Вторник, 12.12.2017, 11:23

Приветствую Вас Гость | RSS | Главная | Форум | Регистрация | Вход

[ Новые сообщения · Участники · Правила · Поиск · RSS ]
Страница 2 из 2«12
Форум » ЧЕЛОВЕК И ОБЩЕСТВО » ГРАЖДАНСКАЯ ПОЗИЦИЯ » БЕЗ СРОКА ДАВНОСТИ (О преступлениях сталинизма)
БЕЗ СРОКА ДАВНОСТИ
СфинксДата: Суббота, 25.11.2017, 19:00 | Сообщение # 11
Группа: Админ Общины
Сообщений: 1155
Статус: Offline
.............................................ПРОДОЛЖЕНИЕ (начало на с. 1, пост 10)................................................

Ну, а кроме того, из всех репродукторов, со всех газетных страниц — враги, враги, враги. Дети приходят из школы: отец Иванова — шпион; жена с работы: муж Петровой — вредитель; в очереди за молоком: "Про Тухачевского слышали? — Шпион. А про жен Буденного, Молотова, Калинина? — Тоже. Да, говорят, завербовали". И ведь верили. Многие — верили, хотя год назад, да что там — месяц назад газеты писали: "Наш красный маршал Тухачевский, герой Гражданской войны".

Шпион — стала самой массовой профессией в стране. По данным НКВД, за три года — с 1934 по 1937 — число арестованных за шпионаж выросло в 35 раз (в пользу Японии — в 13 раз, Германии — в 20 раз, Латвии — 40 раз).

Людей, нежданно-негаданно оказавшихся вдруг "троцкистами", в тридцать седьмом "обнаружили" в 60 раз больше, чем в тридцать четвертом. А ведь Троцкий был выдворен из страны еще в двадцать девятом.

За участие в так называемых "буржуазно-националистических группировках" число арестованных в 37-ом году выросло в 500 (!) раз по сравнению с годом тридцать четвертым... Это ли не уроки бдительности для Хвата? Ну а то, что друзей и знакомых, соседей и сослуживцев чаша сия горькая не минула? —"Так ведь лес рубят — щепки летят", — повторил мне в нашем разговоре Хват известную фразу тех времен. Только вот о том, что "щепки" эти — люди, он и в восемьдесят лет не задумался.

Вот с таким багажом Хват пришел в НКВД. Ну, а там ему действительно "помогли" и "научили": "Следствие в условиях работы органов НКВД ведется с соблюдением норм УПК. Но основания для возбуждения уголовного дела несколько шире, чем в УПК". И это предложили усвоить: "Нельзя дать обвиняемому превосходство над собой... Нужно в ходе следствия обвиняемого держать в руках. Ведь это серьезная борьба с врагом, в которой вы его должны уличить и привести к сознанию". И об этом — если сам следователь на тюремные нары не торопится, не следовало забывать: "Отказы от правдивых показаний (ранее полученных от обвиняемого), объясняются только тем, что арестованный уходит из-под влияния следователя и подпадает под чужое влияние, которое недопустимо. Нужно помнить, что сознавшийся арестованный не перестал быть врагом и будет искать лазейку, чтобы уйти от ответственности. Отказы от показания показывают плохую работу следователей над арестованными". Все три цитаты — из учебного пособия для сотрудников НКВД, которое было написано следователями Владимирским, Ушаковым, Шварцманом еще по заказу наркома Ежова, а утверждено как руководство для сотрудников НКВД уже наркомом Берия, когда Ежова расстреляли. Делаю это уточнение неслучайно: в январе 1938 года Пленум ЦК ВКП(б) принял специальное постановление, осудившее беззакония в органах НКВД. Малый процент арестованных вышел из тюрем и лагерей (чтобы позже попасть в них вновь). Однако бесчисленные документы свидетельствуют, что эти беззакония были до Пленума, во время его работы и после того, как он принял свое специальное постановление.

Чудовищный, невиданный спектакль, поставленный большевиками еще в годы Красного террора на сцене, именуемой СССР, продолжался ни на минуту не прерываясь!

Ну, а что же понималось в НКВД под работой хорошей?

Вот документ — показания бывшего начальника Главного строительного управления Наркомпищепрома СССР Аркадия Емельянова (его арестовали в конце 37 года), данные им после реабилитации, в 1955 году, военному прокурору Главной военной прокуратуры СССР, майору юстиции Кожуре.

"...Вы знаете за что Вас арестовали?" — спрашивает меня Луховицкий (следователь, который вел дело Емельянова). — "Нет, не знаю". Луховицкий сделал шаг вперед, плюнул в лицо и обругал матом. Я бросился на него. Он ждал этого и ударил меня ногой в пах. Я потерял сознание. Очнулся на полу в уборной, которая была напротив комнаты следователя, в мокрой и окровавленной одежде с разбитыми губами и носом. Возле меня стоял Луховицкий и фельдшер, который дал лекарство, пощупал пульс и сказал: "Страшного ничего нет". Меня ввели снова в комнату и поставили к стенке. Луховицкий предупредил, что я буду стоять на "конвейере" до тех пор, пока не подпишу показаний. Издевался до утра. Ему на смену пришел другой 23-25 лет с вьющимися светлыми волосами. Был до середины дня, уговаривал не мучить себя и дать показания. Затем пришел в штатском 20-22 лет. Его поздно вечером сменил Луховицкий. Так — трое суток. Я все время стоял на ногах. Не давали пищи. В дежурство Луховицкого не давали воды и не разрешали курить. На четвертые сутки у меня на опухших ногах полопались сосуды и ноги превратились в бесформенную кровавую массу. Появились галлюцинации, временами я терял сознание, падал. Меня поднимали и, как выражался Луховицкий, "подбадривали пробойками": в пробках от бутылок были проколоты иголки и булавки, которые выходили на 2-3 миллиметра. Ими кололи бока, снизу ноги. Применяли и другие способы "подбадривания": когда я закрывал глаза, выдергивали волосы из бороды и усов. "Напишите на клочке бумаги, кто вас завербовал, протокол составлять не будем". — "На кого конкретно я должен дать показания?" — "Вы сами должны знать. Но это лицо должно быть известным в стране и должно принадлежать к руководству партии". — "Член ЦК?" — "Пусть вас не смущает, даже если это будет член Политбюро, и учтите, что у нас уже сидят члены Политбюро Рудзутак, Коссиор, Чубарь, Эйхе". — "А какие показания вас могут интересовать?" — "Получите тезисы. Их надо только развить". Не в силах выдержать "конвейер" написал: "Считаю бесцельным дальнейшее сопротивление следователю. Я признаю, что входил в..." Через несколько дней вызвал: "Думаете ли вы давать показания?" — "Я уже дал, что еще надо?" —"Это ерунда. Нужны настоящие показания". Я молчал. "Поедете в Лефортовскую тюрьму и уж там напишете все, что требуется". Через два-три дня, ночью Луховицкий допрашивал в Лефортове с еще двумя следователями и избивал в течение часа резиновой дубинкой, скруткой из голого медного провода, топтал ногами.

Двое ушли, привели Темкина (Арон Темкин, начальник управления снабжения Наркомпищепрома). Темкин: "Я был свидетелем, когда нарком пищевой промышленности давал Емельянову поручение убить Микояна". Темкина тут же увели.

"Вы подтверждаете сказанное Темкиным?" — "Мне все понятно".

"Показания Темкина — обеспеченный смертный приговор, и от вас зависит теперь ваша судьба".

Сфабрикованный протокол допроса я не подписал. Снова били и поставили в стойку. Наступили каблуком на пальцы, сорвали ногти. В октябре (спустя месяц) подписал не читая".

Аркадий Емельянов подписал 82 страницы "собственноручных" показаний, то есть продиктованных следователем. Получил 15 лет лагерей.

В этом же документе есть и рассказ Арона Темкина: "Луховицкий спрашивал, знаю ли я, куда попал, а сам перебирал дубинки и жгуты из проволоки. Потребовал рассказа. "В чем меня обвиняют конкретно?" — "Этот вопрос — попытка пытать (так в документе) советское следствие". И тут же начал избиение. Другие заходили в кабинет и тоже били. В перерывах Луховицкий садился за стол, перебирал в ящиках орудия пытки и пел песенку "Дай мне наглядеться на тебя". Смеялся. Когда я падал без чувств на пол — обливали холодной водой...

Очнулся утром в камере от укола шприцем врача (камфора). Врач выразил соболезнование, что я, по-видимому, от падения на лестнице так побился. Я так распух, что не налезало белье. Я давал самые фантастические показания. Не читая, Луховицкий разорвал их и начал избивать своим поясом, стараясь попасть пряжкой в больные места. Плевал мне в рот. Оказывается, от меня ждут не менее 120 страниц показаний".

Арон Темкин подписал 120 страниц "собственноручных" показаний. Получил 20 лет лагерей.

Луховицкий служил в органах до 1951 года. На пенсию ушел полковником.

Я спрашивала сотрудников Главной военной прокуратуры, был ли Луховицкий психически нормален? "Здоровее нас с вами", — услышала в ответ.

Прочитав десятки таких документов, я перестала задавать подобные вопросы, равно как и удивляться, что люди давали на себя самые невероятные "собственноручные показания", оговаривали коллег, друзей, близких, мужья — жен, жены — мужей... Вот дословная запись рассказа одного из бывших сталинских зеков, до ареста — председателя Госплана Северной Осетии Николая Гусалова: "Гацоев Иван, зав. орготделом обкома партии, 600 человек показал (т.е. назвал как причастных к контрреволюционной деятельности против Советской власти), Коков — 500 человек. Ну что это такое? Хотя бы сказали, что больше такого-то количества нельзя называть!". "На каждого у НКВД была своя пытка", — объяснил мне Лев Разгон. Сам Разгон тоже подписал все. Его не били. Ему просто доверительно сообщили, что в случае, если он не подпишет, у его жены Оксаны, больной тяжелой формой диабета, отберут инсулин.

"Естественно, я согласился: отнять у Оксаны инсулин означало убить ее", — говорил мне Разгон. У Оксаны инсулин все равно отобрали, и она погибла — на этапе, по дороге в лагерь. Ей было 22 года.

Так что, повторю, то что делал Луховицкий, — это была нормальная, разрешенная практика. Практика, которую осуществляли психически здоровые, нормальные советские следователи. И практика эта была официально санкционирована свыше, единственным человеком, которого чекисты смертельно боялись — от наркома до оперуполномоченного — и кому беспрекословно подчинялись — Иосифом Сталиным.
10 января 1939 года (напомню — через год после Пленума ЦК ВКП(б), осудившего беззакония в НКВД) Сталин направил шифрованную телеграмму секретарям обкомов, крайкомов, ЦК национальных компартий, наркомам внутренних дел, начальникам Управлений НКВД. В ней говорилось:

"ЦК ВКП(б) разъясняет, что применение физического воздействия в практике НКВД было допущено с 1937 года с разрешения ЦК ВКП(б)... Известно, что все буржуазные разведки применяют физическое воздействие в отношении представителей социалистического пролетариата и при том применяют его в самых безобразных формах. Спрашивается, почему социалистическая разведка должна быть более гуманна в отношении заядлых агентов буржуазии, заклятых врагов рабочего класса и колхозников. ЦК ВКП(б) считает, что метод физического воздействия должен обязательно применяться и впредь, в виде исключения, в отношении явных и неразоружающихся врагов народа, как совершенно правильный и целесообразный метод".

Стоит ли удивляться, что следователи, которые позволяли себе — назовем это так — вежливость в обращении с арестованными, то есть не били их, вызывали подозрение: их начинали уличать в сочувствии к врагу.

Вероятно, в искоренении этой мягкотелости в "Основных принципах следственной работы в органах МГБ", разработанных под руководством начальника следственной части МГБ Леонова и утвержденных министром МГБ Виктором Абакумовым в 1950 году, содержалось требование об "усилении интенсивности допросов арестованных".

Что уж тут говорить о таких "мелочах", как аресты без санкции прокурора (тем паче, что у карательных органов, начиная с 1932 года и по 1954 год, существовала своя, ведомственная прокуратура), непредъявление обвинения в течение нескольких месяцев, а то и лет, содержание человека в тюрьме или даже расстрел его после того, как он был оправдан судом... Что об этом говорить? Таковы были правила. Ими и только ими руководствовался Хват.

Ну, а что же законы? Законы? Они, конечно, были. Вот, например. 2 января 1928 года ХVIII Пленум Верховного Суда СССР принимает постановление "О прямом и косвенном умысле при контрреволюционном преступлении" — вносит разъяснение в то, что судьям следует понимать под контрреволюционными действиями. Пункт "б" звучал так: "...действия, когда совершивший их, хотя и не ставил прямо контрреволюционной цели, однако сознательно допускал их наступление или должен был предвидеть общественно опасный характер последствий своих действий".

