически отвергаю, — быстро и заученно ответил Хват. — Был же и другой следователь, Албогачиев, — тут же продал он своего коллегу. — Нацмен, — добавил.

"Нацмен" — это сокращенное от "национальные меньшинства". Так русские порой снисходительно называют выходцев из Средней Азии и с Кавказа.

— Албогачиев — он малообразованный человек был. Ну и нацмен, сами понимаете... — снова повторил Хват. — У него с ним (с Вавиловым. Хват упорно не называл Вавилова ни по имени, ни по фамилии — "он", "с ним") — отношения так, не очень были...

Это был известный сталинский прием, впрочем, весьма удачно применяемый и во все остальные годы советской власти, провозгласившей интернационализм и "дружбу народов". Вавилов был русский, значит, пытал его, конечно же, нацмен. Не мог же он, Хват, русский с русским, со своим такое делать?

Хват искал во мне понимания своей логики. Каюсь — не нашел.

— Скажите, вы верили в то, что Вавилов — шпион?




— В шпионаж я, конечно, не верил — данных не было. То есть было заключение агентурного отдела — существовал такой в Главном экономическом управлении НКВД (видимо, это нынешнее 7 управление — "топтуны"): так и так, шпион. Агентурный отдел его "разрабатывал", но данные нам не передавали — у себя оставляли. Они и постановление на арест по таким делам писали. Ну, а что касается вредительства — что-то он (Вавилов) не так в своей сельскохозяйственной науке делал. Тут я собрал экспертизу — академик ее возглавлял, к Трофиму Лысенко ездил. Они, то есть академики и профессора, подтвердили: да, вредил.

— Вам не было жалко Вавилова? Ведь ему грозил расстрел. Так, по-человечески, не было жалко?

Я ждала ответа, почти уверенная, что вот сейчас Хват скажет: "Да, было жалко, но, знаете, время было такое..." Ведь только что, пять минут назад, Хват не сумел сдержать слез, рассказывая мне, как в начале шестидесятых, в годы хрущевской реабилитации, отобрали у него партбилет и положенную повышенную пенсию полковника КГБ ("пенсия у меня общегражданская") — "за нарушение соцзаконности в годы работы в НКВД"... Я же ждала от него жалости к человеку, у которого отняли жизнь. Ах, как же я была еще наивна!

Хват рассмеялся (рассмеялся!):

— Что значит жалко? — Так и сказал. — Ну что он, один, что ли?..

Не один, это правда, миллионы безвинных ушли в сырую землю. Хотя, конечно, Николай Вавилов был человеком неординарным, редкого дарования и таланта. В тюрьме он написал свой последний труд — "История мирового земледелия". Рукопись пропала. Или, что скорее всего, покоится где-то в бездонных архивах КГБ... Но перед смертью — перед смертью и теми муками, которые выпали, — все, конечно, равны.

"Что значит жалко?" — сказал Хват. Сказал не юнец, не тридцатилетний старший лейтенант НКВД — восьмидесятилетний старик, которому и жить-то осталось всего — ничего...

Как все было бы просто — и не стоило бы тогда об этом писать, если бы Хват и его коллеги были садистами, палачами по характеру, по складу души. Ну, что-то вроде Эльзы Кох. Нет, конечно, были в ВЧК и НКВД и такие, и не один десяток таких. Но не о них речь. Хват был нормальным человеком. Нормальным. Уже после того, как "Московские новости" опубликовали мой очерк о Хвате ко мне неожиданно приехал его племянник, физик из Ленинграда. Он был совершенно поражен — буквально сражен тем, что прочитал о своем дяде. "Вы понимаете, — говорил он мне, — дядя Саша был добрым гением нашей семьи: он спас меня и моих родных, когда мы умирали от голода в блокадном Ленинграде. Я знаю, что он помогал и другим людям..." Помогал. Наверное даже помогал. И для дочери Хвата, Наташи (она работала освобожденным секретарем парторганизации Института прикладной механики им. Келдыша), как и для других его троих детей, он — лучший, самый любимый папа. И после всех публикаций о нем в газетах все равно — любимый. Что, на мой взгляд, только делает им честь.

