Понедельник, 24.09.2018, 15:00

Приветствую Вас Гость | RSS | Главная | Форум | Регистрация | Вход

[ Новые сообщения · Участники · Правила · Поиск · RSS ]
Форум » ЧЕЛОВЕК И ОБЩЕСТВО » ГРАЖДАНСКАЯ ПОЗИЦИЯ » БЕЗ СРОКА ДАВНОСТИ (О преступлениях сталинизма)
БЕЗ СРОКА ДАВНОСТИ
СфинксДата: Пятница, 23.02.2018, 16:38 | Сообщение # 41
Группа: Админ Общины
Сообщений: 1605
Статус: Offline






Из-за огромного неравенства сил случаев сопротивления было немного. По официальным данным, в ходе операции были убиты 780 человек, арестовано 2016 "антисоветского элемента", изъято более 20 тысяч единиц огнестрельного оружия, в основном хранившегося в чеченских домах еще со времен гражданской войны. Скрыться в горах сумели 6544 человека. Отдельные работники наркомата госбезопасности сообщали о "ряде безобразных фактов нарушения революционной законности, самочинных расстрелах над оставшимися после переселения чеченками-старухами, больными, калеками, которые не могли следовать", но наказания никто не понес. Напротив, указом от 8 марта 1944 года 714 участников депортации были награждены "за образцовое выполнение специальных заданий", в том числе боевыми орденами Суворова, Кутузова и Красного Знамени. Самая страшная трагедия разыгралась в высокогорном ауле Хайбах, где были убиты 705 человек. На месте Хайбаха остались лишь развалины. Единственная их "вина" состояла в том, что 23 февраля пошел сильный снег, жители не могли спуститься с гор и срывали график депортации. Комиссар госбезопасности 3-го ранга Михаил Гвишиани (впоследствии - сват премьера Алексея Косыгина) приказал загнать людей в конюшню и сжечь, использовав ту же методику, какую применяли нацисты к партизанским селам.

В 1980-х годах военный журналист Степан Кашурко, занимавшийся розыском безвестных героев войны, обнаружил на берегу Десны в районе Новгород-Северского останки погибшего 12 марта 1943 года разведчика 2-го гвардейского кавалерийского корпуса Бексултана Газоева. В непромокаемом пакете у него на груди было неотправленное письмо матери, адресованное в Хайбах. Журналист написал в республиканской военкомат Чечено-Ингушетии, и получил ответ, что такого населенного пункта нет, и никогда не было. Заинтригованный Кашурко не поленился съездить в Грозный и встретился с первым секретарем обкома Доку Завгаевым, который нехотя признал, что "люди сгорели при депортации", но "об этой истории говорить и писать запрещено". В 1991 году военная прокуратура возбудила дело по факту массового убийства в Хайбахе, которое впоследствии прекратили в связи со смертью основных обвиняемых. Чеченцы где-то раздобыли полутораметровый портрет Гвишиани и сожгли его на месте расправы под барабанный бой.

Решение депортировать чеченцев и ингушей Президиум Верховного Совета СССР мотивировал тем, что "в период Великой Отечественной войны, особенно во время действий немецко-фашистских войск на Кавказе, многие чеченцы и ингуши изменили Родине, переходили на сторону фашистских оккупантов, вступали в ряды диверсантов и разведчиков, забрасываемых немцами в тыл Красной Армии, создавали по указке немцев вооруженные банды для борьбы против советской власти". По данным из докладной записки заместителя Берии Богдана Кобулова, из 30 тыс. 309 жителей Чечено-Ингушетии, подлежавших призыву в армию в 1941-1942 годах, уклонились от службы 16 тыс. 511 человек, из-за чего в республике пришлось объявить призыв добровольным и отказаться от планов формирования 114-й Чечено-Ингушской кавалерийской дивизии. С другой стороны, согласно данным, обнародованным российским историком Василием Филькиным, на фронтах Великой Отечественной войны сражались 28,5 тысяч чеченцев и ингушей (19,5 тысяч призванных или пошедших на фронт добровольцами плюс девять тысяч тех, кого война застала в армии), а по информации чеченского Общества ветеранов войны - даже 44 тысячи человек. На фронте погибли около 2300 чеченцев и ингушей. Одним из последних солдат Брестской крепости был по национальности ингуш.

Четверо стали Героями Советского Союза, а еще шестерым это звание присвоили задним числом после реабилитации репрессированных народов. При этом, по имеющимся данным, было заполнено около 40 представлений, но с февраля 1942 года действовало негласное указание "придерживать" наградные листы. Герой Советского Союза снайпер Абухаджи Идрисов уничтожил 349 военнослужащих противника, а другой Герой, Ханпаша Нурадилов, взял 12 "языков". Имена трех чеченцев и одного ингуша увековечены в Мемориальном комплексе защитников Брестской крепости. При этом исключений в 1944 году не сделали ни для кого. Часть вайнахов сняли с фронта немедленно, другим дали довоевать, но после войны всех неукоснительно отправили на поселение, в том числе подполковника Мавлиди Висаитова, который первым из старших советских офицеров приветствовал союзников на Эльбе и был награжден американским орденом. За годы войны на территорию Чечено-Ингушетии были сброшены восемь групп немецких парашютистов, общей численностью 77 человек, "большую часть" из которых, по утверждению НКВД-НКГБ, составляли завербованные местные жители.

В октябре 1941-го года в Шатойском, Итум-Калинском, Веденском, Чеберлоевском и Галанчожском районах вспыхнуло антисоветское восстание под предводительством Хасана Исраилова и Маирбека Шерипова, но направлено оно было, прежде всего, против колхозного строя. Прямых доказательств связи повстанцев с немецкой разведкой нет. По официальным советским данным, с начала войны до момента депортации в Чечено-Ингушетии были арестованы 1901 и убиты 973 "бандита". Под эгидой немецких спецслужб в Берлине действовала Партия кавказских борцов, в которую входили представители 11 народов Кавказа, провозглашавшая лозунг "борьбы с большевистским варварством и русским деспотизмом", и издавалась газета "Газават", но занимались этим в основном эмигранты периода Гражданской войны. По утверждению английского историка Николая Толстого, "в 1946 году на Западе находилось предположительно около 80 тысяч мусульман", но сколько среди них было именно чеченцев и ингушей, неизвестно. По имеющимся данным, американские и британские власти выдавали мусульман Кавказа, Поволжья и Средней Азии не так активно, как военнопленных и "власовцев" славянского происхождения.

Поведение чеченцев и ингушей не было чем-то исключительным. В общей сложности от 800 тысяч до миллиона советских граждан всех национальностей в годы войны служили немцам с оружием в руках. В любом случае, применение принципа коллективной ответственности и этнические чистки явились вопиющим нарушением прав человека. Депортация состоялась, когда вермахт уже был отброшен на сотни километров от Кавказа, и, таким образом, явилась не военной необходимостью, а актом наказания. По мнению историка Бориса Соколова, "Сталин давно планировал решить проблему непокорных кавказских народов, никогда по сути не признававших Советской власти, а война предоставила удобный повод для этого".



Изгнание было объявлено вечным, но фактически продолжалось 13 лет. Переселенцы, включая детей, обязаны были еженедельно отмечаться в спецкомендатурах. За самовольное оставление места жительства полагалось 20 лет лагерей. Власти далеко не везде смогли обеспечить вновь прибывших продовольствием, работой и кровом. Сложно сказать, чего здесь было больше: жестокости по отношению к "предателям", или обычной неразберихи, неизбежной при скоропалительном и массовом переселении. 9 января 1957 года президиумы Верховных Советов СССР и РСФСР издали совместный указ об отмене высылки вайнахов и восстановлении Чечено-Ингушской автономной республики. К тому времени в Казахстане проживало около 315 тысяч, а в Киргизии - примерно 80 тысяч чеченцев и ингушей. Таким образом, численность вайнахов за годы изгнания сократилась примерно на 100 тысяч человек. Весной и летом 1957 года на родину вернулись около 140 тысяч человек, но их дома оказались заняты переселенными в Чечню и Ингушетию русскими и представителями других народов СССР, а Пригородный район Ингушетии был передан в состав Осетии.

Чеченцы и ингуши хотели жить именно в тех домах, которые принадлежали им до депортации. В августе 1958 года после убийства на бытовой почве в Грозном произошли межэтнические столкновения, в результате которых погибли два человека, 32 получили травмы и почти 60 были арестованы. Тем не менее, к весне 1959 года возвращение в основном состоялось. 14 ноября 1989 года и 26 апреля 1991 года были приняты законы СССР и РСФСР "О реабилитации репрессированных народов", в основном дублировавшие друг друга. С одной стороны, они предусматривали "признание и осуществление их права на восстановление территориальной целостности, существовавшей до антиконституционной политики насильственного перекраивания границ, на восстановление национально-государственных образований, сложившихся до их упразднения, а также на возмещение ущерба, причиненного государством". С другой стороны, указывалось, что "процесс реабилитации не должен ущемлять права и законные интересы граждан, проживающих в настоящее время на данных территориях". Трудноразрешимое противоречие привело к конфликтам, до конца не разрешенным и поныне.