В следующие двадцать с лишним лет, в том числе и благодаря этому "разъяснению", миллионы людей пойдут в лагеря только потому, что, по мнению следователя, в их мозгу могла возникнуть сама мысль о контрреволюционных действиях — факт действия доказывать не надо было.

Впрочем, о каких законах — в цивилизованном понимании этого слова — может идти речь? Хват, как и большинство его коллег, их просто не знал. По причине отсутствия какого-либо, самого минимального юридического ликбеза.

Я спрашивала Хвата: "А как же вы работали?" — "Насколько разумел, так и вел дела", — последовал ответ. "Насколько разумел..."

Если дело направлялось на особое совещание, этот суррогат суда, созданный при народном комиссаре внутренних дел постановлением ЦИК и СНК СССР от 5 ноября 1934 года, то именно следователь предлагал меру наказания, с которой, как правило, особое совещание соглашалось. А мерой этой могло быть все что угодно — вплоть до расстрела...

Ну, а если бы и знал Хват законы — что с того? "...Бывают такие периоды, такие моменты в жизни общества и в жизни нашей в частности, когда законы оказываются устаревшими и их надо отложить в сторону". Это сказал не кто-нибудь, не просто партийный чиновник — Прокурор СССР Андрей Вышинский, то есть верховное лицо страны, надзирающее за исполнением закона.

И законы были отложены в сторону. Начался беспредел. То же "особое совещание", куда, согласно директиве Прокуратуры СССР от 1935 года, направлялись дела, по которым нет достаточных документальных данных для рассмотрения в судах, судило без заседателей, без вызова свидетелей, без заключения прокурора без права защиты и нередко — без самого обвиняемого.

Хвату было семь лет, когда разразилась первая мировая война. Десять — когда случилась революция. Когда брат пошел на брата, а сын — на отца. Когда в жизнь вошли революционные военные трибуналы, принимавшие решения так, "как это подсказывало им революционное коммунистическое правосознание и революционная совесть": законы царской России были отменены. Хвату было одиннадцать, когда началась Гражданская война, когда виселицами по России прошелся белый террор и был объявлен террор красный.

Всероссийская Чрезвычайная Комиссия (ВЧК) была создана меньше чем через два месяца после октябрьского большевистского переворота — 7 (20) декабря 1917 года.

Первоначально на нее были возложены функции борьбы с контрреволюцией и саботажем (наше Управление "Z" и Шестое управление — идеологическая и экономическая контрразведки). Однако довольно скоро ВЧК приняла на себя и борьбу со спекуляцией, должностными преступлениями, шпионажем (нынешний Второй Главк), подавление контрреволюционных и бандитских выступлений (войска специального назначения КГБ), обеспечение безопасности транспорта (Четвертое управление), Красной Армии (Третье управление), охрана государственной границы (погранвойска).

21 февраля 1918 года Совет народных комиссаров утвердил ленинский декрет "Социалистическое Отечество в опасности!", пункт восьмой которого гласил: "Неприятельские агенты, спекулянты, громилы, хулиганы, контрреволюционные агитаторы, германские шпионы расстреливаются на месте преступления".

И — расстреливали. Десятками и сотнями. Потом — тысячами и сотнями тысяч.

Великий гуманист Владимир Ленин, яростный борец с беззакониями царского самодержавия, писал исторические записки: "т.Федоров. В Нижнем явно готовится белогвардейское восстание. Надо напрячь все силы, составить тройку диктаторов, навести тотчас массовый террор, расстрелять и вывести сотни проституток, спаивающих солдат, бывших офицеров и т.д. Ни минуты промедления. Надо действовать вовсю. Массовые обыски. Расстрелы за хранение оружия. Смена охраны при складах, поставить надежных". Слал телеграммы: "...расстреливать заговорщиков и колеблющихся, никого не спрашивая и не допуская идиотской волокиты". Диктовал на фронт письма: "Покончить с Юденичем (именно покончить — добить) нам дьявольски важно. Если наступление началось, нельзя ли мобилизовать еще тысяч 20 питерских рабочих плюс тысяч 10 буржуев, поставить позади их пулеметы, расстрелять несколько сот (вот откуда берут начало смершевские заградительные отряды времен Великой Отечественной войны!) и добиться настоящего массового напора на Юденича?" "Налягте изо всех сил, чтобы поймать и расстрелять астраханских спекулянтов и взяточников. С этой сволочью надо расправиться так, чтобы все на годы запомнили.

Запомнили. На годы — запомнили. До сих пор забыть не можем.

Так закладывались основы тоталитарного режима. Тоталитарного права. Тоталитарного правосудия и советской морали.

5 сентября 1918 года после убийства председателя Петроградского ЧК М.Урицкого и покушения на Ленина Совет народных комиссаров принял официальное постановление о Красном терроре.
Это был сигнал к отпусканию всех и всяческих тормозов. Следующие четыре с лишним года Россия буквально захлебывалась собственной кровью.

"Мы железной метлой выметем всю нечисть из Советской России, — писал в журнале "Красный террор" от 1 ноября 1918 г. председатель Всеукраинского ЧК М.Лацис. — Не ищите в деле обвинительных улик о том, восстал ли он (то есть обвиняемый) против Советов оружием или словом, — учил Лацис. — Первым долгом вы должны его спросить, к какому классу он принадлежит, какое у него происхождение, какое образование и какова его профессия. Вот эти вопросы должны разрешить судьбу обвиняемого. В этом смысл и суть Красного террора".
 
СфинксДата: Суббота, 25.11.2017, 19:05 | Сообщение # 12
Группа: Админ Общины
Сообщений: 1155
Статус: Offline
Всероссийская Чрезвычайная Комиссия получила ничем не ограниченные права — права на самостоятельные обыски, аресты и расстрелы. Был введен институт заложников — один из самых мерзких методов борьбы, когда ни в чем не повинных людей хватали на улицах в облавах, арестовывали на квартирах, на вокзалах, в театрах. Хватали и расстреливали, только потому, что кто-то другой где-то совершил убийство или теракт.

Журнал "Еженедельник Чрезвычайной Комиссии по борьбе с контрреволюцией и спекуляцией" ради устрашения начал публиковать списки расстрелянных.

"В ответ на убийство тов. Урицкого и покушение на тов. Ленина ...Красному террору подвергнуты: Сумской уездной ЧК — трое летчиков; Смоленской областной Комиссией — 38 помещиков Западной области; Новоржевской ЧК — ... Александра, Наталия, Евдокия, Павел и Михаил Росляковы; ...Пошехонской ЧК — 31 человек (5 Шалаевых, 4 Волковых)..."

"По постановлению Петроградской Чрезвычайной Комиссии, — докладывает "Еженедельник ВЧК" N 5 от 20 октября 1918 г., — расстреляно 500 человек заложников".

Брали в заложники и убивали "классово-чуждых" — князей, графов, представителей старого режима — министров, жандармов, членов оппозиционных партий ("взято... в общем количестве 184 виднейших представителей местной и крупной буржуазии и социал-предателей", — рапортовала Комиссия ЧК Иваново-Вознесенска в "Еженедельнике..." № 3).

Брали в заложники и убивали "классово-своих" — крестьян, поднявших бунт, рабочих, объявивших забастовку. ("В одном кожуховском концентрационном лагере под Москвой (в 1921-1922 гг.) содержалось 313 тамбовских крестьян в качестве заложников, в их числе дети от 1 месяца до 16 лет".

"В Уральской губернии было восстание, подавленное с жестокостью средних веков. По официальным данным расстреляно 10 тысяч крестьян, а по неофициальным — 25 и больше. Когда поговоришь с рабочими и крестьянами, то кажется чудовищным, как большевики могут держаться, когда около 99 процентов населения против них. Это может быть только при отчаянной запуганности населения..."

"В своей картотеке, относящейся только к 1918 г., я пытался определить социальный состав расстрелянных, — пишет в своей книге "Красный террор в России 1918-1923" С.Мельгунов, живший в то время в Москве. — По тем немногим данным, которые можно было уловить, у меня получились такие основные рубрики, конечно, очень условные. Интеллигентов — 1.286 человек, заложников... — 1.026, крестьян — 962, обывателей — 468, неизвестных — 450, преступных элементов... — 438, преступления по должности — 187, слуг — 118, солдат и матросов — 28, буржуазии — 22, священников —19".

Брали жен — за мужей, мужей — за жен, детей — за родителей, соседей — за соседей, слуг, за господ, родителей — за детей. Некий студент П. убил комиссара Н. За это были казнены его отец, мать, два брата (младшему было 15 лет), учительница-немка и ее племянница 18 лет. После этого нашли и студента...

Священник, инженер, фельдшер, купец, заводчик, "бывший редактор газеты", "лесничий", "бывший охранник", "отставной артиллерист", "лидер местного отделения партии "Народной воли", "студент, выдающий себя за матроса", — все это из перечисления профессий расстрелянных, опубликованных в различных еженедельниках ВЧК.

Это была какая-то вакханалия насилия!

"Нелепо ввести деятельность ЧК в юридические рамки", — доходчиво объясняет в № 6 "Еженедельника ВЧК" чекист Шкловский. И — не вводили!

По всей стране чекисты без суда и следствия пытали, насиловали гимназисток и барышень, убивали родителей на глазах детей, сажали на кол, били железной перчаткой, надевали на головы кожаные "венчики", закапывали живыми, закрывали в камеры, где пол был устлан трупами с разможженными черепами... Неужели нынешние сотрудники и руководители КГБ после всего этого не смущаются, не краснеют называть себя чекистами, продолжателями дела Дзержинского? Не смущаются. Не краснеют... Читать "Архив русской революции" И.Гессена или "Красный террор" С.Мельгунова невозможно. Невозможно знать, что живешь в стране, где ради некоего "светлого будущего" земля превращена в сплошной погост.

"Наш террор был вынужденный, — восклицали большевистские лидеры. — Это террор не ЧК, а рабочего класса".

Нет, это был именно террор ЧК, — возражают им очевидцы, историки, наконец, — собственные инструкции Чрезвычайки. Вот только одна из них — весны 1918 года:

"I. Применение расстрелов.
1. Всех бывших жандармских офицеров по специальному списку, утвержденному ВЧК.
2. Всех подозрительных по деятельности жандармских и полицейских офицеров соответственно результатам обыска.
3. Всех имеющих оружие без разрешения, если нет на лицо смягчающих обстоятельств (например, членство в революционной Советской партии или рабочей организации).
4. Всех с обнаруженными фальшивыми документами, если они подозреваются в контрреволюционной деятельности. В сомнительных случаях дела должны быть переданы на окончательное рассмотрение ВЧК.
5. Изобличение в сношениях с преступной целью с российскими и иностранными контрреволюционерами и их организациями, как находящимися на территории Советской России, так и вне ее.
6. Всех активных членов партии социалистов-революционеров центра и правых. (Примечание: активными членами считаются члены руководящих организаций — всех комитетов от центральных вплоть до местных городских и районных; члены боевых дружин и состоящие с ними в сношениях по делам партии; выполняющие какие-либо поручения боевых дружин; несущие службу между отдельными организациями и т.д.).
7. Всех активных деятелей к/революционных партий (кадеты, октябристы и проч.).
8. Дело о расстрелах обсуждается обязательно в присутствии представителя Российской партии коммунистов.
9. Расстрел приводится в исполнение лишь при условии единогласного решения трех членов Комиссии.
10. По требованию представителя Российского комитета коммунистов или в случае разногласия среди членов Ч.К. дело обязательно передается на решение Всероссийской ЧК.
11. Арест с последующим заключением в концентрационный лагерь.
11. Всех призывающих и организующих политические забастовки и другие активные выступления для свержения Советской власти, если они не подвергнуты расстрелу.
12. Всех подозрительных согласно данных обысков и не имеющих определенных занятий бывших офицеров.
13. Всех известных руководителей буржуазной и помещичьей контрреволюции.
14. Всех членов бывших патриотических и черносотенных организаций.
15. Всех без исключения членов партий с.-р. центра и правых народных социалистов, кадетов и прочих контрреволюционеров. Что касается рядовых членов партии с.-революционеров, центра и правых рабочих, то дни могут быть освобождены под расписку, что осуждают террористическую политику своих центральных учреждений и их точку зрения на англо-французский десант и вообще соглашение с англо-французским империализмом.
16. Активных членов партии меньшевиков, согласно признакам, перечисленным в примечании к пункту 6.
Должны быть произведены массовые обыски и аресты среди буржуазии, арестованные буржуа должны быть объявлены заложниками и заключены в концлагерь, где для них должны быть организованы принудительные работы. В целях терроризации буржуазии следует также применять выселение буржуазии, давая на выезд самый короткий срок (24-36 часов)..."

