Суббота, 11.07.2020, 00:41

Приветствую Вас Гость | RSS | Главная | Форум | Регистрация | Вход

                                                                                                            

                                                                                                            

[ Новые сообщения · Участники · Правила · Поиск · RSS ]
  • Страница 2 из 2
  • «
  • 1
  • 2
Форум » ПОДВИЖНИКИ ДУХА » СЕМЬЯ РЕРИХОВ » ПО ТРОПАМ СРЕДИННОЙ АЗИИ (Ю. Н. РЕРИХ)
ПО ТРОПАМ СРЕДИННОЙ АЗИИ
МилаДата: Пятница, 13.03.2020, 23:01 | Сообщение # 11
Группа: Админ Общины
Сообщений: 10295
Статус: Offline
Из Чадира экспедиция двигалась по торговому пути с остановками в Чарчи и Тиме. Мы ехали главным образом по пескам, покрытым скудным кустарником и кое-где перемежавшимся участками каменистой пустыни. На севере все лучше просматривались горы, распростершие свои морщинистые отроги в глубь пустынной равнины. В пути между Чарчи и Тимой мы повстречали интересного молодого тюрка, который оказался лекарем, придерживающимся древних шаманистских традиций, сохранившихся среди фанатичного мусульманского населения. Таких людей в народе называют «бакша», или «учитель». Молодой человек ехал верхом на лошади и, ритмично ударяя в большой барабан, иногда напевал заклинания по-тюркски.

26 марта мы прошли вдоль северной окраины оазиса Корла и свернули на северо-восток по течению Конче дарьи. Тропа пролегала по равнине, усеянной разноцветной галькой, и постепенно поднималась к горам. Здесь мы встретили первых торгутов. Из-за невысокого отрога неожиданно показались три всадника, которые быстро приближались к нам. Все они были одеты в синие халаты, у двоих на голове красовались черные платки. Сидя на великолепных лошадях, они внимательно рассматривали наш караван. Они приветствовали нас словами «Та саин банти», и мы выразили желание посетить резиденцию их правителя. «Дза, дза, дза», – кивнули одобрительно всадники и мгновенно исчезли, подняв тучи пыли. У монгольских кочевников хороший наездник всегда пришпоривает лошадь, чтобы продемонстрировать ее ход.

Вскоре тропа вошла в узкое ущелье, у входа в которое стояла китайская застава, и нам пришлось предъявить пропуска для дальнейшего путешествия в Карашар. По некоторой причине торгутский район находился под тщательным наблюдением китайцев.

Экспедиция стала лагерем на берегу реки, неподалеку от рощи. Воздух здесь был удивительно прохладным и чистым, и мы отдохнули от пыльной пустыни. Ранним утром сняли лагерь и направились к Карашару, до которого отсюда оставалось двадцать миль. Недалеко от стоянки река Конче дарья поворачивает на восток, а за низким холмом начинается спуск в бассейн озера Баграш. Весь этот отрезок пути мы шли по песчаному тракту, поросшему тамариском. Нас сопровождали два торгутских всадника, направлявшихся в горное селение, к северу от дороги. Оба были безнадежно пьяны, но, несмотря на это, продолжали тянуть спиртное из бурдюка, сделанного из желудка овцы. Пьянство – подлинный бич торгутов Карашара и ведет к ухудшению жизни племени.

Из достопримечательностей на этом отрезке пути в Карашар можно отметить развалины у деревни Шорчук, исследованные немецкой и английской экспедициями. После пятичасового перехода мы достигли Карашар дарьи. Дожидаясь парома, вместе с нами стояли несколько торговых караванов. Паромом управляли торгуты – грубоватые парни в шубах и с длинными косичками. В толпе мы заметили несколько киргизов из города Пржевальска на озере Иссык-Куль, которые пасли свои стада овец в горах к северу от Карашара.

За городскими воротами нас встретил представитель фирмы братьев Бреннер, который проводил нас в отведенный для отдыха дом с садом. Наш лагерь разместился недалеко от городского дворца регента ламы торгутов, удобно расположенного по дороге в Хотон-сумбул, в штаб-квартиру Тоин ламы, являющегося ламой-регентом карашарских торгутов и одним из влиятельных лиц Синьцзяна.

Карашар со своим базаром в некоторой степени отличается от остальных базаров оазиса Китайского Туркестана. Очевидно, это происходит из-за множества торгутских кочевников, приезжающих в город из нагорных долин Тянь Шаня и соседнего Баграш Кола.