Использованы следущие материалы:

ЧГНА. Ф.1. Оп.1. Д.1837. Л.4-5.
ГАРФ. Ф.Р-9401. Оп.2. Д.134. Л.176-180.
Пост. СМ СССР № 4367-1726сс от 24.XI.1948 г.
Выписка из протокола № 66 от 1948 г.
ГАРФ. Ф.Р-9479. Оп.1. Д.768. л.129.
ГАРФ. Ф.Р-9479. Оп.1. Д.111. Л.191об.
ГАРФ. Ф.Р-9401. Оп.2. Д.63. Л.311-313
ГАРФ. Ф.Р-9401. Оп.1. Д.2077-86. Л.15.
ГАРФ. Ф.Р-5446. Оп.47. Д.4356. Л.59-62.
ГАРФ. Ф.Р-9401. Оп.2. Д.64. Л.161.
ЧГНА. Ф.220. Оп.1. Д.26. Л.113.
ГАРФ. Ф.Р-9479. Оп.1. Д.182. Л.62,64.
ГАРФ. Ф.Р-9401. Оп.2. Д.64. Л.160
ГАРФ. Ф.Р-9401. Оп.2. Д.64. Л.166.
ГАРФ. Ф.9401. Оп.2. Д.64. Л.167.
РЦХИДНИ. Ф.644. Оп.1. Д.200. Л.13-15.
ГАРФ. Ф.Р-9478. Оп.1. Д.55. Л.13
ГАРФ. Ф.Р-9478. Оп.1. Д.55. Л.1-9.
ГАРФ. Ф-9478.
ГАРФ. Ф.Р-9478. Оп.1. Д.55. Л1-9
ГАРФ. Д.401. Оп.12. Д.127-09. Л.80
НАРЧ. Ф.1. Оп.1. Д.748. Л.15.
ГАРФ. Ф.Р-9478. Оп.1. Д.2. Л.3-4


Источник https://bessmertnybarak.ru/article/operatsiya_chechevitsa/
Прикрепления: 5860763.jpg(141.5 Kb) · 1793325.jpg(128.6 Kb) · 3324117.jpg(125.2 Kb) · 9398393.jpg(57.4 Kb) · 4677959.jpg(160.6 Kb) · 0266377.jpg(155.8 Kb)
 
СфинксДата: Вторник, 06.03.2018, 12:23 | Сообщение # 42
Группа: Админ Общины
Сообщений: 1605
Статус: Offline
Сталин умер 65 лет назад, но имя злодея
продолжают прославлять




Портрет Сталина в Севастополе 9 мая 2017 года

Москва, улица Никольская, дом 23. В этом доме располагалась Военная коллегия Верховного суда СССР, а сейчас здание находится на ремонте и здесь хотят открыть магазин. Каждую среду к этому дому приходит пожилой человек с плакатом. Алексей Георгиевич Нестеренко родился в 1937 году. Через месяц после его рождения был арестован отец, сотрудник НИИ, и здесь 12 сентября 1938 года ему вынесли смертный приговор.

Алексей Нестеренко и другие дети врагов народа добиваются, чтобы в "расстрельном доме" был открыт филиал музея истории ГУЛАГа. Возможно, это и удастся сделать, но есть у них и более сложная и важная задача: убедить депутатов принять "Закон о запрете прославления Сталина".

"Прошли десятилетия, а доброе имя жертв Сталина не восстановлено в тех же масштабах, в каких оно уничтожалось сталинской диктатурой. <…> Нужно сделать так, чтобы признаться в любви и в восхищении Сталиным было бы так же страшно, как признаться в поддержке Гитлера. Такие признания не должны появляться и распространяться через средства массовой информации и/или пропаганды, не должны воздвигаться памятники или массово распространяться литература с восхвалением или оправданием тоталитарного диктатора. Нельзя будет присваивать имя Сталина географическим объектам, под запрет попадут все плакаты и памятники вождю", – говорится в петиции, подготовленной потомками жертв диктатора.

"Здесь должен быть музей"




5 марта 2018 года исполняется 65 лет со дня смерти Сталина. В эфире Радио Свобода Алексей Нестеренко вспоминает март 1953 года и рассказывает о том, как он сегодня вместе с другими детьми врагов народа добивается принятия закона о запрете прославления диктатора:

– В марте 1953 года я заканчивал школу, и в этот день приболел, оказался дома. Когда объявили о смерти Сталина, все пошли на улицу. Дошел до Библиотеки Ленина. Перекрыта была улица Горького, я уже не мог пройти на ту сторону, там стояли машины. Не пустили, ну и ладно. Вернулся на свою родную улицу Красина. Был портрет Сталина дома, такая простая фотография, типа из журнала "Огонек", этот портрет стоял на невысоком шкафу в комнате. Когда я вернулся домой, то портрета Сталина уже не увидел, он лежал лицом вниз.

Читал недавно воспоминания Даниила Гранина в "Новой газете". Он пишет, что все были в растерянности, шли на Дворцовую площадь, когда было известие о смерти вождя. Говорит: через много лет, кого ни спроси, никто не хочет сознаваться, что он был в такой растерянности на Дворцовой площади, – стыдно. Гранин сам рассказывает про себя, как он долго избавлялся от Сталина как кумира. Так что у всех это было.

Я в 1954 году окончил школу с золотой медалью и только тогда узнал, что я сын врага народа. Мне нужно было писать автобиографию и заполнять анкету при поступлении в вуз, тогда впервые мне мама сказала. До этого я считал, что у меня так же, как у многих других, погиб в войну отец. И я написал в анкете, что отец арестован органами НКВД, осужден Военной коллегией Верховного суда СССР на "10 лет без права переписки".

Поступил в вуз с большим трудом, у меня не брали документы, пришлось писать письмо на имя Ворошилова. А в 1956 году реабилитация. Я был сыном врага народа всего два года.

Только сейчас понимаю, какой ужас пережила мать. Когда отца арестовали, все родственники разбежались, некоторые сменили фамилию. Мама фактически осталась одна с тремя детьми. Отец был арестован, когда был начальником планового отдела НИИ ГВФ, гражданский воздушный флот, был такой институт, в состав которого входил в то время завод в Тушино. Почти год отец просидел и всякие перенес пытки, 8 месяцев ни в чем не признавался. 10 сентября 1937 года его арестовали, а 20 сентября 1938-го расстреляли по решению Военной коллегии Верховного суда СССР.

Все время задают вопрос: а почему маму не арестовали? Ведь других жен арестовывали. У меня есть копии сталинских расстрельных списков, где есть резолюция Сталина на списках арестованных НКВД. 12 сентября было подписано неимоверное количество этих списков – 37 на 3173 расстрельных приговора. Историк Михаил Давыдов обратил внимание на это. Уже за спиной Ежова сидел Берия, Сталин его поставил заместителем, а в ноябре Берия уже был первым в НКВД. В это время начался небольшой откат. Видимо, с этим связано, что мать не арестовали и про нас забыли.

Я очень люблю книгу Карла Шлегеля "Террор и мечта. Москва 1937 год", там эта вакханалия очень хорошо сопоставлена, как в 1937-38 году одновременно происходили в одном месте праздники, а в другом месте кошмарные трагедии.

Когда уже прошли "10 лет без права переписки", в 1947 году, еще при жизни вождя, мама стала писать обращения. Мой старший брат успел отслужить в армии, он был активный комсомолец, но его из-за того, что он сын врага народа, в военное училище не приняли, хотя он хотел в мореходку, ездил даже на крышах вагонов в Баку. Он ремесленное училище кончил, работал в радиосети, были такие радиоточки по Москве во всех квартирах. Проверял личные радиоточки и ремонтировал их. А потом, после письма Сталину, был вызван в МГБ на беседу и смог поступить в вуз.

Отец год просидел в московских тюрьмах Лефортово и Бутырка. Я ознакомился с его следственным делом в архиве по разрешению ФСБ, это архив на Фрунзенской. Сделал ксерокопию нескольких страниц, бесплатно можно было сделать из сотни страниц 13. Я выбрал и раздал своим сыновьям и племянникам.




Торжественное собрание к дню рождения Сталина в Севастополе 16 декабря 2017 года

А импульсом был первый внук, которому было 10 лет в 2005 году, он сказал: "Дедушка, давай делать генеалогическое дерево". Я с ужасом понял, что не могу это сделать. В 2007 году я в "Мемориале" получил большую книгу, там четыре тысячи фамилий, списки приговоренных в этом "расстрельном доме", где мой отец, оболганный, оклеветанный, как враг народа, получил приговор после подписи Сталина. Я познакомился с длинной историей, которую "Мемориал" вел в борьбе за музей в этом доме. Но Арсений Борисович Рогинский сказал: "К сожалению, я не верю, что нам при нашей жизни удастся создать тут музей".

В 2010 году друзья моего старшего сына, кинодокументалисты помогли сделать видеоролик "Расстрельный дом. Никольская, 23". Там уже много тысяч просмотров.