"Вся Россия покрылась сетью чрезвычайных комиссий... Не было города, не было волости, где не появились бы отделения всесильной Всероссийской Чрезвычайной Комиссии, которая отныне становится основным нервом государственного управления и поглощает собой последние остатки права", — пишет Мельгунов. И добавляет: "Это такой открытый апофеоз убийства, как орудия власти, до которого не доходила ни одна власть в мире".

В какой-то момент Ленин, все-таки юрист по образованию, мне кажется, на миг очнулся — понял всю страшную, разрушительную силу разливанного моря крови. На заседании Политбюро 1 декабря 1921 года он предлагает проект постановления, который сужал компетенцию ВЧК и усиливал роль судебных органов. Проект отклонили. Годом раньше, в декабре 1920 ВЦИК и СНК отменяют расстрел. Этого решения хватило на 4 месяца. Лавина уже пошла.

В апреле 1921 года Ленин пишет совершенно секретную записку т.Молотову:
"...Поручить ВЧК выработать систематический план: а) на лето-осень 1921 года; б) на январь (вообще начало) 1922 г. и доложить через 1-2 недели в Политбюро.
Примерный план их (т.е. ВЧК) мер:
1) доликвидация с.-р. и усиление надзора;
2) то же меньшевики;
3) чистка партии: долой нестойких коммунистов;
4) чистка Саратова и Самарской губернии;
5) отряды особого назначения;
6) курсанты в провинции;
7) чистка аппарата государственной власти в деревне, необходим доклад ВЧК, НКВНУДЕЛ (Наркомата внутренних дел — Е.А.), РАБКРИН.
Совершенно секретно. Только лично. Перепечатке не подлежит. По использовании сжечь".

План составили. Меры приняли. Документ, подготовленный начальником Секретного Отдела ВЧК Самсоновым, пестрит словосочетаниями "массовые операции", "ликвидация", "групповые и персональные изоляции", "выкачка" эсеров и меньшевиков "на окраину Республики", — и все это планово, по месяцам вперед, с учетом праздников и сезонных работ: "В летний период до сбора урожая операций государственного масштаба (за исключением необычных случаев, вроде Кронштадтских событий и пр.) не производить, а бить персонально активистов всех партий вплоть до губернского и краевого масштаба"...

Сколько погибло в этой резне, не знает никто. Автор "Красного террора" считает, что в среднем каждый день застенки ВЧК (а кроме них — особые отделы, губернские революционные трибуналы, специальные ЧК на транспорте, в войсках и т.д.) приносили на алтарь революции 5000 человек, в год — 1 500 000 человек...

А ведь был еще белый террор. Несравнимо менее масштабный, но ведь был. И тоже были виселицы, пытки, расстрелы. Так откуда же было взяться нравственным барьерам у таких, как Хват?

"Волею революционной власти, — писал первый народный комиссар юстиции, левый эсер Штейнберг, — создавался слой революционных убийц, которым суждено было вскоре стать убийцами революции".

Неправда — не "слой" — страна убийц, неправда — не "убийцы революции" — педантичные воплотители ее принципа.

Революция была исполнена в России по всем классическим канонам революций: они были одни и те же и в восстании рабов под предводительством Спартака в Древнем Риме, и в Великой французской революции, и в Октябрьском перевороте: кровь, убийство, оправдание убийства.

Идея. Порочна сама ИДЕЯ — коммунистическая или национал-социалистическая, которая разделяет людей по классовому (эксплуататоры — эксплуатируемые), национальному (арийцы — не арийцы) или какому-то еще признаку. Идея, которая объявляет одних людей — лучше, других — хуже, исходя из социальных или национальных отличий, и обещает лучшим — рай, за счет, естественно, убийства других — худших. (здесь и далее выделено мной. - И.Б.) "Жертвы, которых мы требуем — жертвы спасительные, жертвы, устилающие путь к Светлому Царству Труда, Свободы и Правды", — писала чекистская газета "Красный меч". Такая идея неизбежно требует мощнейшего охранного корпуса — карательных органов, призванных следить, чтобы "худшие", не дай Бог, не вознамерились пролезть в касту "лучших". (Ленин: "...власть трудящихся существовать не может, пока будут существовать на свете эксплуататоры".) И чтобы "лучшие", не приведи Господь, не поняли, что их рай — это один сплошной концентрационный лагерь. В результате и появляются ВЧК-НКВД и гестапо.
 
СфинксДата: Суббота, 25.11.2017, 19:07 | Сообщение # 13
Группа: Админ Общины
Сообщений: 1155
Статус: Offline
"Мы форма единой сущности — партийного государства", — убеждает эсэсовец Лисс большевика Мостовского в великом романе Василия Гроссмана "Жизнь и судьба". В одном из черновых вариантов этой же главы Лисе говорит Мостовскому примерно следующее: не важно, кто из нас победит в этой войне. Победите вы — мы будем жить, продолжаться в вас, мы — вы будете жить и продолжаться в нас...

Победил Советский Союз. И тысячи советских военнопленных, прошедших горнило фашистских лагерей, эшелонами были отправлены в лагеря советские, в Сибирь.

Лагеря же Бухенвальд, Заксенхаузен и другие — всего одиннадцать — не были закрыты — перешли в ведение НКВД. Уже 12 августа 1945 года, через три месяца, как был подписан акт о безоговорочной капитуляции фашистской Германии, в Бухенвальде — этом символе фашистского ада — появились первые узники НКВД. По западногерманским оценкам, в особых лагерях Советской зоны оккупации погибло около 65 тысяч мужчин, женщин, детей.

В 1950 году эти лагеря наконец закрыли. А в победившем Советском Союзе в это время бушевала новая, не менее страшная, чем в тридцать седьмом, волна репрессий. За недостатком расстрельщиков и большим потоком приговоренных, для казни использовались автомашины-душегубки, закамуфлированные под хлебные фургоны, — в них людей отравляли газом... Или, может быть, я ошибаюсь, и эти "милые" изобретения появились еще в середине тридцатых, еще до печей Освенцима?.. Да, еще до печей Освенцима. Да, это наше, советское изобретение.

Ничто не возникает из ничего. ИДЕЯ породила ВЧК, ВЧК, в свою очередь — НКВД, опытом НКВД воспользовалось гестапо. ИДЕЯ сокрушила мораль, заменила ее антиморалью —классовыми интересами. Классовые интересы и теоретически, и на практике допускали убийство во имя высших целей. "Морали в политике нет, а есть только целесообразность", — учил Ленин.

Выучил.

"Не убий" было ханжеской заповедью, пролетариат подойдет к этому правилу строго по-деловому, с точки зрения классовой пользы. Убийство злейшего, неисправимого врага революции, убийство, совершенное организованно, классовым коллективом — по распоряжению классовой власти во имя спасения пролетарской революции — законное этическое убийство. Метафизической самодовлеющей ценности человеческой жизни для пролетариата не существует, для него существуют лишь интересы пролетарской революции", — написано в книге "Революция и молодежь" проф.Залкинда, изданной в Москве в 1924 году.

Убийство стало нормой.

"Девочка 12 лет боится крови... Составить список книг, чтение которых заставило бы девочку отказаться от инстинктивного отвращения к Красному террору", — рекомендует "Сборник задач по внешкольной работе библиотек" 1920 года.

Мальчику Саше Хвату в это время было тринадцать.

Ему исполнилось 22, когда великим стоном по деревням и селам прошелся "великий перелом". И миллионы крестьянских семей — цвет крестьянства! — усилиями сотрудников ОГПУ — так теперь назывались ВЧК — были отправлены на голод и смерть в Сибирь.

Так откуда же, повторю, было взяться нравственным барьерам? Так откуда же было появиться жалости к отдельному человеку, если был потерян всякий страх перед чужой кровью и чужой смертью? Так какими же еще могли быть следователи ВЧК-ОГПУ-НКВД-КГБ, коли они сами, либо их учителя — предшественники, прошли такую школу братоубийственного террора?

Но разве извиняет это Хвата и иже с ним? Оправдывает ли его? Делает ли меньше его личную вину перед теми, кому "мера наказания — расстрел"? Перед их женами, оставшимися до срока вдовами? Перед их детьми-сиротами, потерявшими детство или, хуже того, прошедшими школу спецдетских домов и колоний для детей "врагов народа"?

Дети... Нет для меня в этой истории темы больнее. Дети, только научившиеся говорить, зовущие по ночам — "мама", нуждающиеся в родительском тепле и — брошенные в водоворот этой страшной мясорубки. За что? Как эта земля могла подобное выдержать? Как Господь мог не проклясть эту безумную страну?..

В бумагах следователя НКВД Александра Ланфанга, закончившего свою карьеру генерал-лейтенантом, было найдено это письмо. Оно адресовано "дяде Иосифу Виссарионовичу Сталину":

"Дядя Иосиф Виссарионович!
Я и моя сестра Роза учимся в 151 школе Ленинградского района города Москвы. Я учусь в пятом классе, а Роза во втором классе. Мы решили написать Вам письмо для того, чтобы мы были спокойны и могли лучше учиться. Нашего папу Василия Тарасовича Чемоданова забрали 15 сентября 1937 года. Мама в это время была в больнице, сделали сложную операцию — кесарево сечение, вытащили сестричку, которую мы назвали Светланочкой. Уже 3,5 месяца ей. Спустя два месяца, как взяли папу, пришли за мамой. Но маму не взяли, потому что Светланочке было три недели и мама была очень плоха. Они попросили дать подписку о невыезде из Москвы. Иосиф Виссарионович, мы просим Вас, чтобы нашу маму не трогали, потому что она у нас хорошая и мы очень любим ее. Просим Вас, чтобы Вы прислали нам ответ на наше письмо. И обещаем, что будем учиться на "хорошо" и "отлично".
Ленинградское шоссе, дом 36, кв.191. Писал Гриша Чемоданов. Роза Чемоданова, Чемоданов Гриша за Светланочку".

Это письмо написано детьми человека, в тридцатых годах в России очень известного, даже легендарного — его звали "комрадо Чемо". Василий Чемоданов был представителем комсомола в Коммунистическом Интернационале Молодежи. Его, естественно, арестовали и расстреляли.

Следователь Александр Ланфанг вел дело Чемоданова. Потому письмо Чемодановых-младших, адресованное "лучшему другу детей", как писали о Сталине в газетах того времени, попало, понятное дело, к Ланфангу. У него в сейфе и осталось.

Мне письмо передал бывший заместитель Главного военного прокурора СССР в конце 50-ых — начале 60-ых, генерал-майор в отставке Борис Викторов. Разбирая в архиве следственное дело Ланфанга, Викторов и обнаружил там это письмо.

Детей Чемодановых я нашла в 88-ом. Гриши, старшего из них, уже не было — он сгинул на фронте еще в 41-ом. Когда я прочитала письмо сестрам — Розе и Светланочке, родившейся уже после того, как арестовали ее папу, сестры очень плакали — не могли говорить.

Потом они рассказали мне свою историю.

После ареста папы Гриша и Роза какое-то время жили с бабушкой — маминой мамой. Потом привезли из больницы маму со Светланочкой. У мамы, Ольги Абрамовны, в результате неправильного переливания крови отнялись ноги и рука.

Денег не было. Имущество после ареста отца конфисковали — энкаведешники вывезли целый грузовик. Оставили только кровать, на которой дети и спали. Когда чекисты описывали имущество, Роза в приоткрытую дверь видела, как они меж собой делили их, чемодановское, имущество: "Этот патефон — тебе, это платье — мне..." Мамину розовую пудреницу делили тоже.

По паспорту мамы Роза и Гриша устроились в артель — клеили бумажные пакеты для киселя. Так зарабатывали Светланочке на молоко (у мамы от волнений молоко перегорело), себе — на хлеб. Иногда раздавался стук в дверь: открывали, у порога сумка с продуктами — их подкармливали соседи, которые заходить в квартиру арестованного боялись.

Еще нужны были деньги, чтобы передавать раз в месяц 5 рублей папе в тюрьму — сначала в Бутырскую, потом — в Лефортовскую. Деньги в окошечке исправно принимали вплоть до войны, до 41-го года. Хотя Василия Чемоданова расстреляли еще в тридцать седьмом, в ноябре.

Потом маме позвонила ее бывшая маникюрша, предложила: обучит своему делу и купит рабочий инструмент: "Иначе умрете с голоду". Ольгу Абрамовну как жену "врага народа" на работу никуда не брали.

Роза, как исполнилось тринадцать, устроилась на завод клепальщицей. Учиться больше не пришлось. Светланочку, когда началась война, отдали в детский дом. Вскоре оттуда пришло письмо: дети завшивели, от голода пухнут, хороним пачками. Если хотите увидеть Светланочку живой — забирайте. Ее забрали соседи по московскому дому — они, на счастье, оказались в Казани, куда эвакуировали детский дом.