В районе Карашара кочуют два калмыцких племени: торгуты и кхошуты. Торгуты занимают пространство у подножия гор и летние пастбища, или юлдузы, в самом сердце Тянь Шаня. Зимой кочевники спускаются с высокогорных пастбищ и селятся в степи у подножия гор. Они подчиняются наследному хану, который живет в Хотон-сумбуле, а последние несколько лет Тоин ламе, дяде молодого хана. Кхошутские племена населяют район вокруг озера Баграш, к юго-востоку от Карашара и горные области вблизи Ушакталы, деревни, находящейся на пути Карашар – Турфан. Правят ими наследные князья. Оба племени разводят огромные стада лошадей, верблюдов и рогатого скота. Их лошади ценятся во всей Центральной Азии и в Китае. Карашарская лошадь – сильное животное, от ста двадцати до ста тридцати сантиметров в холке, с хорошо развитой грудной клеткой, мощной шеей, слегка изогнутым носом и стройными ногами. Это превосходное животное имеет быстрый ход, и в прежние времена таких лошадей регулярно поставляли в Пекин к императорскому двору в качестве дани от калмыцких племен. В китайской кавалерии в Синьцзяне много лошадей карашарской породы. Некоторые из них являются живыми потомками прототипов знаменитых глиняных статуэток, созданных скульпторами эпохи Тан и ныне украшающих стеклянные витрины наших музеев.

Мы собирались побывать в калмыцких селениях и в большом монастыре Балгантай-шара-суме, расположенных в горах у городка Хотон-сумбул, и уже оттуда через Сумунта-дабан идти в Урумчи. Становилось жарко, мы опасались чрезмерной духоты в Турфанской впадине и волновались за здоровье госпожи Рерих, которая всегда тяжело переносила зной. Еще находясь в Кашгаре, мы известили генерал-губернатора Урумчи о своем намерении, и местные власти заверили, что провинциальное правительство, конечно же, даст нам разрешение.

Когда прибыли в Карашар, местные власти, казалось, благоприятно отнеслись к нашему намерению посетить Хотон-сумбул. Пожилой таоинь Карашара был болен, однако его личный секретарь заверил от его имени, что никто не будет чинить нам препятствий и мы можем выступать в Хотон-сумбул немедленно. Он посоветовал нам обратиться к члену местного магистрата. Чиновник был в отъезде, и нас принял его секретарь. Выразив готовность всемерно содействовать экспедиции, он, однако, добавил, что в магистрате обеспокоены снежными заносами на перевалах. Было очевидно, что наш план идти в Хотон-сумбул и оттуда в Урумчи через горные перевалы был предметом обсуждения в яменах Карашара.

Мы вернулись в свой лагерь под впечатлением, что власти не имеют ничего против нашего посещения Хотон-сумбула и Урумчи. Из опыта наших предшественников было известно, что китайские власти не любят, когда в горах ведутся научные исследования, даже далеко от границы в безлюдной местности. Поздно вечером к нам неожиданно приехали начальник местной почты и секретарь магистрата. Сносно говоря по-английски, почтмейстер сообщил, что, к большому сожалению магистрата, у него имеется приказ из Урумчи, запрещающий нам идти через горы. Бесполезно было обсуждать с ними этот вопрос, и мы решили послать телеграмму генерал-губернатору, прося у него разрешения идти в Урумчи через Сумунта-дабан. Мы сообщили в магистрат о своем намерении отправиться на следующий день в Хотон-сумбул и ждать там ответа. Утром мы перенесли лагерь в Хотон-сумбул, зимнюю резиденцию торгутского правителя.

Хотон-сумбул разместился в степи к северо-западу от Карашара.

Накатанная повозками дорога привела нас в местность, густо заселенную кочевниками Повсюду белели войлочные юрты, паслись большие табуны лошадей и стада рогатого скота. Хотон-сумбул – небольшой городок с белеными кирпичными домами, широкими чистыми улочками и базаром Дворец ламы, выстроенный в европейском стиле, и ряд других построек полуевропейской архитектуры свидетельствовали о прогрессивных взглядах правителя

По прибытии во дворец нас провели в большую комнату, где стояли китайские столы и стулья из черного дерева и лежали медвежьи шкуры. Едва мы вошли, как комнату заполнили советники ламы в черных халатах и тут же начали задавать бесконечное количество вопросов, откуда мы пришли и куда направляемся. Чиновники разошлись только к вечеру, но их немедленно сменили седобородые старики и женщины с детьми. Все они курили сигареты и трубки. Трехлетний мальчик на руках у курящей матери держал сигарету и с явным удовольствием вдыхал дым, моргая глазами. Нас оставили в покое только поздним вечером, разрешив поставить палатки около дворца.

Утром экспедицию навестил личный секретарь правителя и сообщил, что правитель ждет нас во дворце. Мы встретились с Тоин ламой, как его называют жители Восточного Туркестана и Джунгарии, в комнате, обставленной по-европейски, с большим столом посередине. На камине красовались две банки консервов, поставленных в качестве украшения.