Дом был в частных руках. В 2005 году его Министерство обороны продало, в 2016-м он был перепродан и попал в руки тому, кто владеет домом 21, а это Аптека номер один. Сейчас проводят косметическую реконструкцию фасада. Я на улице стою около этого дома, сколько хватает сил, по средам. Мы добиваемся сейчас от префектуры постановки в этом году, к 80-летию Большого террора, информационных стендов. Я пойду с обращениями к префекту на следующей неделе, чтобы нам к маю разрешили поставить два стенда "Сталинские расстрельные списки" и на них посмотрели те, кто продолжает считать, что все было правильно в советское время, а сталинские списки – это фальшивка.

Мы, дети врагов народа, встречаемся, обсуждаем, что никак Россия не двигается к пониманию той трагедии, хотя уже 65 лет после смерти вождя прошло. У немцев это громадными усилиями собственными все прошло, даже не прошло – постоянный процесс идет, все об этом говорят. У нас же информационный вакуум. Поэтому мы решили, что нас, еще живых детей врагов народа, оклеветанных и расстрелянных, никто не остановит. С Путиным нам трудно добиться встречи, но мы будем у Администрации президента продолжать требовать встречи хотя бы с Кириенко (Сергей Кириенко, первый заместитель руководителя администрации президента – РС). Сейчас в предвыборное время две среды стояли в пикете, несмотря на мороз. Вчера были рядом со мной две женщины, у которых расстреляны отцы. Мы должны ради своих детей и внуков заставить высказаться нашу власть.

Есть те, которые считают, что не надо ничего об этом рассказывать, хватит, это все уже в прошлом, тот же Грудинин – это просто позорно слышать. Человек замахивается на пост президента и все время говорит: "Это все в прошлом, нужно двигаться вперед". Не понимают люди, что не может страна двигаться вперед, если не будет этого закона.

Люди ко мне подходят, и в 10 раз больше тех, которые одобряют. Бывает, что какие-нибудь люди говорят, что сталинские расстрельные списки – это фальшивка, хотя я копии показываю. Бывают совершенно ужасные сцены, когда кто-то начинает говорить: мало вас расстреляли. Остается пожать плечами, улыбнуться.

К сожалению, электронная петиция медленно-медленно идет, 10 тысяч никак не можем преодолеть. Если бы Навальный обратил внимание на эту петицию и сделал бы сто тысяч, то это был бы шок и удар для нашей Думы, которая получила бы подписи детей врагов народа.

Дмитрий ВОЛЧЕК

Источник https://www.svoboda.org/a/29075332.html
Прикрепления: 9272007.jpg(36.1 Kb) · 8798879.jpg(155.2 Kb)
 
СфинксДата: Пятница, 09.03.2018, 17:09 | Сообщение # 43
Группа: Админ Общины
Сообщений: 1605
Статус: Offline
Прикрепления: 8802493.jpg(67.7 Kb)
 
СфинксДата: Среда, 14.03.2018, 16:05 | Сообщение # 44
Группа: Админ Общины
Сообщений: 1605
Статус: Offline
"Приемная КГБ" и аккуратное, золотом по черному, на десятилетия, на века сделанное объявление: "Прием граждан круглосуточно"...

Лев Эммануилович Разгон родился в 1908 году в Белоруссии. С 1922 года живет в Москве. Окончил исторический факультет МГПИ им. В. Я. Ленина. В 30-х годах начал работать в только что созданном Детиздате ЦК ВЛКСМ, тогда же начал выступать как критик и публицист. В 1938 году был арестован и после многих лет тюрем и лагерей в 1955 году освобожден, реабилитирован, восстановлен в партии. Автор многих прозаических и критических книг. В 1988 году журнал "Огонек" опубликовал первый рассказ Л. Разгона из книги "Непридуманное" - "Жена президента", вызвавший большой читательский резонанс.


КУЗНЕЦКИЙ МОСТ, 24

Стрела крана резко поворачивается, и тяжелый чугунный шар ударяется о стену дома. С грохотом рушатся оконные переплеты, в зияющие проемы видны внутренние стены комнат со следами портретов на выцветших обоях. Очень обычное для Москвы зрелище.

Я стою на противоположной стороне улицы, смотрю на это, и внутри меня что-то рушится, рушится с треском и отчаянием, как стены этого дома. И мне кажется, что это не пыль закрывает разрушаемый дом, а слезы застят мне глаза. Наверное, я испытывал бы нечто подобное, видя, как вот такая машина уничтожает мое родовое гнездо на Ордынке; дом, с которым были связаны все радости и горести моего отрочества, моей юности, почти всей жизни моей. Но ведь не этот родной дом рушат! Разрушают проклятый, ненавистный и страшный дом, где если и веселились когда, то только в незапамятные времена, когда его хозяином был князь Голицын; или когда жили в нем художники и скульпторы, и Пушкин ходил в гости к Карлу Брюллову, вернувшемуся из Италии... Так когда это было, да и кто об этом думает!

Многие десятилетия в этом доме только плакали. Здесь было пролито столько слез, что если бы они все сохранялись, потоками сбегая вниз к Неглинке, то дом этот стоял бы на берегу соленого озера. Да, конечно, в округе были дома и пострашнее. На моей памяти это учреждение -- обычно про него говорили "это" или "оно" -- разрасталось, пуская свои метастазы по соседним улицам и переулкам. Оно захватывало всю Большую Лубянку, от площади до Сретенских ворот, и Лубянку Малую, оно заглотило многоэтажный универмаг и девятиэтажный жилой дом; и постепенно на всех окнах домов этого района появились одинаковые шелковые занавески, и подолгу вечерами эти окна светились уютным адским светом. Были среди этих домов такие, мимо которых и ходить-то было страшно. В этих домах пытали и убивали. Но там не было слез. Там могли кричать и кричали от боли, от ужаса, от страха...

Но там не плакали. Во всяком случае я не помню и мне об этом не рассказывали. Болевая точка этой гигантской раковой опухоли была тут. Плакали здесь, в этом доме. На Кузнецком мосту, 24. Здесь помещалась "Приемная". Приемная ОГПУ, НКВД, НКГБ, КГБ... Названия менялись, существо оставалось прежним. И до самого последнего дня, перед тем, как ударить по дому чугунной бабой, висела на нем вывеска "Приемная КГБ" и аккуратное, золотом по черному, на десятилетия, на века сделанное объявление: "Прием граждан круглосуточно"...



***

А ведь было время, когда я ходил в этот дом, совершенно не задумываясь о том, каким он ко мне обернется. Это было, вероятно, году в 25-м. На Кузнецком, 24, помещались "Курсы Берлица". Это были курсы, где по какой-то системе, придуманной неизвестным нам, еще довоенным Берлицом, быстро научали иностранным языкам. Меня понесло на эти курсы потому, что мой двоюродный брат в это время был в Китае начальником Политуправления у Чан-Кай-Ши. Меня с безумной силой тянуло делать революцию в Китае, кузен мой обещал меня забрать с этой целью к себе, при условии, если я выучу французский язык. Почему французский, бог знает! Конечно, я ему поверил и устремился сюда, на Кузнецкий мост, 24.

Старый трехэтажный дом. "Приемной" на первом этаже еще нет. Она появится после, вероятно, году в 35-м или 36-м. Я быстро взбегал по лестнице на третий этаж. Лестница никогда не бывала пустой. Потом уже, много-много лет спустя, я вспоминал, что, кроме меня и мне подобных -- веселых, беспечных, часто элегантных, почти всегда молодых,-- по этой лестнице подымались и другие люди: пожилые или молодые, одетые хорошо или плохо, но все с печатью горя на лице, все -- неулыбающиеся, озабоченные. Мы вместе входили или взбегали по лестнице и расходились: одни направо -- на курсы Берлица, другие налево. Дверь налево почти всегда открыта, поэтому не видна маленькая вывеска на ней: "Политический Красный Крест". В открытую дверь был виден длинный коридор, всегда забитый людьми.

Как страшно! -- ни разу тогда я не задумывался ни об этой странной вывеске, ни об этих людях. Я бежал на свои идиотские курсы, где красивая, молодая женщина с указкой в руках показывала нам на развешенные по стенам красивые рисунки, по-французски объясняла: это -- красивый деревенский дом; вот это девочка играет в волан. И еще подобную чепуху. На этих курсах запрещалось употреблять какие бы то ни было русские слова. Несколько месяцев я учился узнавать, как по-французски называются разные, мне ненужные, предметы, и однажды на концерте в Колонном зале услышал в ложе разговор двух дам. Они говорили по-французски, и я вдруг потрясенно понял, что понимаю, о чем они говорят! Это было невероятное ощущение! Впрочем, оно меня не подвигнуло на то, чтобы продолжать ходить изучать французский язык после того, как мой кузен, вместе с другими советскими советниками, бежал из Китая после переворота, устроенного Чан-Кай-Ши. Я утратил всякий интерес к курсам Берлица и перестал ходить на Кузнецкий, 24, и быстро забыл о двери налево, напротив курсов.