Первое время (после детдома) Светланочка при виде хлеба на столе кричала — от страха, что ей не достанется.

В середине 50-ых Василия Чемоданова, как и многих тогда, реабилитировали, — мама и сестры получили о том соответствующую бумажку: в графе "место смерти" — прочерк, "причина смерти" — тоже прочерк...

После публикации очерка о Хвате в газете, я получила десятки писем: "Рассказывая об "университетах" Хвата, о тех правилах, которые существовали в НКВД, о той нравственной атмосфере, в которой тогда жила страна, вы тем оправдываете Хвата", — писали мне читатели.

Я отвечала: нет, не оправдываю. Но я хочу понять, как создавался такой тип советских людей, который в 1991 году, согласно социологическому опросу, относил основателя ВЧК Дзержинского к первой пятерке своих героев. Такой тип советских людей, из которых вышли Хваты и Луховицкие? Повторю — они не выродки, не мутанты — одни из нас.

Вопрос о вине — есть ли вопрос труднее? Вопрос о вине человека, выполнявшего приказ, сложен вдвойне и, как считают юристы, однозначного ответа не имеет.

Да, за разрешением на арест Вавилова, "подопечного" Хвата, нарком НКВД Берия обращался к Председателю Совета народных комиссаров Молотову. Да, аресты многих людей производились по спискам, составленным в НКВД и доложенным Сталину — "который крестиками, стрелками и всякими другкми знаками отмечал фамилии, кого надо арестовать, и нередко давал указания, в каком направлении нужно вести следствие".52 Да, в допросах принимали участие высшие лица государства — Ворошилов, Каганович, Маленков и физические пытки были санкционированы свыше. Да, да, да — страной правила банда убийц, выражаясь воровским законом — паханы. И никто из них, за исключением Берии, кары за то не понес.

Сколько же еще пройдет времени, прежде чем общественное сознание, и интеллигенция, и нынешние демократы в том числе, признают и за собой вину в том, что творилось все эти десятилетия советской власти в этой стране?

Ведь мы же, мы — причина всему. Ибо мы им позволили. Позволили убивать себя в тридцатых и сороковых (помогали, стучали, одобряли, поощряли своей верой), позволяли унижать — в пятидесятых ("спасибо, не сажают"), позволяли не давать работать, закрывать визы, отправлять в психушки, сажать и высылать из страны тех, кто им пытался этого не позволить, — в семидесятых и восьмидесятых (молчали).

Я часто думаю: что бы мы все делали, если бы за каждый период нашей истории не было бы у нас конкретных штатных виноватых — Сталина, Хрущева, Брежнева, теперь вот — Горбачева?
Убеждена: в этой стране — кроме детей — невиновных нет. Все мы, и я в том числе, и себе я этого не прощаю, — участники этого кошмара. И на всех нас, ибо мы наследуем вину наших дедов и отцов, вину за то, что именно в этой стране поставлен страшный рекорд, зафиксированный в Книге рекордов Гиннесса: 66 миллионов 700 тысяч человек стали жертвами государственных репрессий и терроризма с октября 1917 года по 1959 год — при Ленине, Сталине, Хрущеве... А сколько судеб было искалечено после 59-го — в семидесятых и восьмидесятых, когда мы раболепно молчали, — кто возьмется подсчитать?

Конечно Хват виновен. По крайней мере, с позиции нормальной человеческой морали — виновен.
Виновен, хотя уголовное дело против него, затеянное Главной военной прокуратурой при Хрущеве, в 1957 году, было закрыто.

Хват, в моем понимании, виновен, потому что кровь человеческая на его руках.

Потому что не слепой котенок он был, не дитя, которое не ведает, что творит. Помните: "В шпионаж я, конечно, не верил"... Все ведал и все понимал. И что безвинных людей на смерть отправляет — тоже понимал.

Когда другого следователя, Шварцмана, во время суда над ним в 1955 году спросили: "Вы давали себе отчет в том, что избивали крупнейшего военачальника, заслуженного человека?" (речь шла о генерале армии К.А.Мерецкове, арестованном летом 1941 года), Шварцман ответил: "Я имел такое высокое указание, которое не обсуждается".

Не обсуждали. И тем зарабатывали себе ордена, звания, зарплаты (вместе с выплатой за воинское звание они в 10, а то и в 20 раз превышали среднюю по стране), квартиру, путевки в элитные санатории и доступ в закрытые продуктовые распределители. И должности зарабатывали тоже.

Тот же Хват в 1946 году получил место начальника Отдела "Т" — Отдела по борьбе с терроризмом Центрального аппарата НКВД. Это называлось "сделать карьеру". Агнцы Божий в НКВД карьеры не делали и квартиры в центре Москвы при их тотальном дефиците не получали.

Заработал.

Кстати, о квартирах. При той жилищной проблеме, какая в СССР была всегда, а в те годы — особенно, наличие у потенциального "врага народа" приличной квартиры было весьма серьезным стимулом для ареста.

Например, следователь Боярский, работавший в Северной Осетии, арестовал супругов Цуровых, их 12-летнюю девочку выгнал на улицу, сам поселился в этой квартире — мебель в ней ему тоже приглянулась, не сменил.

А в 1950 году между МГБ и московскими городскими властями было и вовсе подписано специальное соглашение, согласно которому квартиры арестованных передавались МГБ для разрешения жилищных трудностей сотрудников.

Однако, думаю, самым притягательным в работе следователей НКВД были даже не должности и не высокие зарплаты — власть над людьми.

Их боялись соседи, перед их женами расступалась очередь в магазине, подобострастно заглядывали в глаза школьные друзья и искали их покровительства товарищи детских игр, когда-то понукавшие ими. Но, конечно, высшее удовольствие они испытывали на допросах. Орать матом на академика, избивать маршала, глумиться над недавним членом Политбюро, чьи портреты носили на демонстрациях и одно слово которого еще вчера могло превратить этого следователя в пыль, в ничто... О, для этих мелких людишек, почти всегда — малообразованных, часто — не слишком далеких, обремененных комплексами слабосильных импотентов, коим изменяют собственные жены, — для них топтать, унижать было удовлетворением самолюбия холопа, истинным наслаждением...

...Холопы! Коммунистическая идея с ее принципами абстрактного равенства и абстрактной справедливости отняла у людей столь необходимое и им, и нормальному функционированию общества чувство собственного места. Понимания, что, если ты кухарка, то ты не должна править государством — твое место на кухне, щи варить, и ничего постыдного в том нет. Люди рождаются разными — одни умные, другие глупые, одни способные к наукам, другие — нет, одни могут править государством — другим это противопоказано. Равны люди только перед Богом, на земле равенства — нет и быть не может. Другой вопрос, что в обществе должны быть созданы демократические институты, позволяющие способным, умным, к какому бы сословию они ни относились, пробиться и реализовать свои способности. Коммунистическая же идея на словах хотя и признавала, что природные задатки у всех разные, тем не менее всем, без разбору, выдала аванс: вы все равны. Человек же вовсе не всегда готов оценить свои способности, ему кажется: мне обещали, что я буду "править государством", и вы (не я сам — вы!) обязаны мне эту возможность предоставить. Ибо пообещав, тут же девальвировали и профессию кухарки: в государстве рабочих и крестьян быть рабочими и крестьянами в силу этого оказалось непрестижным. Отсюда — ненависть к тем, кто умнее, образованнее, удачливее. Отсюда — жадное желание унизить, раздавить, растоптать. Воля к власти по Ницше? Не думаю. Самоутверждение по-большевистски, спродуцированное той же идеей абстрактного равенства. Холопы — холопы типа Хвата — получили в России власть и ничем иным, кроме как жестокостью и убийством, они своего равенства, своего права быть выше доказать не могли. Тому подтверждение — все коммунистические режимы, существовавшие в XX веке и в Европе, и в Латинской Америке, и в Африке; все, исключений нет. А в результате возникают все те же классы, сословия, касты, с той лишь разницей, что элитой общества становится агрессивная серость и ничтожество. Господи, неужели XX век мало заплатил за эту, столь же притягательную, сколь и безнравственную, левую идею? Неужели мир еще не наелся, не переболел ею?..

Но вернемся в незабвенные тридцатые-сороковые, вернемся к сталинским следователям.

Были же среди них те, кто беззаконию сопротивлялся? Были же и в органах НКВД люди, кто отказывался выбивать показания, ставить на "стойки", мучить людей? Были! Мне рассказывали о начальнике Управления НКВД по Дальневосточному краю Терентии Дерибасе — отказался проводить аресты по сфальсифицированным показаниям — расстреляли. О следователе Глебове — не стал брать "показания" на командарма Якира. Расстреляли. О начальниках областных управлений НКВД Капустине и Волкове — оба застрелились. О прокуроре города Витебска С.Нускультере — ему пришла в голову странная по тем временам мысль: проверять законность содержания арестованных в камерах предварительного заключения областного НКВД. Расстрелян.

Слышала я и о следователях, которые не отказывались, не стрелялись — закрывали дверь комнаты, где допрашивали арестованного и говорили ему: "Я сейчас буду орать, ругаться матом, бить кулаками по столу. А вы — кричите. Это для тех, кто там, за дверью..." Наверное, были и другие, чьих имен я не знаю, о ком не читала, не слышала — просто сгинули они.

Но список таких, думаю, мал. Хотя за годы сталинской инквизиции, как сообщает КГБ, погибло 22 тысячи чекистов.

Мир праху их! Однако причина смерти большинства из них отнюдь не сопротивление преступному режиму — сталинские "чистки" органов НКВД, когда слой за слоем уничтожались одни чекисты, а на их место заступали другие.
 
СфинксДата: Суббота, 25.11.2017, 19:08 | Сообщение # 14
Группа: Админ Общины
Сообщений: 1155
Статус: Offline
Принято считать, что карательные органы, именуемые ныне КГБ, достигли апогея своей власти в годы сталинского режима. Нет слов — это был самый кровавый период в истории "органов". Однако всей полнотой власти в стране в условиях жесточайшей личной диктатуры обладал лишь один человек — Иосиф Сталин. НКВД при нем выполнял роль пусть и инициативных, но — опричников, которых в глубине души диктатор, наверное же, побаивался, но которые еще больше — боялись его.
Убийцы с лубянок, разбросанных по городам и весям страны, всегда жили под дамокловым мечом неотвратимых чисток. Чистки — большие или малые — были и при наркоме Ягоде, и при наркоме Ежове были, и при Берии, и потом при наркомах НКВД-МГБ* Абакумове, Меркулове и Игнатьеве.

Сталин расстрелял Ягоду и Ежова. Не сомневаюсь, если бы не болезнь и старость — расстрелял бы и Берию. За него это сделал Хрущев.

Вслед за наркомом Ягодой были казнены все 18 его приближенных комиссаров госбезопасности 1 и 2 ранга. Вслед за наркомом Ежовым 101 высший чин НКВД — не только заместители Ежова, но и почти все начальники отделов Центрального аппарата НКВД, наркомы внутренних дел союзных и автономных республик, начальники многих краевых, областных, городских управлений.

А кроме "высших" — тысячи и тысячи рядовых следователей были расстреляны в подвалах советских гестапо. (Хват, кстати, уцелел чудом: в начале 50-х на него был подписан ордер на арест.)
"...Невозможно передать, что со мной в то время происходило. Я был скорее похож на затравленное животное, чем на замученного человека, — писал из тюрьмы руководству НКВД следователь З.Ушаков-Ушимирский, один из тех, кто "клепал" дело о "военно-фашистском заговоре" в Красной Армии и, в частности, выбивал показания из маршала Тухачевского. В 1938 году он был арестован и вскоре расстрелян. Мне самому приходилось в Лефортовской (и не только там) бить врагов партии и Советской власти, но у меня никогда не было представления об испытываемых избиваемым муках и чувствах. Правда, мы не били так зверски, к тому же допрашивали и били по необходимости, и то — действительно врагов<...> Короче говоря<...> я сдался физически, т.е. не выносил больше не только побоев, но и напоминания о них<...>

Диктатор был неглуп и понимал: свидетелей надо вовремя убирать.

Диктатор был мудр и знал: казни — единственная возможность держать в руках этих обезумевших от человеческой крови людей. Иначе они могут броситься и на самого диктатора. Как бросается стая волков на вожака, учуяв в нем слабину. Именно страх — страх, неотвязный, всегда преследующий — животный страх, и позволял удерживать огромную, все разрастающуюся систему органов безопасности в рамках, определенных ей в то время режимом — инструмента, приводного ремня тоталитарной власти.
Другими словами, такая государственная структура, как КГБ, такое государство в государстве, наделенное невиданными правами и функциями, может, с моей точки зрения, находиться под контролем и не претендовать на самою власть только и только в условиях абсолютной личной диктатуры, либо жестко спаянной олигархии. Ибо люди, воспитанные на языке насилия, другого языка сдерживания не понимают.
...А Хват плакал. И мне было жаль его. Мне было жаль этого старика, прожившего долгую и бесславную жизнь, в которой он был и палачом, и жертвой.