А в то же время, когда "дядя Саша" — Хват спасал далеких и близких ему людей из умирающего Ленинграда, его коллега, лейтенант Николай Кружков, в том же самом блокадном Ленинграде сажал за решетку ученых, занимавшихся, кстати сказать, оборонной тематикой. "Признание" своей вины, то есть подписание истощенными от голода, похожими на скелеты учеными той "липы", которую сочинял Кружков, оплачивалось им 125 граммами хлеба. И сын Кружкова, тоже, кстати, ученый, только из Московского университета, доказывал моему коллеге Ярославу Голованову, что его отец был добрым и хорошим человеком, но он выполнял приказ...

Так что, нормальные люди. Или — нормальные советские люди? Может быть, это уточняющее прилагательное — как раз то, чего для объяснения недостает?

Тот же Хват — вырос в большой семье крестьян-батраков. Учился в школе, и скорее всего первые годы своего ученичества (они пришлись на дореволюционное время) — в церковно-приходской школе. Значит, основы Закона Божьего проходил. Потом, как рассказывал, поступил в совпартшколу — изучал основоположников марксизма-ленинизма. В совпартшколу всех не брали — только "классово своих", то есть молодых людей пролетарского либо крестьянского происхождения. Усвоил, полагаю: он, Хват, для этой власти — свой, ее белая кость; они, те, что за дверьми школы, кого и в институты, и в университеты из-за социального происхождения не брали, из дворян, купцов и т.д. (то есть из семей "эксплуататоров"), — чужие. Дальше — карьера очевидная: работал в районном комитете партии, в комсомоле. Боролся — писал доносы на своих коллег.5 Перевели в столицу, в Москву, направили в Центральный Совет Осоавиахима.

В тридцать восьмом, когда наркомом НКВД стал Лаврентий Берия, пригласили на беседу в НКВД, сказали: ЦК партии отобрал вас для работы в органах. Хват, по его словам, пробовал отказаться: "Верхнего образования нет, юридического дела не знаю". "Надо, — отвечали. — Поможем, научим, все будет в порядке". И про то, что если откажется, партбилета лишится, —тоже намекнули. Пошел. С чем? Что он знал? Ведь нормального образования у него действительно не было, нормальных книг — и по недостатку времени, и от отсутствия привычки — не читал.

А знал он вот что.

Ленин: "Я рассуждаю трезво и категорически: что лучше — посадить в тюрьму несколько десятков или сотен подстрекателей, виновных или невиновных, сознательных или несознательных, или потерять тысячу Красноармейцев и рабочих? — Первое лучше".

Сталин: "Шахтинцы" (то есть враги народа, вредители) сидят теперь во всех отраслях нашей промышленности. Многие из них выловлены, но далеко не все выловлены".

Вышинский (Прокурор СССР): "Во все советские учреждения и организации проникло много врагов, они замаскировались под советских служащих, рабочих, крестьян, ведут жесткую и коварную борьбу против советского народного хозяйства, против Советского государства".

Каганович (секретарь ЦК ВКП(б)): "Мы отвергаем понятие правового государства. Если человек, претендующий на звание марксиста, говорит всерьез о правовом государстве и тем более применяет понятие "правовое государство" к Советскому государству, то это значит, что он отходит от марксистско-ленинского учения о государстве".

Таковы были "университеты" Хвата.
Прикрепления: 3219695.jpg(29.9 Kb) · 8174952.jpg(44.5 Kb)
 
Форум » ЧЕЛОВЕК И ОБЩЕСТВО » ГРАЖДАНСКАЯ ПОЗИЦИЯ » БЕЗ СРОКА ДАВНОСТИ (О преступлениях сталинизма)
  • Страница 1 из 8
  • 1
  • 2
  • 3
  • 7
  • 8
  • »
Поиск:

AGNI-YOGA TOPSITES