И узнал об этом помещении и людях в нем много позже, из рассказов Рики. Вот она уж там побывала! Много, много лет она ходила в это странное, ни на что не похожее, ни в каких справочниках не упоминаемое учреждение. Странное и чужеродное всей нашей системе до такой степени, что почтенные майоры и подполковники отказывались верить рассказам Рики о том, что совершенно легально, почти два десятка лет существовал этот странный, кажущийся нам теперь совершенно немыслимым, "Политический Красный Крест". Не только я, но и эти профессиональные охранители ничего про него не знали. И для них это было нечто нереальное, мифическое! Для них, но не для Рики, не для многих сотен людей, подобных ей. Она приходила сюда два десятилетия: еще девочкой, девушкой, молодой женщиной. Приходила каждый раз, чтобы узнать, из какой тюрьмы в какую перевели ее отца; сколько ему в очередной раз дали и что: тюрьму или ссылку и куда; когда бывают свидания, передачи; она получала здесь продукты для передачи и деньги для того, чтобы поехать на свидание в Суздаль или другой тюремный город... Когда-нибудь историки обязательно займутся изучением этого удивительного учреждения, как и личностью удивительного человека, его создавшего и отдававшего ему все свои немалые силы и немалые, неизвестно откуда взявшиеся, возможности. Одним именем Горького нельзя объяснить, каким образом Екатерине Павловне ПЕШКОВОЙ удалось получить необыкновенное право легально помогать политическим заключенным и их родственникам; право узнавать, кто где находится, кого куда этапировали...



Все то, что теперь составляет глубокую государственную тайну, тогда запросто можно было узнать в странном учреждении напротив курсов Берлица. Коридор в нем разделял четыре небольшие комнаты. В самой маленькой из них -- два стола. За одним -- Екатерина Павловна Пешкова, за другим ее бессменный помощник -- Винавер. В другой комнате что-то вроде бухгалтерии. Самая большая комната почти всегда забита людьми: ожидающими! И еще одна большая комната, заставленная ящиками и продуктами, бельем, одеждой. И совершенно непонятно: кто были эти люди, которые сидели за столами в этих комнатах, погруженные целыми днями в чужие беды? А может быть, и свои? Сюда обращались родственники эсеров, меньшевиков, анархистов; родственники людей из "партий", "союзов", и "групп", созданных, придуманных в доме неподалеку, за углом направо. Здесь выслушивали женщин, стариков и детей, и здесь их утешали, успокаивали, записывали адреса, чтобы невероятно скоро сообщить, где находится их отец, муж, жена, мать, брат, сын... Когда можно получить свидание, когда принимают передачи, когда --если нет для этого средств -- можно прийти на Кузнецкий, 24, и получить продукты, белье, одежду для этапа на Север или необозримый Восток.



Откуда брались эти продукты, эта одежда, эти, совсем немалые, деньги? Они приходили, главным образом, из-за границы. От АРА, от социал-демократических партий и учреждений, от разных благотворительных обществ, от богатых людей. А может, и совсем небогатых, может, и от почти бедных. Кто знает, как собирались эти деньги и как они шли сюда? Знала об этом, вероятно, только сама Екатерина Павловна. Каждый день, отсидев часы приема на Кузнецком, она садилась в мотоциклет с коляской и отправлялась в тюрьмы, на таможню, на склады. А еще чаще шла пешком -- тут же совсем близко, совсем рядом -- и договаривалась с людьми из этого дома о переводе такого-то в тюремную больницу, о том, чтобы такого-то заключенного перевести в тюрьму, более близкую к Москве,--у него мать старуха, и ей трудно ездить на свидание на Север, на Урал. Она договаривалась о пополнении тюремных библиотек, устройстве для арестантов концертов, праздничных вечеров...

Как сказку, как невероятные волшебные сказки я слушал рассказы Рики о том, что когда тяжело заболела ее мать -- по просьбе Екатерины Павловны -- ее отца выпустили из Бутырок на свободу "под честное слово" и он находился на воле до выздоровления своей жены... Я слушал о новогоднем вечере, устроенном в Бутырках для политических заключенных, о концерте в Бутырках, на котором пел Шаляпин перед своим отъездом за границу. И так длилось до самого тридцать седьмого года, до того дня, когда Екатерина Павловна бессильно сказала Рике: "Все. Больше ничего не могу. Теперь остается только низ, только первый этаж". Но для Рики и ей подобных и низ не остался. И она, и почти все такие, как она, ушли в те тюрьмы, куда они ходили на свидания. "Политический Красный Крест" и все проблемы, которыми он занимался, были ликвидированы по старому, верному, испытанному способу. По которому Энвер-паша разрешал "армянскую проблему", а Гитлер "еврейскую проблему". Во всех ссылках были арестованы все те, которых опекала Екатерина Павловна Пешкова, собраны в тюрьмы, а затем расстреляны.



И были арестованы и, очевидно, расстреляны и Винавер, и те безвестные мужчины и женщины, которые работали в "Политическом Красном Кресте". И оставили на воле жить, мучиться и умирать только Екатерину Павловну. Она унесла с собой в могилу разгадку этой тайны: кто, когда, каким образом и почему разрешил ей легально поддерживать тот статус "политического заключенного", само понятие которого сейчас стало чем-то противозаконным, отрицаемым, - почти преступным.

* * *

И вот пришли годы, когда то, что Екатерина Павловна называла "низом", стало расти вверх. "Низ" проглотил курсы Берлица и "Политический Красный Крест", и соседние небольшие дома, в которых ютились какие-то, никому неведомые конторы. И адрес "Кузнецкий мост, 24", стал столь же известен, как и "улица Дзержинского, 2". Когда ночью уводили с собой, то оставляли только единственные координаты: "Кузнецкий мост, 24". И если исчезал человек среди бела дня или темной ночью и обезумевшие родственники звонили по всем страшным телефонам, то самая последняя инстанция "дежурный по городу" спрашивал: "В милиции спрашивали?", "В скорую обращались?" и, выслушав утвердительные ответы, удовлетворенно говорил: "Тогда обращайтесь на Кузнецкий мост, 24".

И этот ответ был самым страшным, самым безысходным. Возвращались из больниц, могли возвратиться даже из милиции. Оттуда, куда посылал "дежурный по городу", никто еще не возвращался. Большинство и не вернулись. Вот тогда мне и было сполна заплачено за отсутствие интереса к помещению напротив курсов Берлица. За кремовые занавески самой "Приемной" мне тогда ни разу не пришлось попасть. Туда пускали не всех. А я ходил во двор, за железные ворота. Сколько же раз я туда ходил! Один ходил и с мамой, с Оксаной. "На миру и смерть красна"... Конечно, есть в этом какая-то доля правды. Но не думаю, чтобы тем, кого гнали на Бабий Яр, было легче от того, что их были тысячи... Двор на Кузнецком был всегда, с самого утра, полон людьми. Мужчины, женщины, дети. Больше всего женщин. Совсем старых и совсем молодых. И все молчат. Или разговаривают почему-то шепотом. Хотя единственный вертухай стоит только у калитки и с наслаждением начальственной суровости смотрит на тех, кто еще позавчера, вчера принадлежал к касте "начальников". Теперь они другие, ах какие же они другие!

Очередь вьется по двору, огибает какое-то строение, снова вытягивается и выходит к "финишной прямой" -- к одному-единственному окошку в стене. Там, в этом окошке, дают справки. Справки эти необыкновенно кратки. В ответ на заикающийся, заплаканный вопрос: "Вот у меня сегодня ночью почему-то пришли и арестовали..." (это новички, значит...) следует окрик: "Фамилия, имя, отчество". Потом окошко захлопывается и через минуту-две снова открывается. Ответов было всего четыре: "Арестован, под следствием"; "Следствие продолжается"; "Следствие закончено, ждите сообщения"; "Обращайтесь в справочную Военной коллегии". Никаких других ответов не было. Однажды впереди меня стояла женщина, на вопрос из окошка ответившая: "Ясенский Бруно Яковлевич". Она пыталась спросить еще что-то, но ей крикнули: "Узнаете, все узнаете потом!". И, действительно, это было так. Мы все узнавали. Только когда и как? Эта женщина, как и я, как и множество других на этом дворе потом попадали в другие здания этого проклятого квартала и могли узнать о судьбе своих близких более приближенно к действительности.

Очередь на Кузнецком была лишь началом хождения по другим дворам, к другим окошкам. Здесь никогда не сообщали, где, в какой тюрьме сидит арестованный. Чтобы узнать это, надо было ездить по тюрьмам: в Бутырки, Таганку, Лефортово, Матросскую Тишину, Новинский бульвар... И там стоять в длинных очередях, чтобы передать деньги-- единственная разрешенная форма передачи, которая обезличенно, без сообщения от кого, зачислялась на "текущий счет" арестованного. В этих окошках, куда надо было подавать заполненный бланк и деньги, или брали -- и это означало, что он здесь,-- или же отвечали: "У нас нету!"

И тогда надо было ехать на другой конец города, в следующую тюрьму и там пробовать передать деньги. И как счастливы бывали те, у кого эти деньги брали! Значит, он тут, вот совсем недалеко, за этими стенами... Нет, передачи -- даже вот такие,--это огромно! Я это понимаю, я насобачился на передачах в тюрьмах Москвы, Ставрополя, Георгиевска. Передача протягивает какую-то нить между пропавшим родным человеком, она означает, что он жив, что есть надежда его увидеть. И как бывает страшно, когда тебе протягивают назад бланк и деньги и говорят: "Выбыл". Все. Куда, когда, насколько? Они тебе это не скажут. И на Кузнецком, 24, нет уже Екатерины Павловны, которая все узнает, все расскажет, поможет... Теперь надо ждать. Ходить в прокуратуру и там ждать или же сидеть дома и ждать месяцами, а то и годами, когда вдруг придет к тебе письмо с обратным адресом: "Почтовый ящик N5..." А еще чаще ждать, ждать и не дождаться. Никому не сообщали о судьбе тех, кто умер от пыток в следственном кабинете, в тюремной камере или тюремной больнице, в теплушке или на пересылках длинного и страшного этапа. Они все канули в неизвестность, чтобы через двадцать лет эта неизвестность обернулась лживой бумажкой, где все -- и дата, и причина -- все было лживо. Кроме одного: умер.