Альбац А. Мина замедленного действия. М.: Русслит, 1992.


Хват Александр Григорьевич
Родился в Санкт-Петербурге. Отец работал школьным сторожем, позже сторожем на кладбище.
В 1925 году окончил школу 2-й ступени на станции Бологое. После окончания школы вплоть до 1932 года работал в городе Бологое: с июня 1925 по январь 1926 — чернорабочий завода «Ленинский призыв»; с 6 мая 1926 по октябрь 1927 — чернорабочий 5-го участка службы пути; с февраля 1927 по октябрь 1928 — управляющий делами, затем председатель бюро пионеров горкома ВЛКСМ; с ноября 1928 по сентябрь 1929 — секретарь райкома ВЛКСМ станции Угловка; с октября 1929 по январь 1930 — смазчик вагонного депо; с января 1930 по июль 1931 — секретарь узлового комитета ВЛКСМ; с июля 1931 по август 1932 — секретарь райкома комсомола.
В августе 1932 года переводится в Ленинград, где получает должность заместителя заведующего орготдела Ленинградского обкома ВЛКСМ; с марта 1933 по август 1935 — руководитель областной пионерской организации Ленинградского обкома ВЛКСМ.
В сентябре 1935 года назначается секретарем горкома ВЛКСМ г. Псков; с марта 1937 по август 1937 — секретарь окружкома ВЛКСМ г. Псков.
С августа 1937 года в распоряжении ЦК ВЛКСМ: заместитель начальника, начальник орготдела Центрального совета Осоавиахима в г. Москва.
В 1938 году по «комсомольской путевке» направлен на работу в органы НКВД: 1 июня назначен оперуполномоченным 2-го отделения 6-го отдела 1-го управления НКВД СССР. С 25 сентября 1938 года младший лейтенант государственной безопасности.
В 1938 году подверглась аресту группа руководящих работников Кабардино-Балкарской Республики. Возглавил группу вчерашний секретарь обкома Калмыков Б. Э. На первых допросах арестованные отрицали предъявленные им обвинения. Но когда дело переходило в руки Хвата А. Г., признавали вину, оговаривали других.
При рассмотрении дела на Военной коллегии Верховного Суда СССР подсудимые отказывались от признаний, дававшихся, когда применялись меры физического воздействия.
Выяснилось, что Хват А. Г. не включал в дело протоколы, опровергавшие его обвинения.
В январе 1939 года назначен следователем следственной части НКВД СССР. После разделения следственной части НКВД 4 сентября 1939 года попадает в следственную часть Главного экономического управления НКВД (начальник — П. Я. Мешик), в марте 1940 года был назначен помощником начальника (начальник — Л. Я. Влодзимирский). С 14 марта 1940 года старший лейтенант государственной безопасности. 26 декабря 1941 года получил звание капитана госбезопасности.
В 1940—1941 годах, будучи помощником начальника следственной части Главного экономического управления НКВД СССР в течение 11 месяцев вел следствие по делу Н. И. Вавилова, применяя ночные допросы и пытки.
Как видно из материалов дела, Хват во время следствия по этому делу грубо нарушал советскую законность и применял недозволенные методы следствия: систематически и длительное время допрашивал Вавилова ночью, лишал сна, физически изнурял арестованного.
11 февраля 1943 года произведён в подполковники госбезопасности. С 15 мая по 9 октября 1943 года помощник начальника следственной части по особо важным делам НКВД СССР.
С 4 октября 1944 года полковник госбезопасности. Занимал должность начальника отдела «Т», затем отдела «ТТ» МГБ СССР. В 1954 году вышел на пенсию.
С 1955 года — начальник отдела в Министерстве среднего машиностроения СССР, секретарь партийного бюро управления.
В 1955 году давал объяснения по «Делу Николая Вавилова».
До конца своих дней проживал по адресу: Москва, ул. Горького, дом 41 кв. 88 (ныне Первая Тверская-Ямская улица, дом 11). Скончался в 18 сентября 1993 года в Москве.
Награды:
Орден Красной Звезды, 20.09.1943
Орден Отечественной войны II степени, 05.11.1944 и 06.04.1985
Орден Красного Знамени, 21.04.1945
Медаль «За боевые заслуги»
Медаль «За оборону Москвы»
Медаль «За освобождение Варшавы»
Медаль «За взятие Кёнигсберга»
Медаль «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941—1945 гг.»
Юбилейная медаль «30 лет Советской Армии и Флота»
Медаль «В память 800-летия Москвы
 
СфинксДата: Четверг, 30.11.2017, 17:23 | Сообщение # 15
Группа: Админ Общины
Сообщений: 1155
Статус: Offline
«Помните! Помните!»



«Великий ученый, гений мирового ранга, гордость отечественной науки, академик Николай Иванович Вавилов не погиб. Он сдох. Сдох как собака в саратовской тюрьме... И надо, чтобы все, кто собрался здесь, знали и помнили это...» (В.П. Эфроимсон)

Где-то, когда-то я слышал или читал об этом «скандальном» выступлении выдающегося советского генетика, автора знаменитых книг «Генетика гениальности», «Генетика этики и эстетики» и памятной еще из 70-х гг. новомировской статьи «Родословная альтруизма», дважды узника ГУЛАГа (в 30-х и 50-х гг.) Владимира Павловича Эфроимсона (1908-1989) (см. о нем хоть в «Википедии», хоть в историко-научном очерке, хоть в интервью с самим В.П., хоть в статье С. Шноля «Неистовый Эфроимсон») - на обсуждении в Политехническом музее документального фильма «Звезда Вавилова» в 1985 г.

И вот, одна из коллег сегодня напомнила мне об этом событии, переслав фрагмент из эссе Елены Кешман (Изюмовой) «Ветвь человеческая», посвященного В.П. Эфроимсону.

Воспроизведу здесь этот фрагмент:

«…Владимир Павлович говорил о себе довольно часто: «Вообще-то я трус, но я не могу молчать, когда творится несправедливость». Но надо было видеть Эфроимсона зимой 1985 года, чтобы правильно понять эти слова… В тот вечер в Политехническом музее московской «научной общественности» впервые показали очень смелый по тем временам фильм «Звезда Вавилова».

После просмотра фильма на сцену Политехнического музея вышли известные отечественные ученые. Они уселись вдоль длинного стола, из-за которого по очереди поднимались, выходили к трибуне и говорили о филь­ме… Они произносили какие-то вялые, округленные фразы о трагической судьбе Вавилова, не говоря, в чем же трагизм судьбы. Они бормотали что-то о каких-то «злых силах», не называя этих сил… Были сказаны слова об «очень большой несправедливости» (в общем, смерть нестарого человека – всегда несправедлива)… Видно было, что все ораторы чувствуют свою сме­лость и гордятся и собой, и создателями фильма, и тем, что все это происхо­дит не во сне, а в реальной жизни… И после всего этого, когда все ораторы уже выступили, Владимир Павлович, которого никто выступать не пригла­шал, вырвался на сцену, и кивнув академику Раппопорту (он уважал его и всегда восхвалял смелость и отвагу Иосифа Абрамовича), произнес, вернее – прокричал в микрофон, оглушая зал, – жуткие, страшные слова.

То, что он говорил, ввергло присутствующую в зале «московскую на­учную интеллигенцию» в столбняк. Это был шок. Я хочу привести слова Вла­димира Павловича Эфроимсона полностью.

«Я пришел сюда, чтобы сказать правду. Мы посмотрели этот фильм… Я не обвиняю ни авторов фильма, ни тех, кто говорил сейчас передо мной… Но этот фильм – неправда. Вернее – еще хуже. Это – полуправда. В филь­ме не сказано самого главного. Не сказано, что Вавилов – не трагический случай в нашей истории. Вавилов – это одна из многих десятков миллионов жертв самой подлой, самой бессовестной, самой жестокой системы. Системы, которая уничтожила, по самым мягким подсчетам, пятьдесят, а скорее – семьдесят миллионов ни в чем не повинных людей. И система эта – стали­низм. Система эта – социализм. Социализм, который безраздельно властво­вал в нашей стране, и который и по сей день не обвинен в своих преступле­ниях. Я готов доказать вам, что цифры, которые я называю сейчас, могут быть только заниженными.

Я не обвиняю авторов фильма в том, что они не смогли сказать прав­ду о гибели Вавилова. Они скромно сказали – «погиб в Саратовской тюрь­ме»… Он не погиб. Он – сдох! Сдох как собака. Сдох он от пеллагры – это такая болезнь, которая вызывается абсолютным, запредельным истощением. Именно от этой болезни издыхают бездомные собаки… Наверное, многие из вас видели таких собак зимой на канализационных люках… Так вот: великий ученый, гений мирового ранга, гордость отечественной науки, академик Ни­колай Иванович Вавилов сдох как собака в саратовской тюрьме… И надо, чтобы все, кто собрался здесь, знали и помнили это…

Но и это еще не все, что я хочу вам сказать…

Главное. Я – старый человек. Я перенес два инфаркта. Я более два­дцати лет провел в лагерях, ссылке, на фронте. Я, может быть, завтра умру. Умру – и кроме меня вам, может быть, никто и никогда не скажет правды. А правда заключается в том, что вряд ли среди вас, сидящих в этом зале, най­дется двое-трое людей, которые, оказавшись в застенках КГБ, подвергнув­шись тем бесчеловечным и диким издевательствам, которым подвергались миллионы наших соотечественников, и продолжают подвергаться по сей день лучшие люди нашей страны, – вряд ли найдется среди вас хоть два человека, которые не сломались бы, не отказались бы от любых своих мыслей, не отреклись бы от любых своих убеждений… Страх, который сковал людей – это страх не выдуманный. Это реальный страх реальной опасности. И вы долж­ны это понимать.

До тех пор, пока страной правит номенклатурная шпана, охраняемая политической полицией, называемой КГБ, пока на наших глазах в тюрьмы и лагеря бросают людей за то, что они осмелились сказать слово правды, за то, что они осмелились сохранить хоть малые крохи своего достоинства, до тех пор, пока не будут названы поименно виновники этого страха, – вы не мо­жете, вы не должны спать спокойно. Над каждым из вас и над вашими деть­ми висит этот страх. И не говорите мне, что вы не боитесь… Даже я боюсь сейчас, хотя – моя жизнь прожита. И боюсь я не смерти, а физической боли, физических мучений…

Палачи, которые правили нашей страной, – не наказаны. И до тех пор, пока за собачью смерть Вавилова, за собачью смерть миллионов узни­ков, за собачью смерть миллионов умерших от голода крестьян, сотен тысяч военнопленных, пока за эти смерти не упал ни один волос с головы ни од­ного из палачей – никто из нас не застрахован от повторения пройденного… Пока на смену партократии у руководства государства не встанут люди, отве­чающие за каждый свой поступок, за каждое свое слово – наша страна будет страной рабов, страной, представляющей чудовищный урок всему миру…
(выделено мной. - И.Б.)

Я призываю вас – помните о том, что я сказал вам сегодня. Помните! Помните!»

Это – декабрь 1985 года. Я спросила его, когда мы плелись от Поли­технического к метро «Дзержинская», – почему он так кричал в микрофон? Он ответил: «Я боялся, что меня и на этот раз не услышат…»

В зал Политехнического музея вмещается не очень-то много людей. Несколько сотен Но то, что происходило на глазах этих нескольких сотен людей, можно назвать подвигом…

Правда, можно было назвать и по-другому.

Через несколько месяцев я обратилась к одному из советских генети­ков, о котором Владимир Павлович всегда отзывался с огромной симпатией… Обратилась по делу, за помощью в очередных издательских делах Эфроимсона… И услышала от генетика-академика, директора большого института: «Вы понимаете, Владимир Павлович – человек, конечно, замечательный… Но он, как бы вам сказать… Вы ведь слышали его выступление в Политехническом? Ну вот… Он все же не совсем… Не совсем нормальный… Конечно, у него была такая тяжелая жизнь. Но все-таки, так нельзя… Вы ведь понимаете?»

Понимала ли я его? Да, вполне. Для этого достаточно было сравнить судьбу этого академического ученого с судьбой Владимира Павловича.

Выступление в Политехническом было безумным… по степени своей смелости, откровенности. Очередной «безумный» поступок Эфроимсона… Можно ли и его понять в пределах нашего простого человеческого разума Это – уже за порогом земных счетов… Для нормального советского академи­ка Эфроимсон конечно был ненормален».