Но какими же мы тогда все были неграмотными, как легко нас было обмануть, как легко мы поддавались на эту ложь! Из всех ответов, получаемых в окошке на дворе дома на Кузнецком мосту, самый страшный был, конечно, ответ: "Справочная Военной коллегии". Эта справочная была совсем неподалеку. Пройти Лубянскую площадь и сразу в начале Никольской -- небольшой кирпичный дом Военной коллегии Верховного Суда. Кажется, это учреждение и сейчас там. Вот там, в окошке "Справочной", давали ясный, прямой и всегда одинаковый ответ: "Десять лет отдаленных лагерей без права переписки". Других "мер наказания" этот суд не знал. Такой ответ мы получали, справляясь и о Глебе Ивановиче, и об Иване Михайловиче: такие точно ответы получали в этом кирпичном доме множество наших знакомых и друзей. И -- удивительно! -- мы радовались этому! Ну, хорошо -- десять лет -- много, конечно, но это же все условно, сколько будет перемен, все еще может обойтись, во всем еще разберутся... А что без права переписки -- ну, это понятно: собрали в одном месте всех старых большевиков, всех бывших наркомов, чекистов -- пока, до поры до времени, им не разрешают писать. Потом разрешат! И в длинные вечера в нашем последнем доме в Гранатном переулке мы бесконечно обсуждали, где могут находиться эти лагеря, какие там условия жизни -- черт знает, что мы только не говорили!

И успокаивали себя этими предположениями и даже занимались старым интеллигентским гаданием: наугад раскрывали том Блока и загадывали порядок строки: в этой строке давалось темное толкование нашим надеждам. И только раз вздрогнули от холода, когда Оксана раскрыла Блока на многажды открываемом месте, прочитала: "И только высоко, у царских врат, причастный тайнам,-- плакал ребенок о том, что никто не придет назад". Только много лет спустя я понял, что Оксана была убеждена в этом -- никто не придет назад. Как не пришла она сама. А ведь о том, что случилось, о том, что не придут они назад, можно было догадаться и по разным другим приметам, признакам. В какой-то своей очередной речуге о врагах народа Сталин требовал ужесточить расправу над ними и выразил недоумение, почему не применяется такая мера, как конфискация. Вышинский все сделал. Все приговоры о расстреле дополнялись строчкой: "С конфискацией всего имущества".

Тогда, осенью и зимой тридцать седьмого года, по всей Москве открылось множество странных магазинов. Странных потому, что даже вывески на них "Распродажа случайных вещей" были написаны на полотне, наспех. Эти магазины появлялись на местах книжных, канцелярских, промтоварных магазинов. Они были заполнены старой мебелью, потертыми коврами, подержанной или даже новой одеждой, разрозненными сервизами, предметами антиквариата, картинами... Это были остатки того, что было забрано, просто награблено энкаведэшниками. Некоторые из них получали готовые квартиры со всем, что в них было: мебелью, книгами, бельем, одеждой, всем, включая зубные щетки и засохшие куски мыла в умывальнике. А другие, на каких-то базах, куда свозили все это добро, выбирали себе по вкусу. И, конечно, по чинам. Которые повыше, снимали сливки -- картины, дорогие ковры, антиквариат, книги в красивых переплетах... Которые чином поменьше, удовлетворялись не баккара, а простым хрусталем; не саксонским фарфором, а морозовским; они больше напирали на отрезы, на богатую шубу... А уж то, что никто не хотел себе забирать, свозилось в эти магазины "Распродажи случайных вещей".

Осенью тридцать седьмого года я проходил по Сретенке мимо одного такого магазина, и что-то меня толкнуло зайти туда. И войдя, сразу же, в глубине магазина увидел наш диван... Длинный, неуклюжий диван, обитый потертой тисненой кожей, со львами, вырезанными из черного дерева, по краям... Он стоял в столовой, множество раз я спал на нем, когда еще был на Спиридоновке гостем и оставался ночевать после долгого застолья, долгого ночного разговора... А рядом с диваном в магазине стояла мебель из кабинета Ивана Михайловича: огромный письменный стол, высокие неудобные стулья, мастодонтовские кресла... Остатки какой-то крупночиновной петербургской квартиры, доставшейся секретарю Севзапбюро ЦК РКП(б) Москвину и затем Софьей Алксандровной перевезенной в Москву. Теперь эта обстановка завершила свой закономерный круг во временном магазине награбленных вещей на узкой московской улице. И хотя я тогда еще ничего не знал, но понял -- это и есть конец. В бумажках о смерти и о реабилитации Ивана Михайловича указываются разные и все лживые даты его смерти, но теперь-то я знаю, что в этих магазинах продавались вещи уже убитых. Их убивали в тот же самый день или даже час, когда им прочитывали: "...с конфискацией всего имущества". И после этого начиналась дележка этого имущества.

Они ведь были не только убийцами, но и мародерами. И -- как всякие убийцы, грабители и мародеры -- они все свои дела обделывали в глубокой тайне, скрывая убийство за "без права переписки", грабеж за "распродажей случайных вещей". Прошло почти полвека, но наследники грабителей, а может, и еще сами грабители и убийцы живут среди награбленных картин и ковров, едят с награбленной посуды... Ну, фиг с ними! Надо же расплачиваться за весь этот долгий путь познания, начавшийся со двора дома 24 по Кузнецкому мосту...

***

А я побывал еще раз в этом доме. И не во дворе, а там, внутри, за кремовыми занавесками... Это было ровно через двадцать лет, летом пятьдесят седьмого года. В кабинет Дома детской книги, где я работал, позвонил телефон, и очень ласковый и интеллигентный голос представился: старший следователь Комитета государственной безопасности, майор такой-то... И -- "не могли бы вы, Лев Эммануилович, в ближайшее время выбрать часик, чтобы зайти к нам..." Я предпочел не откладывать подобное свидание и через два часа входил в "Приемную". Она была тиха, спокойна, даже чем-то уютна. Несколько человек ожидали кого-то, сидя на удобных мягких стульях. Ожидать мне долго не пришлось. Из каких-то внутренних дверей вошел в приемную молодой еще и очень интеллигентного вида человек в форме майора, подошел ко мне, представился и сказал, что мой пропуск у него и мы можем идти. И мы пошли. Туда. В тот самый дом. Майор сам предъявил мой пропуск часовому, усадил меня в лифт, поднял на какой-то этаж, открыл ключом свой кабинет, пропустил меня вперед и усадил в мягкое кресло у самого письменного стола. Я оглянулся: да, табуретка была. Прикованная около двери к полу, свежепокрашенная и вполне готовая для арестантских задов. Но я теперь, или пока, сижу не на ней, сижу в креслах.

Майор сразу же начал разговор:

-- Хочу сразу сказать, почему мы просили вас приехать. Я оформляю дело по реабилитации товарища Селянина. Он был арестован и погиб в лагере, будучи совершенно ни в чем не виновным, только потому что был незаконно арестован и расстрелян его отец -- старый большевик.

...Игорь Селянин. Мой старый товарищ по работе в Центральном Бюро юных пионеров. Высокий, некрасивый и обаятельный в своей некрасивости парень. Веселый выдумщик, верный товарищ...

-- И хотя мне незачем изучать его дело, которого-то и не было, но формально для реабилитации требуются показания двух коммунистов, которые его знали. У меня тут была по этому вопросу Анна Андреевна Северьянова, и она мне назвала вас, как знавшего товарища Селянина... Значит, Нюра Северьянова вспомнила меня. А кто ей сказал, что я вернулся? Я Нюру не видел с тех самых времен... А интересно сидеть вот так, в этом кабинете! Я встал и подошел к окну. Окно выходило во двор, и там я увидел знакомое пятиэтажное здание с зарешеченными окнами, с намордниками... Внутрянка.

-- Что это вы осматриваете, Лев Эммануилович?

-- Очень мне знакомый дом.

-- Почему знакомый?

-- Я в нем сидел.

-- Как, и вы? Боже, какой ужас! Что вам только не пришлось пережить!

И полилась его длинная, взволнованная речь. Да, он наслышан о всех ужасах и беззакониях, которые тут творились в те страшные годы. Из старых сотрудников тут никого не осталось, ни одного человека, но он и его товарищи наслышались об этих страшных фактах навсегда исчезнувшего беззакония. Я стоял у окна и, глядя на Внутрянку, рассказывал о том, каким хорошим, идейным, идеологически выдержанным, морально устойчивым и беззаветно преданным был Игорь Селянин. Майор быстро (неужели уже насобачился) исписывал листы допроса. Потом сказал:

-- Ну, вот и все. Пожалуйста, подпишите.