Этот эпизод описывается и в книге сына академика Н. И. Вавилова – Юрия Вавилова «В долгом поиске. Книга о братьях Николае и Сергее Вавиловых» (М.: ФИАН, 2004. Второе издание – 2008). Вот – извлечение из этой книги:

«…По инициативе ряда московских ученых, в декабре 1985 г. в Центральном лектории Всесоюзного общества «Знание» в Политехническом музее происходила демонстрация и обсуждение фильма «Звезда Вавилова». После демонстрации фильма в полностью заполненном публикой зале происходило обсуждение, в котором приняли участие видные ученые, сидевшие за длинным столом на сцене Политехнического музея.

После выступления всех ораторов на сцену выбежал известный генетик Владимир Павлович Эфроимсон. В.П. Эфроимсон был одним из самых смелых борцов с лысенковской лженаукой. За борьбу с Лысенко Эфроимсон был в 1949 г. вторично арестован и находился в тюрьме вплоть до 1955 г.

Во время своего выступления Владимир Павлович был очень взволнован и буквально прокричал свою речь в микрофон. Эта речь была записана на диктофон. Вот ее полный текст…» (см. выше. – А. А.).

Я обращаю внимание посетителей портала Когита.ру на эту историю и на это слово-поступок человека необыкновенного мужества, таланта и совести, «чтобы помнить» - и то, о чем он говорил, и его самого. Такие тексты, как речь В. Эфроимсона в Политехническом музее 1985 года, надо иногда перечитывать. Как надо перечитывать «Не могу молчать!» Л. Толстого или «Жить не по лжи» А. Солженицына.


Андрей Алексеев, социолог

Источник http://www.cogita.ru/a.n.-al....nite-bb
Прикрепления: 2015241.jpg(28Kb)
 
СфинксДата: Понедельник, Вчера, 05:38 | Сообщение # 16
Группа: Админ Общины
Сообщений: 1155
Статус: Offline
Анатомия чекизма



7 ноября 2017 года, коммунистическая демонстрация во Владивостоке


"Советская тайная полиция была огромна по численности и разветвлена структурно, наделена исключительными правами, но в целом оказалась малопрофессиональна, а действовала преимущественно с помощью террора и шантажно-пыточного следствия, применяя массовое заагентуривание населения, бессудные казни и широчайшее использование принудительного труда", – пишет Алексей Тепляков в своей новой книге "Деятельность органов ВЧК-ГПУ-НКВД (1917–1941 гг.): историографические и источниковедческие аспекты". Монография, готовящаяся к печати в Новосибирске, посвящена тому, как историки при советской власти и после распада СССР пытались изучить феномен массовых репрессий и проанализировать деятельность организации, убивавшей миллионы невинных людей или отправлявшей их в тюрьмы и лагеря. Эта организация, время от времени меняющая свое название, на некоторое время утратила власть, но сейчас вновь в силе и не хочет, чтобы посторонние изучали ее историю. Архивы закрываются для исследователей, сроки секретности продлеваются, а в последние годы все громче звучат голоса, прямо или косвенно оправдывающие преступления советских спецслужб.

Кандидат исторических наук Алексей Тепляков, автор книг "Процедура: Исполнение смертных приговоров в 1920–1930-х гг." (2007), "Машина террора: ОГПУ-НКВД Сибири в 1929–1941 гг." (2008), "Опричники Сталина" (2009), убежден, что осмысление деятельности тайной полиции "является одной из центральных проблем советской истории. Именно позиция властей препятствует попыткам исследователей объективно проанализировать место и роль органов ВЧК-КГБ в политической и общественно-экономической жизни страны".



Алексей Тепляков в студии Радио Свобода

Как возникла эта корпорация, наполненная, по выражению историка Владимира Булдакова, "настоящими подонками общества", и какие секреты хранят ее архивы?

– Алексей Георгиевич, ваша монография посвящена отражению истории довоенных спецслужб в работах исследователей, но ее можно воспринимать и как книгу о сегодняшнем дне, когда советская версия истории если не побеждает полностью, то воскресает – подчас в довольно странных формах и при поддержке властей. Вы называете этот процесс "реваншем архаизма". Книга посвящена не только прошлому, но и сегодняшнему дню, и заметна ваша тревога о том, что сейчас происходит. Верно я интерпретирую?

– Совершенно верно. Спецслужбы в истории России и раньше были гипертрофированы, и сегодня их совершенно особое значение тоже вне сомнения, поэтому актуальность книги повышенная.

– Две линии идут параллельно: с одной стороны, за последние 25 лет стал доступен огромный массив данных о массовых репрессиях, с другой стороны (и это тенденция последнего десятилетия) спецслужбы пытаются ограничить работу исследователей. Процитирую книгу: "Сегодняшняя российская власть, ранее колебавшаяся между авторитаризмом и демократией, дававшая противоречивые сигналы обществу, склонилась к жесткому варианту управления социумом и вытекающему из него контролю над изучением прошлого". Как этот контроль осуществляется?

– Мнение президента является очень важным для нашей власти, и он озвучивает концепцию, которая уже давно популярна: что сегодняшняя власть, а также якобы и общество – это наследники великой исторической традиции, в которой примерно равны и дореволюционные достижения, и послереволюционные. Поэтому мы должны максимально бережно относиться к своей истории и ни в коем случае не подвергать слишком резкой критике неудобные моменты. Желательно их ни в коем случае не называть преступлениями. Мы официально не признаем факта оккупации прибалтийских государств, поскольку боимся выставления официальных финансовых претензий. Во взаимоотношениях с Польшей стараемся не признавать ответственности людей, которые расстреливали поляков. Сегодня данные об этих лицах сознательно не передаются польской стороне, потому что, дескать, родственники обидятся, им будет неприятно узнать, что дедушка или прадедушка зарабатывал свой хлеб, держа в руке нагревшийся от выстрелов наган. Вот таким образом история у нас специально актуализируется, поскольку власти считают, что она должна быть служанкой текущей политики и обслуживать сиюминутные потребности власти.

– В любом книжном магазине можно обнаружить книги, прославляющие сталинизм. Вы упоминаете скандальный учебник Барсенкова и Вдовина, в котором говорилось о том, что сталинский террор – это удары по потенциалу "пятой колонны". Или работы профессора Б. А. Старкова, который в 90-е годы резко отзывался об истории ВЧК и НКВД, а потом стал обвинять критиков сталинщины в антипатриотизме и выступал против "стихийного рассекречивания" документов спецслужб. И таких примеров много...

– К сожалению, да. Когда мы говорим об изучении органов госбезопасности с научных позиций, мы, с одной стороны, наблюдаем профессиональные работы, в которых можно видеть индивидуальные отличия исследователей, одни из которых настроены более критически, другим важнее подчеркнуть конструктивную сторону деятельности органов госбезопасности и таким образом соблюсти, как им кажется, более полную объективность. Но наряду с этим существуют две отрасли изучения истории ВЧК-КГБ пониженной научной ценности. С одной стороны, это работы обычных гражданских историков, которые исходят из современной точки зрения властей, для которых органы госбезопасности исключительно важны и ценны, они поэтому, как Старков и некоторые другие, отходят от своих прежних критических оценок. А с другой стороны, есть работы, которые просто непрофессиональны. Несмотря на то что их пишут остепененные люди, там можно прочитать удивительные вещи – например, о том, что первая пятилетка была выполнена за четыре года и три месяца, то есть точно так же, как это было заявлено в начале 30-х годов. А с другой стороны, существует такой оазис сталинистских представлений, как ведомственная историография, то есть книги и статьи, которые пишут сами чекисты, действующие, а чаще всего отставные – люди, как правило, с юридическим или каким-то иным, а не историческим образованием. Имея зачастую монопольный доступ к интереснейшим документам госбезопасности, они их интерпретируют чрезвычайно своеобразно, а многие даже не способны ни к какой интерпретации, только повторяют выводы 20-х, 30-х, 40-х годов из тех документов, которые они раскопали в архиве, некритически заимствуют оценки событий и личностей, которые были даны чекистами ленинско-сталинского периода. Таким образом, историк, который занимается сегодня отображением деятельности органов советской госбезопасности, должен очень осторожно относиться к этим произведениям, которые, с одной стороны, дают зачастую уникальные архивные фактические сведения, а с другой стороны – повторяют эти раскавыченные мнения тогдашних специалистов политического сыска, не понимая, что советский язык – это совершенно особая вселенная, которая деформировала мир так, как это нужно было власти. Все эти выражения – вроде "кулак", "социально опасный элемент", "империалистическая угроза" и тому подобные идеологически нагруженные словесные конструкции – сегодня никоим образом не могут быть образцом для использования специалистами. Таким образом, в историографии мы видим, с одной стороны, довольно ограниченное количество историков, которые очень серьезно этим занимаются; немалое количество историков, которые творят мифы; и ведомственных историков, которые творят эти мифы с особым удовольствием.

– Но и ведомственные источники бывают очень ценные. Вы ссылаетесь на один из них – это "Вестник КГБ СССР", ведомственный журнал, выпускавшийся в 1959–1991 годах. Он рассекречен Службой безопасности Украины и дает обширный материал исследователям.

– Совершенно верно. Благодаря открытости украинских архивов любой исследователь может спокойно копировать те документы, которые из Москвы циркулярным образом рассылались по всем регионам, включая огромный украинский. И это не только "Вестник КГБ", но и, например, обвинительные материалы по крупным политическим делам, которые в качестве примера рассылались по всем областным управлениям и которые в России недоступны. Или, например, интереснейшие ведомственные учебники по следственной работе, по тюремному содержанию, о том, как следует следить за заключенными, каким образом подсылать к ним специальных внутрикамерных агентов и прочие чисто оперативные тонкости, которые до сих пор являются, с точки зрения наших работников ФСБ и МВД, большой ведомственной тайной, поскольку якобы широкий читатель совершенно об этом не осведомлен. Хотя можно найти много опубликованных изданий, в которых ветераны внешней разведки давно расписали, как надо ставить службу безопасности какой-нибудь крупной компании и как нужно внедрять свои источники или вербовать их в соперничающей компании. Это именно опыт спецслужб, который сейчас востребован в огромном количестве частных подразделений.



– Я говорил с Андреем Когутом, главой архива СБУ, и он рассказывал о том, как после 2014 года в Украине сложилась идеальная ситуация с архивами спецслужб. Теперь каждый человек может посмотреть любое дело, вне зависимости от того, какая была степень секретности в советские времена, никаких ограничений нет. Это действительно революция в той сфере, которой вы занимаетесь?

– Это действительно революция. И сейчас косяком специалисты со всех континентов едут в Киев и испытывают иногда трудности из-за того, что читальный зал крошечный, 10 посадочных мест, поэтому не всегда с улицы туда быстро пустят. Там можно спокойно не просто читать, но и фотографировать дела, которые вы заказали. Я видел американского профессора, который пишет историю КГБ Украины, у него по левую руку на столе громоздились несколько папок со следственным делом на крупного деятеля украинского сопротивления 60–70-х годов, а по правую руку такие же толстые тома с материалами агентурной разработки этого человека. То есть это документы такой степени секретности, которые у нас ни за что не покажут, а украинцы могут работать с ними свободно. Хотя, конечно, значительная часть документов госбезопасности Украины была в начале 90-х перебазирована в Москву. Но парадоксальным образом это больше коснулось документов 20-х – начала 30-х годов, определенных картотек агентуры, более поздних актуальных материалов. Но все-таки то, что есть, а там помимо центрального архива еще и два десятка областных архивов – это для исследователей имеет исключительное значение. Сейчас многие советологи, исследователи ленинско-сталинского и даже хрущевско-брежневского периодов едут в Киев и работают с документами, которые у нас считаются документами высшей степени секретности.


Выставка портретов и бюстов Ленина и Сталина. Севастополь, 2017

– Тут парадоксальные бывают случаи. Вы знаете, конечно, историю с Сергеем Прудовским: когда в России документ признан секретным, а в Украине обнародован, опубликован и выясняется, что он совершенно невинный, ничем не отличается от рассекреченных, так что его сокрытие невозможно объяснить логически. Наверняка вы с такими ситуациями тоже сталкивались.