И тут я глупо спросил:

-- Где подписывать?

Майор посмотрел на меня и вдруг начал хохотать. Он хохотал совершенно искренне, он сразу утратил свой гебешный вид и приобрел черты человечности...

-- Почему вы смеетесь?

-- Боже мой, боже мой -- как устроен человек, как быстро он, оказывается, способен забыть! Вы столько раз подписывали показания и уже забыли, что их надо подписывать в конце каждого листа...

Ох, дьявол! Как же я мог такое забыть! Мне стало стыдно, и этот стыд не проходил, пока майор подписывал мне пропуск, любезно прощался со мной, провожал меня до лифта. Стыд терзает меня и сейчас каждый раз, когда я вспоминаю хохот этого майора. Неужели он так и остался в уверенности, что все проходит, все забывается. Как говорится в поговорке "Тело заплывчиво, память забывчива"... И я помог ему увериться в этой неправде! Забывает только тот, кто хочет забыть. Я ничего не забыл. И не хочу забывать. И поэтому, наверно, испытал какое-то отчаяние, когда видел, как рушат этот дом, вместивший столько горя, столько слез. Я не хочу, чтобы он исчезал. В нем наши жизни, наша память. Снесут его и построят на его месте какое-нибудь модерновое "административное здание". Или же разобьют сквер и дети будут бегать по усыпанным песком дорожкам, проложенным на том дворе, где мы стояли в жаркие дни лета, непогоду осени, холод зимы...

Но все равно. Кузнецкий мост, 24, останется жить. В нашей памяти, памяти наших детей и детей их детей. И память эту нельзя разрушить никакой чугунной бабой. Она останется!

Лев РАЗГОН. Непридуманное
Прикрепления: 5478484.jpg(194.6 Kb) · 8442999.jpg(83.0 Kb) · 9282136.jpg(39.5 Kb) · 6963168.jpg(45.7 Kb) · 7283093.jpg(119.5 Kb)
 
МилаДата: Пятница, 30.03.2018, 22:30 | Сообщение # 45
Группа: Админ Общины
Сообщений: 7503
Статус: Offline


Господь твой, живи!
 
СфинксДата: Четверг, 12.04.2018, 18:17 | Сообщение # 46
Группа: Админ Общины
Сообщений: 1605
Статус: Offline


Для «развития» ракетного дела сталинским СССР сделано немало. Посажен ракетный конструктор Воскресенский — будущая правая рука Королева.

Арестован и посажен специалист по ракетным двигателям и будущий генеральный конструктор комплекса «Энергия-Буран» Валентин Глушко. Отбыл срок на Соловках знаменитый ракетчик Артемьев.

Расстрелян в 1938 специалист по твердотопливным ракетам, предложивший термин "Космонавтика" Лангемак.

Расстрелян директор Ракетного НИИ, создатель "Катюши" Клейменов.

Борис Викторович Раушенбах
- ссылка в 1942 г.

Роберт Бартини, про которого Королёв сказал:«Мы все обязаны Бартини очень и очень многим, без Бартини не было бы спутника». Арест в 1938 г., выпустили только в 1946 г.

Юрий Кондратюк, рассчитавший оптимальную траекторию полёта к Луне, арест в 1931 г. Дали 3 года лагерей за вредительство.

Генерал Гонор, директор НИИ-88 в котором работали Королев, Макеев и другие, арестован в 1953 г.

Сам Королев был арестован 27 июня 1938 года. Приговор: 10 лет ИТЛ, 5 лет поражения в правах. Освобождён в 1944 году. Полностью реабилитирован 18 апреля 1957 года.

Что еще могли бы сделать большевики для развития отечественной космонавтики?

Подробнее с фото и документами:

Королев Сергей Павлович – https://bessmertnybarak.ru/Korolev_Sergey_Pavlovich/
Глушко Валентин Петрович – https://bessmertnybarak.ru/Glushko_Valentin_Petrovich/
Артемьев Владимир Андреевич – https://bessmertnybarak.ru/Artemev_Vladimir_Andreevich/
Лангемак Георгий Эрихович – https://bessmertnybarak.ru/Langemak_Georgiy_Erikhovich/
Бартини Роберт Людвигович – https://bessmertnybarak.ru/Bartini_Robert_Lyudvigovich/
Клейменов Иван Терентьевич – https://bessmertnybarak.ru/Kleymyonov_Ivan_Terentevich/
Кондратюк Юрий Васильевич – https://bessmertnybarak.ru/Kondratyuk_Yuriy_Vasilevich/
Гонор Лев Рувимович - https://bessmertnybarak.ru/Gonor_Lev_Ruvimovich/
Воскресенский Леонид Александрович
Раушенбах Борис Викторович - https://bessmertnybarak.ru/Raushenbakh_Boris_Viktorovich/
Туполев Андрей Николаевич – https://bessmertnybarak.ru/Tupolev_Andrey_Nikolaevich/


Источник https://www.facebook.com/immorta....oA_k-cE
 
СфинксДата: Вторник, 24.04.2018, 14:16 | Сообщение # 47
Группа: Админ Общины
Сообщений: 1605
Статус: Offline



90 лет назад, 16 апреля 1925 года, состоялся самый кровавый теракт ХХ столетия. О нем немногие знают. Ибо организован он был из Москвы по плану Коминтерна и силами Разведупра РККА (нынешнее ГРУ), а наследники организаторов, естественно, не склонны признавать за государством, правопреемником коего они являются, каких бы то ни было преступлений, тем более беспрецедентного масштаба.

Теракт был совершен в столице Болгарии с целью уничтожить сразу всё правительство страны и ее высшее военное командование. По замыслу кремлевских теоретиков результатом должна была стать ситуация безвластия, растерянности и паники в силовых структурах, позволяющая боевикам Болгарской компартии объявить о завоевании власти «авангардом рабочего класса» и начале «пролетарской революции».

На практике это выглядело так. В софийском кафедральном соборе Святой Недели во время отпевания «заблаговременно» убитого коммунистами военного коменданта столицы произошел чудовищной силы взрыв. Произошел в условиях массового скопления народа, буквально в многосотенной толпе, в которой обретались и все намеченные на уничтожение официальные лица, кроме царя (тот в момент взрыва еще приближался к собору). Причем для пущей верности взрыв тротила был дополнен пуском ядовитого газа.
На месте погибли 134 человека (среди них целых класс девочек-гимназисток, певших в церковном хоре). Еще сотни раненых, включая едва живые, извлеченные из-под обломков тела, отправлены в больницы, где в длительных мучениях умерли около ста. Общее число убитых – 213 человек. Были еще, разумеется, искалеченные, осиротевшие, потерявшие родных и близких.

Однако, чтобы в полной мере оценить преступление, важно иметь в виду еще одну деталь. Взрыв был произведен накануне Пасхи – на Страстной неделе, в Великий четверг. Агрессия настолько переполняла души организаторов и исполнителей, что реакция населения Болгарии – христианской страны! – в расчет не принималась. И уж тем более никто из главарей Коминтерна и Разведупра не предполагал возможность чуда.

Но чудо свершилось… Те самые лица, ради которых в первую очередь был взорван собор – правительство во главе с премьер-министром – не пострадали. Высказывалось много гипотез, дающих этому факту естественные объяснения, но все, в сущности, ничего не объясняют. Террористы заложили заряд в том месте, где должно были стоять на отпевании члены правительства, и они действительно примерно там и стояли (плюс-минус десять метров в той ситуации значения не имели – там крыша рухнула!). И все-таки люди, державшие в своих руках власть, остались невредимы.

Остальное понятно, естественно и законно. В Болгарии сразу было объявлено военное положение и началась облава на красных при содействии населения и силами в первую очередь добровольцев. Каждый, у кого находили оружие и взрывчатку, считался террористом со всеми вытекающими последствиями. Тем не менее сумели сбежать в СССР и командир группы, исполнивший теракт, и боевик, замыкавший контакт на взрывателе (этот последний – Петр Абаджиев – вернулся в 1944 году, в звании полковника РККА).

Кстати, исполнителей теракта полиция установила точно, благодаря расследованию по горячим следам и массе документов, обнаруженных на конспиративных квартирах (был найден даже письменный приказ из Москвы о приведении партии в боевую готовность в ночь на 16 апреля). Так что приговоры террористам выносились достаточно обоснованные.

Правительство СССР, разумеется, свою причастность отрицало, несмотря на все улики, и вряд ли кто-то из обретавшихся в Москве организаторов жалел в те дни о чем-нибудь, кроме того, что план революции в Болгарии опять сорвался. Однако в Вене, где располагалась ближайшая к Софии резидентура Разведупра, нашелся один совестливый краском (видимо, последний). Его имя – Владимир Нестерович. Был ли он в дни взрыва в Софии лично, неизвестно, но чувство вины за участие в организации преступления толкнуло его на решение порвать с Разведупром и СССР. Оставив письмо с обещанием не разглашать секретные сведения, он скрылся в Германии.