– Когда имеешь дело со спецслужбами, часто логика отдыхает, мало надежд на то, что ее будут принимать во внимание. Мягко говоря, работники ФСБ не обременены избытком исторической информации: они на этот документ, который вы упомянули, смотрят со своей точки зрения. Там упомянуты разоблаченные японские шпионы, причем цитируется целый ряд подобных выдержек из следственных дел середины 30-х годов. С их ведомственной точки зрения не может же все это быть неправдой, значит, что-то там такое было… Соответственно, с формальной точки зрения спецслужба не может расшифровывать агентурно-оперативные тонкости своей работы, на этом основании она избегает гласности. Опять-таки тут классический чиновничий подход: если ничего не покажешь, тебя не накажут, а если вдруг ты что-то показал, даже безобидное, а потом какой-нибудь начальник придрался, то у тебя будут неприятности. К сожалению, такая логика и в государственных архивах присутствует, а не только в чекистских, и это, конечно, осложняет работу исследователей.
Прикрепления: 9790702.jpg(77Kb) · 8882719.jpg(141Kb) · 4570097.jpg(31Kb) · 5641284.jpg(40Kb)
 
СфинксДата: Понедельник, Вчера, 05:46 | Сообщение # 17
Группа: Админ Общины
Сообщений: 1155
Статус: Offline

Видный алтайский чекист 20-х годов Константин Болотный в 1938 году, перед расстрелом

– Я из вашей книги узнал, что в России есть историки, или скорее люди, называющие себя историками, которые выступают против рассекречивания всех архивов, "пишут о недопустимости расширения источниковой базы советского периода за счет секретных когда-то документов КГБ и КПСС". Это парадоксально для специалиста...

– Есть специалисты, и есть "специалисты". Часть из них считает, что документы госбезопасности – это важная государственная тайна, и если они относятся не к сталинскому времени, а к более позднему, то здесь нужно строго следить за процедурами рассекречивания. Известный историк и политический деятель эпохи перестройки Дмитрий Волкогонов накопировал в партийных и государственных архивах большое количество очень ценных и интересных документов, после его смерти эти документы были переданы в библиотеку Конгресса США, микрофильмированы, с ними может ознакомиться любой человек. А там есть документы даже первой половины 80-х годов, которые, конечно, не являются подрывом каких-то основ госбезопасности, но формально не прошли процедуру рассекречивания. На основании этого есть точка зрения (к счастью, она не очень распространена), что слишком много было рассекречено, нужно на это обращать больше внимания. И ФСБ обращает, она фактически запрещает знакомиться с реабилитационными материалами на лиц, которые были осуждены при Сталине, потому что там уже документы 50–60-х годов, и они цитируют различные материалы секретных сотрудников, называют агентуру, содержат подробности, которые зачастую гораздо более ценны, чем те сфальсифицированные протоколы допросов 30-х годов, которые составляют основное содержание дела. И вот сейчас закрывают эти части следственных дел в тех сравнительно немногих областных архивах ФСБ, которые еще контактируют с исследователями. Это, мягко говоря, очень сильно мешает. Но с другой стороны у тысяч людей, ранее работавших в чекистских архивах, есть свои маленькие, средние, а иногда и большие личные архивы из копий и выписок, которые позволяют и сегодня плодотворно работать над этой темой, столь сложной в источниковом отношении.

– Что именно засекречено, к чему вы не можете получить доступ?

– Гораздо проще сказать, к чему можно получить доступ. Можно получить доступ к прекращенным следственным делам на лиц, которые были реабилитированы, причем только к документам, которые с точки зрения современных чекистов не имеют оперативного значения, где не упоминаются реальные фамилии агентов или тех, кто слишком откровенно вел себя на следствии и фактически помогал чекистам погубить невинных людей. Засекречено все остальное, то есть делопроизводство, переписка центра с регионами, приказы, следственные дела на нереабилитированных чекистов, которые были наказаны, особенно перед войной, именно за усердие в репрессиях. И вот в связи с этой нормой, что дела нереабилитированных являются секретом, у нас нельзя получить дела и на уголовных преступников в архивах МВД, в том числе на преступников из числа чекистов: их, так сказать, честь до сих пор сохраняется. Сейчас реализовывается интереснейший научный проект, основанный прежде всего на украинских архивах, который позволяет получить очень значимые научные данные благодаря внимательному изучению десятков дел на наказанных в конце 30-х – начале 40-х годов чекистов, включая таких крупных людей, как начальники областных управлений и их заместители. Только что вышел объемнейший сборник "Чекисты на скамье подсудимых", он в Москве продается, там подробно проанализированы наиболее интересные дела из украинских, но частично и из московских, и из грузинских архивов. Поэтому уже сейчас можно видеть очень большую отдачу от рассекреченных и на Украине, и в Грузии документов, которые позволяют компенсировать сложность доступа к ним в России.

– Была дезинформация, которую в свое время распространяли Бобков и Чебриков, что репрессиям подверглись более 20 тысяч чекистов. Сколько на самом деле?

​– Они взяли формальную сумму осужденных сотрудников НКВД за 1935–40 годы: в состав НКВД входили и милиция, и ЗАГС, и пожарная охрана, их было гораздо больше, чем чекистов-оперативников. Реально же на январь 1937 года в составе органов госбезопасности было 25 тысяч человек, которые были офицерами госбезопасности и выполняли роль следователей и агентуристов. Соответственно большая их часть была уволена в период 1937–1940 годов, больше 70%. Но только часть была репрессирована. В общей сложности подверглись репрессиям примерно четыре с небольшим тысячи человек за 1936–1941 годы, среди них было примерно человек 500 чистых уголовников, которых привлекали за коррупционные и прочие преступления, а остальные были осуждены как "враги народа", а часть – как нарушители советской законности. Было расстреляно не более полутора, может быть, двух тысяч чекистов. То есть чистка среди них была не очень жестокая, главный метод воздействия – это было увольнение. А уволенный чекист очень часто возвращался в систему, в штрафные подразделения, скажем, работал где-нибудь в ГУЛАГе в глуши, как правило, без перспективы хорошей карьеры, но по крайней мере пользовался большими ведомственными привилегиями. Либо они очень хорошо устраивались в различных секретных подразделениях в гражданских структурах, в так называемых спецотделах, кадровых подразделениях, которые в любом крупном учреждении или на заводе существовали и контролировали персонал. Это была такая классика устройства чекиста-пенсионера или даже уволенного после каких-то больших злоупотреблений. Система своих берегла, и таким образом в ней всегда существовала фигура чекиста-штрафника и фигура чекиста-отставника, который зачастую мог быть директором театра или оргсекретарем московского отделения Союза писателей, как генерал МГБ Ильин.



Советские документы в архивах СБУ полностью открыты для исследователей

– Хорошо помню, как в конце 1991 года, когда при Бакатине КГБ пытался показать, что это совершенно новая организация, они приглашали журналистов к себе, устраивали пресс-конференции, дискуссии и вообще всячески демонстрировали открытость. При этом в этом зале, куда нас приглашали, в том числе корреспондентов Радио Свобода, что сейчас совершенно немыслимо, висел маленький портретик Дзержинского. И на вопрос, почему его не сняли, представитель КГБ отвечал, что все-таки это было до Сталина, Дзержинский не людоед, тогда репрессий не было. Вы пишете, что "очень высокий уровень репрессивности ранней советской политики, начиная с 1918 года, еще недостаточно оценили". И ваш доклад на конференции "История сталинизма" был посвящен репрессиям в Дальневосточной республике в 1920–1922 годах. Расскажите, пожалуйста, о своих исследованиях.

​– Я изучаю весь ленинско-сталинский период истории органов госбезопасности, и в том числе мне удалось найти очень интересные источники по первому периоду их деятельности, который современные чекисты до сих пор считают героическим, когда большинство чекистов были людьми с горячим сердцем, холодной головой и чистыми-пречистыми руками. На самом деле чекистские органы этого периода формировались в основном из всякого сброда, с очень густой примесью и авантюристов, и криминальных элементов. Из-за недостаточного контроля, поскольку тогда центральная власть была слаба, на периферии в органах ЧК-ГПУ творились страшные вещи. Документов об этом очень много, зачастую не нужно лезть в закрытые архивы госбезопасности. В партийных архивах, которые давно рассекречены, масса примеров совершенно диких преступлений этих чекистов первого призыва, среди которых людей с поврежденной психикой, а также корыстных, авантюрных был очень внушительный процент. Среди них, кстати, в первый период после Октябрьской революции было довольно мало коммунистов, это были в основном так называемые сочувствующие, их принимали в партию уже тогда, когда они там, в органах, работали. И допустим, какой-нибудь начальник Верхнеудинского областного отдела (Восточная Сибирь, тогда это была территория Дальневосточной республики) мог спокойно на заседании Дальневосточного бюро ЦК партии, оправдывая широкое применение пыток, заявлять, что от электрической машинки, которую они использовали, гораздо больше пользы, чем вреда, и вообще это не пытка, а, как он выразился, "просто смех". Комиссия тогда зафиксировала огромное количество тяжело избитых людей, но никакого наказания не последовало. Кстати, сама власть в Дальневосточной республике своих чекистов оценивала максимально негативно и между собой спокойно говорила о том, что это "бандитский орган": соответственно, периодически пыталась его чистить, но как правило, больших успехов не достигала, поскольку был симбиоз политической власти и политической полиции. И Ленин, и Дзержинский говорили с самого начала: органы ВЧК действуют как прямые органы партии, являясь их логическим продолжением. Это была совершенно особая спецслужба с особым статусом, и этот статус был чрезвычайно высок, в результате чего сама власть была, что называется, простукачена. И несмотря на фиктивные запреты, чекисты активно вербовали агентуру даже в аппарате ЦК партии в 30-е годы. Таким образом, они о себе докладывали вышестоящим партийно-государственным инстанциям то, что считали нужным, а вот о партийно-государственных чиновниках знали все.
Прикрепления: 8120228.jpg(52Kb) · 6785123.jpg(47Kb)
 
СфинксДата: Понедельник, Вчера, 05:49 | Сообщение # 18
Группа: Админ Общины
Сообщений: 1155
Статус: Offline
– Репрессии в Сибири и на Дальнем Востоке были особо жестокими и безумными или были регионы, в которых творились еще большие зверства?

​– Чем дальше от центра, тем, как правило, более жестокими и неконтролируемыми были чекисты. Это относится и к Средней Азии, и к Казахстану, и, кстати, чекисты Украины, когда они весной 1919-го создали на контролируемой большевиками территории первые губернские и уездные ЧК, были настолько криминализированы, что их в ряде случаев разгоняли сами части Красной армии, не выдерживая бесконтрольных расстрелов, реквизиций, пьянства. Был целый ряд случаев, когда войска разгоняли уездные ЧК, убивали даже часть этих самых чекистов. В Государственном архиве Российской Федерации есть очень ценный фонд деникинской комиссии, которая после бегства летом 1919 года большевиков с Украины подробно документировала зверства губернских ЧК: судебно-медицинские эксперты официально вскрывали найденные захоронения и фиксировали там огромное количество страшно изуродованных трупов, в том числе обезглавленных, обожженных и так далее. Это показывает, что элемент садизма в деятельности чекистов первого призыва имел очень большое значение. Но уж их грабительство и мародерство было просто притчей во языцех.

– Я говорил с исследователями, которые работали в архивах СБУ Украины, и спрашивал их, были ли свидетельства настолько шокирующие, что их невозможно читать неподготовленному человеку. Да, такие документы есть, особенно связанные с Голодомором, с каннибализмом, со страшной гибелью целых деревень. Наверняка и вы за 30 лет работы в российских архивах встречали такие документы?

​– Конечно, документы, что называется, не для слабонервных встречаются более чем часто. С моей точки зрения, самые впечатляющие документы – это те, которые повествуют о процедуре исполнения смертных приговоров, поскольку с самого начала в органах госбезопасности сложилась традиция предельно глумливого, циничного отношения к обреченным людям. Как правило, их перед тем, как расстрелять или прикончить каким-то другим способом, жестоко избивали. Понятно, что их имущество присваивалось. Молодых и привлекательных женщин часто насиловали. Зачастую вместо расстрела использовались особо жестокие способы уничтожения, кого-то душили, кого-то, как, скажем, в Житомире, жгли паяльной лампой, мстя за попытку побега. В том же Житомире обреченных осужденных по 200–250 человек ночью выстраивали перед расстрельной командой и убивали по очереди на глазах у ждущих своей очереди людей. Такое впечатление, что садизмом была поражена очень значительная часть сотрудников. А с другой стороны, руководство чекистских органов считало необходимым процедуру крещения кровью, чтобы каждый оперативник в 20–30-е годы прошел через личное участие в казнях. Таким образом выяснялось, готов ли он к настоящей чекистской работе: эту работу, кстати, сам Сталин именовал не без уважения черновой. О высоком ведомственном уважении к исполнителям приговоров говорит тот факт, что они изначально понимались высшей властью как максимально лояльные люди, которым можно, например, поручить охрану вождей. Охранниками и Ленина, и Сталина были профессиональные исполнители приговоров, которые в свободное время ехали на Лубянку и стреляли в затылок кому надо.

– Вы цитируете Александра Ахиезера: "Террор проводила и поддерживала вся страна. Это было невиданное в истории самоистребление". Способен ли историк объяснить причины этого явления или тут нужен какой-то другой специалист? Может быть, психиатр?