Его убили 6 августа того же года – в Майнце. Приказ был отдан в Москве начальником ИНО ОГПУ Трилиссером. Исполнили два боевика немецкой компартии, братья Голке. Характерная деталь: Нестерович был отравлен ими в кафе (так же, как полвека спустя Литвиненко в Лондоне, только, естественно, не полонием – до полония чекистам надо было еще дорасти).


Источник https://www.facebook.com/permali....7307687
Дополнительная информация http://bnr.bg/ru/post/100546320
Прикрепления: 0177706.jpg(50.9 Kb) · 3897377.jpg(52.9 Kb)
 
СфинксДата: Воскресенье, 06.05.2018, 21:16 | Сообщение # 48
Группа: Админ Общины
Сообщений: 1605
Статус: Offline
Маршал Иван Конев: "Сталинская победа - это всенародная беда"



Степан Кашурко - бывший помощник по особым поручениям маршала Ивана Конева, генерал-полковник, Президент Центра розыска и увековечивания без вести пропавших и погибших защитников Отечества:

В канун 25-летия Победы маршал Конев попросил меня помочь ему написать заказную статью для «Комсомольской правды». Обложившись всевозможной литературой, я быстро набросал «каркас» ожидаемой «Комсомолкой» победной реляции в духе того времени и на следующий день пришел к полководцу. По всему было видно: сегодня он не в духе.
— Читай, — буркнул Конев, а сам нервно заходил по просторному кабинету. Похоже, его терзала мысль о чем-то наболевшем.
Горделиво приосанившись, я начал с пафосом, надеясь услышать похвалу: «Победа — это великий праздник. День всенародного торжества и ликования. Это...»
— Хватит! — сердито оборвал маршал. — Хватит ликовать! Тошно слушать. Ты лучше скажи, в вашем роду все пришли с войны? Все во здравии вернулись?

— Нет. Мы недосчитались девятерых человек, из них пятеро пропали без вести, — пробормотал я, недоумевая, к чему это он клонит. — И еще трое приковыляли на костылях.
— А сколько сирот осталось? — не унимался он.
— Двадцать пять малолетних детей и шестеро немощных стариков.
— Ну и как им жилось? Государство обеспечило их?
— Не жили, а прозябали, — признался я. — Да и сейчас не лучше. За без вести пропавших кормильцев денег не положено... Их матери и вдовы глаза повыплакали, а все надеются: вдруг хоть кто-нибудь вернется. Совсем извелись…

— Так какого черта ты ликуешь, когда твои родственники горюют! Да и могут ли радоваться семьи тридцати миллионов погибших и сорока миллионов искалеченных и изуродованных солдат? Они мучаются, они страдают вместе с калеками, получающими гроши от государства...

Я был ошеломлен. Таким я Конева видел впервые. Позже узнал, что его привела в ярость реакция Брежнева и Суслова, отказавших маршалу, попытавшемуся добиться от государства надлежащей заботы о несчастных фронтовиках, хлопотавшему о пособиях неимущим семьям пропавших без вести.

Иван Степанович достал из письменного стола докладную записку, видимо, ту самую, с которой безуспешно ходил к будущему маршалу, четырежды Герою Советского Союза, кавалеру «Ордена Победы» и трижды идеологу Советского Союза. Протягивая мне этот документ, он проворчал с укоризной:

— Ознакомься, каково у нас защитникам Родины. И как живется их близким. До ликованья ли ИМ?!

Бумага с грифом «Совершенно секретно» пестрела цифрами. Чем больше я в них вникал, тем больнее щемило сердце: «...Ранено 46 миллионов 250 тысяч. Вернулись домой с разбитыми черепами 775 тысяч фронтовиков. Одноглазых 155 тысяч, слепых 54 тысячи. С изуродованными лицами 501342. С кривыми шеями 157565. С разорванными животами 444046. С поврежденными позвоночниками 143241. С ранениями в области таза 630259. С оторванными половыми органами 28648. Одноруких 3 миллиона 147. Безруких 1 миллион 10 тысяч. Одноногих 3 миллиона 255 тысяч. Безногих 1 миллион 121 тысяча. С частично оторванными руками и ногами 418905. Так называемых "самоваров", безруких и безногих — 85942».

— Ну, а теперь взгляни вот на это, — продолжал просвещать меня Иван Степанович.

«За три дня, к 25 июня, противник продвинулся вглубь страны на 250 километров. 28 июня взял столицу Белоруссии Минск. Обходным маневром стремительно приближается к Смоленску. К середине июля из 170 советских дивизий 28 оказались в полном окружении, а 70 понесли катастрофические потери. В сентябре этого же 41-го под Вязьмой были окружены 37 дивизий, 9 танковых бригад, 31 артполк Резерва Главного командования и полевые Управления четырех армий. В Брянском котле очутились 27 дивизий, 2 танковые бригады, 19 артполков и полевые Управления трех армий. Всего же в 1941-м в окружение попали и не вышли из него 92 из 170 советских дивизий, 50 артиллерийских полков, 11 танковых бригад и полевые Управления 7 армий. В день нападения фашистской Германии на Советский Союз, 22 июня, Президиум Верховного Совета СССР объявил о мобилизации военнообязанных 13 возрастов — 1905-1918 годов. Мгновенно мобилизовано было свыше 10 миллионов человек. Из 2-х с половиной миллионов добровольцев было сформировано 50 ополченческих дивизий и 200 отдельных стрелковых полков, которые были брошены в бой без обмундирования и практически без надлежащего вооружения. Из двух с половиной миллионов ополченцев в живых осталось немногим более 150 тысяч».

Говорилось там и о военнопленных. В частности, о том, что в 1941 году попали в гитлеровский плен: под Гродно-Минском — 300 тысяч советских воинов, в Витебско-Могилёвско-Гомелъском котле — 580 тысяч, в Киевско-Уманьском — 768 тысяч. Под Черниговом и в районе Мариуполя — еще 250 тысяч. В Брянско-Вяземском котле оказались 663 тысячи, и т.д. Если собраться с духом и все это сложить, выходило, что в итоге за годы Великой Отечественной войны в фашистском плену умирали от голода, холода и безнадежности около четырех миллионов советских бойцов и командиров, объявленных Сталиным врагами и дезертирами.

Подобает вспомнить и тех, кто, отдав жизнь за неблагодарное отечество, не дождался даже достойного погребения. Ведь по вине того же Сталина похоронных команд в полках и дивизиях не было — вождь с апломбом записного хвастуна утверждал, что нам они ни к чему: доблестная Красная Армия врага разобьет на его территории, сокрушит могучим ударом, сама же обойдется малой кровью. Расплата за эту самодовольную чушь оказалась жестокой, но не для генералиссимуса, а для бойцов и командиров, чья участь так мало его заботила. По лесам, полям и оврагам страны остались истлевать без погребения кости более двух миллионов героев. В официальных документах они числились пропавшими без вести — недурная экономия для государственной казны, если вспомнить, сколько вдов и сирот остались без пособия.

В том давнем разговоре маршал коснулся и причин катастрофы, в начале войны постигшей нашу «непобедимую и легендарную» Красную армию. На позорное отступление и чудовищные потери ее обрекла предвоенная сталинская чистка рядов командного состава армии. В наши дни это знает каждый, кроме неизлечимых почитателей генералиссимуса (да и те, пожалуй, в курсе, только прикидываются простачками), а ту эпоху подобное заявление потрясало. И разом на многое открывало глаза. Чего было ожидать от обезглавленной армии, где опытные кадровые военачальники вплоть до командиров батальона отправлены в лагеря или под расстрел, а вместо них назначены молодые, не нюхавшие пороху лейтенанты и политруки...»

— Хватит! — вздохнул маршал, отбирая у меня страшный документ, цифры которого не укладывались в голове. — Теперь понятно, что к чему? Ну, и как ликовать будем? О чем писать в газету, о какой Победе? Сталинской? А может, Пирровой? Ведь нет разницы!
— Товарищ маршал, я в полной растерянности. Но, думаю, писать надо по-советски.., — запнувшись, я уточнил: — по совести. Только теперь вы сами пишите, вернее, диктуйте, а я буду записывать.
— Пиши, записывай на магнитофон, в другой раз такого уж от меня не услышишь!

И я трясущейся от волнения рукой принялся торопливо строчить:

«Что такое победа? — говорил Конев. — Наша, сталинская победа? Прежде всего, это всенародная беда. День скорби советского народа по великому множеству погибших. Это реки слез и море крови. Миллионы искалеченных. Миллионы осиротевших детей и беспомощных стариков. Это миллионы исковерканных судеб, не состоявшихся семей, не родившихся детей. Миллионы замученных в фашистских, а затем и в советских лагерях патриотов Отечества». Тут ручка-самописка, как живая, выскользнула из моих дрожащих пальцев.

— Товарищ маршал, этого же никто не напечатает! — взмолился я.
— Ты знай, пиши, сейчас-то нет, зато наши потомки напечатают. Они должны знать правду, а не сладкую ложь об этой Победе! Об этой кровавой бойне! Чтобы в будущем быть бдительными, не позволять прорываться к вершинам власти дьяволам в человеческом обличье, мастерам разжигать войны.

— И вот еще чего не забудь, — продолжал Конев. — Какими хамскими кличками в послевоенном обиходе наградили всех инвалидов! Особенно в соцобесах и медицинских учреждениях. Калек с надорванными нервами и нарушенной психикой там не жаловали. С трибун ораторы кричали, что народ не забудет подвига своих сынов, а в этих учреждениях бывших воинов с изуродованными лицами прозвали «квазимодами» («Эй, Нина, пришел твой квазимода!» — без стеснения перекликались тетки из персонала), одноглазых — «камбалами», инвалидов с поврежденным позвоночником — «паралитиками», с ранениями в область таза — «кривобокими». Одноногих на костылях именовали «кенгуру». Безруких величали «бескрылыми», а безногих на роликовых самодельных тележках — «самокатами». Тем же, у кого были частично оторваны конечности, досталось прозвище «черепахи». В голове не укладывается! — с каждым словом Иван Степанович распалялся все сильнее.

— Что за тупой цинизм? До этих людей, похоже, не доходило, кого они обижают! Проклятая война выплеснула в народ гигантскую волну изуродованных фронтовиков, государство обязано было создать им хотя бы сносные условия жизни, окружить вниманием и заботой, обеспечить медицинским обслуживанием и денежным содержанием. Вместо этого послевоенное правительство, возглавляемое Сталиным, назначив несчастным грошовые пособия, обрекло их на самое жалкое прозябание. Да еще с целью экономии бюджетных средств подвергало калек систематическим унизительным переосвидетельствованиям во ВТЭКах (врачебно-трудовых экспертных комиссиях): мол, проверим, не отросли ли у бедолаги оторванные руки или ноги?! Все норовили перевести пострадавшего защитника родины, и без того нищего, на новую группу инвалидности, лишь бы урезать пенсионное пособие...

О многом говорил в тот день маршал. И о том, что бедность и основательно подорванное здоровье, сопряженные с убогими жилищными условиями, порождали безысходность, пьянство, упреки измученных жен, скандалы и нестерпимую обстановку в семьях. В конечном счете, это приводило к исходу физически ущербных фронтовиков из дома на улицы, площади, вокзалы и рынки, где они зачастую докатывались до попрошайничества и разнузданного поведения. Доведенные до отчаяния герои мало-помалу оказывались на дне, но не их надо за это винить.

К концу сороковых годов в поисках лучшей жизни в Москву хлынул поток обездоленных военных инвалидов с периферии. Столица переполнилась этими теперь уже никому не нужными людьми. В напрасном чаянии защиты и справедливости они стали митинговать, досаждать властям напоминаниями о своих заслугах, требовать, беспокоить. Это, разумеется, не пришлось по душе чиновникам столичных и правительственных учреждений. Государственные мужи принялись ломать голову, как бы избавиться от докучной обузы.

И вот летом 49-го Москва стала готовиться к празднованию юбилея обожаемого вождя. Столица ждала гостей из зарубежья: чистилась, мылась. А тут эти фронтовики — костыльники, колясочники, ползуны, всякие там «черепахи» — до того «обнаглели», что перед самым Кремлем устроили демонстрацию. Страшно не понравилось это вождю народов. И он изрек: «Очистить Москву от "мусора"!»

Власть предержащие только того и ждали. Началась массовая облава на надоедливых, «портящих вид столицы» инвалидов. Охотясь, как за бездомными собаками, правоохранительные органы, конвойные войска, партийные и беспартийные активисты в считанные дни выловили на улицах, рынках, вокзалах и даже на кладбищах и вывезли из Москвы перед юбилеем «дорогого и любимого Сталина» выброшенных на свалку истории искалеченных защитников этой самой праздничной Москвы.

И ссыльные солдаты победоносной армии стали умирать. То была скоротечная гибель: не от ран — от обиды, кровью закипавшей в сердцах, с вопросом, рвущимся сквозь стиснутые зубы: «За что, товарищ Сталин?»

Так вот мудро и запросто решили, казалось бы, неразрешимую проблему с воинами-победителями, пролившими свою кровь «За Родину! За Сталина!».
— Да уж, что-что, а эти дела наш вождь мастерски проделывал. Тут ему было не занимать решимости - даже целые народы выселял, — с горечью заключил прославленный полководец Иван Конев».


Источник https://philologist.livejournal.com/9289389.html
Прикрепления: 6060045.jpg(65.4 Kb)
 
СфинксДата: Среда, 09.05.2018, 14:21 | Сообщение # 49
Группа: Админ Общины
Сообщений: 1605
Статус: Offline
9 мая - публикация на сайте "Бессмертный барак"



Итак, победа!

У Победы во Второй мировой войне были конкретные герои. И это не полководцы, а обычные солдаты, которые вопреки безумству и бездарности своих начальников смогли разгромить один из кровавых и человеконенавистнических режимов ХХ столетия.

В праздник 9 мая у нас принято не просто вспоминать о ветеранах и погибших солдатах, а показывать новинки военной техники, как бы напоминая всем: "Можем повторить". Но я не об этом - я о том, что многие категории граждан внезапно выпали из списка тех, кому мы должны быть благодарны за чистое небо над головой.

Канули в бездну миллионы людей, чьими телами была выстелена дорога к победе. 9-го мая меня всегда коробит слово «освободители». Освобождать - значит делать свободными, но мы знаем, что скрыто за сталинским режимом, - свободой там никогда и не пахло. В 1944 году на «освобожденных», как написано на медалях, территориях советская власть руками чекистов совершала тяжкие преступления, а простые солдаты творили массовое насилие и мародерство.

Во всем мире Вторая мировая война началась в тридцать девятом, и только у нас она «выдернута» из истории и начинается в сорок первом. Можно ли Великую Отечественную рассматривать в отдельности от Второй мировой? Конечно, можно, что собственно и делает сегодня наша власть. Но если смотреть шире, сразу отпадает желание есть шоколадные ордена.

Нам стыдно вспоминать, что вплоть до июня сорок первого мы поставляли Германии металл и нефть, дружили, делили Польшу, угробили и поморозили сотни тысяч солдат в войне с Финляндией, проводили совместные парады с нацистами, а наши лидеры любезно поздравляли друг друга с различными праздниками. Это все вырезали из памяти, вырезали, как НКВД расстреляло в Катыни тысячи польских пленных в сороковом… Мы не хотим вспоминать, как нам помогали союзники. Еще Жуков в своих мемуарах писал, что если бы не американская тушенка и порох, сапоги и автомобили, нашему солдату просто не в чем было бы воевать.

Почему мы не вспоминаем в этот день про военнопленных солдат? Именно их Сталин предал первыми! 8 мая - еще и день Красного Креста. Эта организация не раз пыталась наладить отношения с СССР во имя человеческих условий для пленных, но Сталин и Молотов никогда не считали человеческую жизнь ценностью. Советский Союз - единственная страна, отказавшаяся от сотрудничества с Красным Крестом, предавшая своих бойцов, «их там нет» - ну, вы понимаете. К концу 1941 года в плену уже было более трех миллионов человек. И не немцы запретили им писать письма и получать посылки - это сделали Сталин и Молотов. Миллионы семей палачи оставили без пособия по потере кормильца и возможности узнать судьбу своих родных. Все военнопленные или лица, находящиеся на оккупированной территории, автоматически становились врагами, их всех отправляли в лагеря.

Есть и другие категории людей, о которых в этот день почему-то не принято вспоминать. Кроме военнопленных, это мирные жители, сожженные советскими солдатами в своих домах и затопленные в результате подрывов плотин, это заключенные тюрем, которых расстреляли, потому что не посчитали нужным вывозить перед сдачей городов… А депортации и расстрелы по национальному признаку? Кто вспомнит про высылку этнических немцев из блокадного Ленинграда? Эвакуировать всех детей и стариков из города не могли, зато осуществляли этнические чистки.

А калеки, которых решили убрать с глаз долой в отдаленные места, такие как Валаам? Кто о них скажет, где о них фильмы, передачи, где рассекреченные документы об этом преступлении? Где баннеры с рисунками этих людей на улицах городов? Ведь это мы допустили скотское отношение к ветеранам, которым все это время только обещают дать квартиры и улучшить их последние годы…

Послепобедный террор и чистки оцениваются десятками миллионов. Почему мы этого не помним? Почему мы не хотим признать эти преступления, ведь это тоже наши «достижения» победы. Или победителей не судят? А обычные люди простят?

Нет ничего плохого в том, чтобы вспомнить в этот день о своих родных. Плохо устраивать пляску на костях и использовать этот день как заслугу действующей власти. Плохо говорить с трибун неуместные вещи. Давайте помнить, давайте рассказывать остальным. Кто, если не мы, сделает это ради наших детей?


Ссылки на все упомянутые в тексте события здесь https://bessmertnybarak.ru/article/nikog
Прикрепления: 5616569.jpg(3.2 Kb)
 
СфинксДата: Пятница, 18.05.2018, 05:24 | Сообщение # 50
Группа: Админ Общины
Сообщений: 1605
Статус: Offline
Прикрепления: 2352797.jpg(52.2 Kb)
 
Форум » ЧЕЛОВЕК И ОБЩЕСТВО » ГРАЖДАНСКАЯ ПОЗИЦИЯ » БЕЗ СРОКА ДАВНОСТИ (О преступлениях сталинизма)
Поиск:

AGNI-YOGA TOPSITES