– Всякая гражданская война порождает запредельную жестокость, распад привычных моральных представлений. В России это затянулось потому, что власть натравливала одну часть общества на другую и делала это с исключительным успехом. Когда мы говорим о том, что террор пользовался широкой поддержкой населения, мы должны понимать, что это результат совершенно конкретных действий власти, которая изо всех сил демонизировала так называемых врагов народа и поощряла тех, кто будет их как можно более активно преследовать, разоблачать, а также преследовать их родственников, из-за чего реальное количество пострадавших от государственных репрессий, конечно, неизмеримо больше, чем официально приводимые цифры. Многие люди десятилетиями были в касте отверженных и не могли себя реализовывать из-за сопротивления государства, которое в анкетах требовало указывать наличие репрессированных родственников.

– Вы пишете, что смысл массовых репрессий, особенно Большого террора 1937–1938 годов, ускользал не только от понимания современников, но и исследователей, поскольку репрессировались зачастую абсолютно лояльные люди. Почему же репрессировались люди, которые не представляли никакой угрозы режиму? Есть ли у вас однозначный ответ?

​– Это один из сложнейших вопросов, потому что историки уже неплохо представляют себе, как производился террор, но активно спорят о причинах этого террора. В нормальном сознании не укладываются эти репрессивные акции. В 1937–38 годах за полтора года уничтожили около миллиона человек, среди которых был значительный процент людей, которые не представляли даже потенциальной опасности для государства. Но террор для большевиков, как я считаю, был универсальной отмычкой ко всем проблемам. Он не только физически истреблял и устрашал, он благодаря этому устрашению держал в повиновении и саму номенклатуру, заставлял ее следить, доносить друг на друга. Периодически клановая система, которая складывалась вокруг известных вождей, разбивалась насильственным образом, таким образом, получалось, что постоянно под угрозой уничтожения находятся абсолютно все. В этом, кстати, причина, что сразу после смерти Сталина практически мгновенно серьезные репрессии были прекращены. Это было сделано хрущевско-маленковским руководством исключительно из соображений личной безопасности, это все в верхах поддержали, и больше таких террористических безобразий в советской истории не повторялось.

– Вы цитируете Владимира Булдакова, который писал в книге "Красная смута", что НКВД, особенно его гулаговская часть, "пополнялась настоящими подонками общества. Это был такой кадровый состав, который был лишен вообще традиционных нравственно-психологических сдержек для грязной работы". Этим многое можно объяснить: уголовники пришли к власти...

​– Это были особые уголовники, которые пришли к власти в 1917 году. Высокоидейные уголовники, которые считали, что для их замечательной коммунистической идеи не может существовать никаких моральных препятствий. Поэтому они так активно опирались на криминал, видя в нем людей энергичных, которые ни перед чем не остановятся. Если мы почитаем переписку Ленина, Троцкого, Дзержинского периода Гражданской войны, мы там постоянно видим рефрен: найдите людей потверже. Потому что их было недостаточно для того репрессивного государства, которое требовало совершенно особых кадров. Деятельность органов госбезопасности, тайной политической полиции – это как раз иллюстрация того, сколько таких людей, готовых на все, зачастую с неполноценной психикой, было найдено, а также воспитано из совершенно нормальных людей, которые, попадая в органы ВЧК-НКВД, проникались очень быстро этой вседозволенностью и требованием беспощадной борьбы с контрреволюцией. Требовалась именно беспощадность, и те, кто ее не обеспечивал, – скажем, отказывались идти в расстрельную команду, – не могли рассчитывать на карьеру.
 
СфинксДата: Понедельник, Вчера, 05:55 | Сообщение # 19
Группа: Админ Общины
Сообщений: 1155
Статус: Offline

Член Сибревкома В. Соколов о своих впечатлениях от изучения дел Енисейской ГубЧК в Красноярске и осмотра расстрельного подвала

– Мы с вами говорим в последний день работы научной конференции "История сталинизма", где вы встречались с коллегами из разных стран, занимающихся этой темой. Были ли сообщения, которые вам показались выдающимися?

– К сожалению, ощущается дефицит новых идей. Конференция зафиксировала углубленную разработку того, что достаточно известно, а с прорывными идеями пока сложно. И ограничения на работу с документами очень мешают вглубь копать. Совершенно случайно выяснился такой интересный факт, о Шахтинском процессе 1928 года над "инженерами-вредителями". Тогда было официально приговорено к расстрелу пять человек из 50 обвиняемых, но выяснилось, что двое из них были секретным образом помилованы и потом работали в так называемых шарашках. Интереснейшие факты всплывают, но какие-то новые идеи пока не очень заметны. Такие паузы в изучении крупных исторических проблем – это нормально. В принципе накопление фактического материала, которое идет интенсивно, поскольку сотни историков в России работают над этой темой, через какое-то время, конечно же, позволит сделать прорыв, который напомнит ситуацию 90-х и начала 2000-х годов, богатых на концепции.

– В то время в архивах спецслужб были обнаружены рукописи неизвестных произведений репрессированных писателей – Клюева, Белинкова...

– Или дневник Булгакова.

– То, что Виталий Шенталинский тогда публиковал и многие другие исследователи. Может ли случиться, что до сих пор в архивах КГБ хранятся неопубликованные рукописи? Находили ли вы что-нибудь подобное? Или надежды нет?


​– Все-таки я недостаточно знаю архивы госбезопасности, чтобы уверенно ответить на этот вопрос. Конечно, надежда есть, поскольку рукописи Андрея Платонова, которые отсутствовали в его личном архиве, или рукописи знаменитого философа Лосева были обнаружены именно в чекистских архивах. Эти архивы все-таки очень велики, в центральном аппарате многие десятки тысяч дел, которые, конечно, не просмотрены как следует. Находок там будет, я думаю, очень много. Я находил интересные личные документы, дневниковые записи самих чекистов, которые позволяют получить интересную информацию об их внутреннем мире, о котором известно очень мало. Что касается художественных произведений, то периодически они попадаются. Например, мой коллега нашел интересные рассказы бывшего вице-губернатора Якутии, который делал наброски о быте сибирской деревни 20-х годов, они опубликованы в альманахе "Голоса Сибири" и дают замечательно интересный срез этого своеобразного быта. Наверняка таких похищенных у авторов произведений или изъятых при аресте, не говоря уже о дневниках, переписке, еще очень и очень много в Центральном архиве и десятках региональных архивов ФСБ, а возможно, и в архивах МВД что-то можно найти (а полицейские архивы закрыты еще более глухо, чем эфэсбэшные), поэтому и есть надежда найти потрясающие сенсации. Будем надеяться.

– В цветаеведении произошла такая маленькая сенсация: найдена метрическая запись о рождении и крещении Марины Цветаевой. Этот документ искали 30 лет и случайно обнаружили. Есть ли в области, которую вы изучаете, такой документ, о существовании которого известно, но найти его не удается или доступ закрыт?

– Могу привести интересный пример, который поможет комментаторам "Мастера и Маргариты". Вы знаете, что там есть очень яркий эпизод: Никанора Ивановича Босого везут в специальный театр и заставляют его под идеологическим воздействием силой искусства признаться в том, что у него есть валютные ценности, и сдать их. Так вот, я нашел в мемуарах одного крупного чекиста сведения о том, что в Ленинграде в начале 30-х годов действительно существовала практика бывших нэпманов везти в ведомственный закрытый клуб ОГПУ и там их обрабатывать с помощью соответствующих агентов. Тех, кто к вечеру не соглашался сдать ценности, увозили в тюрьму. В биографиях Булгакова указано, что были люди, которые его упрекали за то, что он так мягко изобразил эту дикую кампанию первой половины 30-х годов по отъему ценностей у зажиточных людей, а на самом деле он пользовался слухами, которые имели под собой абсолютно реальную основу. Это, мне кажется, интересная находка.

– Меня заинтересовало ваше замечание, что вы обнаружили дневники чекистов, в которых раскрывается внутренний мир этих людей. Что это за дневники и какие тайны хранит этот внутренний мир?

​– Один из них – это дневник молодого сибирского чекиста из Минусинска, активного комсомольца, сироты, которого взяли в органы госбезопасности в секретный отдел следить за политической ссылкой. А он как раз в это время присоединился к внутрипартийной оппозиции и фанатично защищал свою точку зрения. Товарищи его сначала пытались переубедить, а когда увидели, что он тверд в убеждениях, спровоцировали административный арест и увольнение по статье о служебной непригодности. Этот документ характерен фанатичной убежденностью этого чекиста в правоте взглядов оппозиции, а с другой стороны, он совершенно не сомневается в том, что служба в органах – очень почетное дело. Потом он работал в такой параллельной органам госбезопасности структуре, как Союз воинствующих безбожников, и уже в 30-х годах писал, что он как секретарь этого отделения в одной из сибирских областей с органами НКВД был связан "органически". А другой фрагмент дневника, который сохранился в следственном деле на одного из алтайских чекистов середины 30-х годов, отражал как раз его глубокое разочарование в своей работе, потому что он с огорчением писал, что ему пришлось допрашивать человека, который украл в колхозе немного продуктов, и соглашался с его аргументацией, что у него большая семья, на трудодни он ничего не получает, поэтому был вынужден украсть хлеб. И он пишет, что мы сами растим преступления, а потом с ними боремся. Дальше идут фразы о том, что он чувствует себя попавшим в омут, чувствует, что все, что он делает, – это что-то ненужное, и у него возникает неприязнь к работе и к тем, кто работает в НКВД. Вот такие интересные штрихи.



– Вы столько лет занимаетесь этой темой, опубликовали немало книг и статей. Почему вы заинтересовались секретами спецслужб, не и связано ли это с историей вашей семьи?

​– С историей семьи связано опосредованно, поскольку у меня и со стороны отца, и с материнской стороны предки из числа белоэмигрантов, которые жили в Маньчжурии. Хрущев разрешил им в 1954 году вернуться, и они приехали. Когда я учился в университете, это был период перестройки, я обратил внимание на газеты 30-х годов, и на меня произвели шокирующее впечатление заголовки, кричавшие о том, что нужно расстрелять проклятых врагов народа. Я стал искать сначала людей, которые были репрессированы, по различным источникам делал свою картотеку. Тогда я занимался другой интересной темой – продовольственным снабжением в годы войны. Мне удалось найти данные о смертности от голода в тыловых городах, когда в крупных областных центрах умирало примерно по тысяче человек в год от истощения. В 90-х годах я понял, что нужно самому идти в архивы, если хочешь что-то узнать по-настоящему подробно о политической истории. И в партийно-государственных архивах я увидел колоссальный объем информации на эту тему. Сначала у меня были идеи сделать справочник по сибирским чекистам, но обилие материала позволило мне стать специалистом в целом по истории органов госбезопасности. И в этой теме даже через четверть века я вижу очень много неисследованного. Надеюсь, еще не одна книга у меня выйдет на эти острые и востребованные общественностью темы.

– Вы изучаете спецслужбы, а не изучают ли спецслужбы вас? За эти годы не замечали ли вы повышенного интереса к вашей персоне, не было ли слежки или угроз?

​– Нет, ничего подобного не было. Я не представляю какой-то угрозы для современных чекистов, и они очень немногих историков почтили своим недоброжелательным вниманием. Они считают, что если исследователя отсечь от основных источников, то этого будет вполне достаточно. Наоборот, я даже, комментируя один из томов чекистских документов в серии публикаций, где были собраны информационные сводки, был признан ими, что называется, за своего и смог поработать в Центральном архиве ФСБ. Но в последние годы они в основном перестали сотрудничать с независимыми исследователями. Сейчас поменялся начальник архива, может быть, и изменится публикаторская политика, посмотрим.

– Вы заметили в своей книге, что изучение довоенного периода советских спецслужб позволяет получить актуальные выводы и для современности. Как вы видите эту преемственность в XXI веке?


– Достаточно этого молитвенного отношения современных чекистов к фигуре Дзержинского, то, что само слово "чекист", то есть работник чрезвычайного органа, является для них почетным. Понятно, что здесь очень глубокая связь, поскольку современные спецслужбы не всегда считают нужным считаться с законностью, активно занимаются политическим сыском, и это мешает развитию гражданского общества. У нас силовые структуры имеют такое же гипертрофированное значение и активно этим пользуются. Перспективы в этом смысле не очень радостные. Поэтому я, как представитель общества, считаю своим долгом по возможности раскапывать то, что специально от общественности прячут.


Дмитрий ВОЛЧЕК

Источник https://www.svoboda.org/a/28905006.html
Прикрепления: 2808586.jpg(84Kb) · 4471149.jpg(65Kb)
 
Форум » ЧЕЛОВЕК И ОБЩЕСТВО » ГРАЖДАНСКАЯ ПОЗИЦИЯ » БЕЗ СРОКА ДАВНОСТИ (О преступлениях сталинизма)
Страница 2 из 2«12
Поиск:

AGNI-YOGA TOPSITES