Тоин лама – интересная личность среди политиков Центральной Азии. Несколько лет назад его называли «сильным человеком торгутов», который взял в свои руки власть после смерти младшего брата, торгутского хана. С самого начала в его политике проявились националистические тенденции, и он сумел искоренить мощное китайское влияние при дворе последнего торгутского хана.

В 1920-1922 гг. Тоин лама, приступая к реорганизации войска, пригласил к себе русского инструктора, бывшего офицера царской армии, который обучил четыре эскадрона торгутской кавалерии. Китайцы следили за его деятельностью с опаской.

В 1924 г., во время беспорядков в Кашгаре, правительство Урумчи потребовало, чтобы Тоин лама послал свою кавалерию против Ма титая и поставил верблюдов китайским войскам. Однако Тоин лама категорически отказался посылать своих всадников, и с тех пор китайцы слегка усилили давление на его народ. В начале 1925 г. Тоин ламе было приказано отправить в Урумчи кавалерию для отражения наступления армии маршала Фэн Юй-сяна. Торгуты всегда были в составе военного резерва Синьцзяна, и власти не замедлили этим воспользоваться: русского инструктора арестовали во время его поездки в Урумчи и выслали из Синьцзяна, а командиром эскадронов назначили китайского офицера.

В тот раз регент подчинился требованиям китайцев и послал в столицу провинции три своих эскадрона. Два эскадрона были оставлены в Урумчи для охраны генерал-губернатора, а третий китайцы загнали в далекий Чарклык, лежащий на южном пути в Тунь-хуан, для наблюдения за тайной торгутской дорогой в Лхасу в Тибете. Спустя некоторое время эта дорога была закрыта, и генерал-губернатор запретил карашарским паломникам покидать родные селенья.

Во время нашего пребывания в Хотон-сумбуле Тоин лама ожидал новых военных действий от китайских властей. Мы получили от него приглашение посетить Урумчи и пожить некоторое время во дворце, подаренном ему генерал-губернатором.

Позднее в Урумчи мы услышали о том, что китайцы решили передать государственную печать, или тамгу, юному хану, тринадцатилетнему мальчику, и в этом случае Тоин лама вынужден был бы оставить свой пост и уйти в монастырь.

Последователи Тоин ламы считают его воплощением известного ламы Сэнчэна Дорджэчана, одного из просвещенных иерархов Шигацзе. Трагическая кончина этого почтенного ламы подробно описана японским путешественником Экайем Кавагучи. Он был арестован лхасскими властями по обвинению в содействии исследованиям известного индийского путешественника-тибетолога Бабу Сарат Чандра Даса. После длительного заключения ламу утопили в реке Конг-по в июне 1887 г. Рассказывают, что святой, будучи наставником Таши ламы, предсказал свою печальную участь в рисунках, выполненных на стенах его личных покоев.

Тибетское правительство распорядилось о том, что душа ламы не подлежит перевоплощению (это самое страшное наказание в Тибете), и тем не менее он воплотился в далеком Туркестане в семье хана карашарских торгутов. Сэнчэн Дорджэчан прорицал перед смертью, что родится снова в стране войлочных палаток и стад рогатого скота. И действительно, у новорожденного была замечена такая же слабая деформация колена, как и у покойного ламы. Весть о перевоплощении Сэнчэна вызвала негодование в Лхасе, и, когда мать привезла мальчика в столицу Тибета, чтобы посвятить в монахи, его не допустили в знаменитый монастырь.

Однако торгуты были слишком могущественными, а их подношения весьма существенными, чтобы с ними можно было порвать дружеские отношения. После длительных колебаний мальчика приняли в монастырь Ганден, хотя тибетское правительство так и не признало полностью его перевоплощения. В 1921 г. правящий лама, став предводителем карашарских торгутов, нанес кратковременный визит в Лхасу, и его появление там вызвало немало толков.

Тоин лама оказался очень приятным человеком, который отнесся с большим вниманием к нуждам экспедиции и обещал оказать нам посильную помощь. Он согласился дать соответствующие распоряжения настоятелю Балгантай-Шара-суме и обеспечить нас надежными проводниками. Мы покидали дворец, уверенные в плодотворном путешествии по Тянь Шаню, но когда вернулись в лагерь, то узнали от китайского офицера, прибывшего из Карашара в сопровождении нескольких всадников, о приказе следовать обратно в город. Мы, естественно, отказались и заявили офицеру, что не сдвинемся с места, пока не получим письменного объяснения от генерал-губернатора. Офицер уехал, но вскоре вернулся в сопровождении толпы торгутских советников и мелких чиновников и продолжал настаивать на нашем отъезде в Карашар. Но мы были непреклонны в нашем решении остаться в Хотон-сумбуле до тех пор, пока не получим письменное объяснение от регента или от властей Карашара. Возбужденная толпа покинула лагерь.

Экспедиция готовилась к новым испытаниям. Наши люди откуда-то узнали, что местные власти намерены применить против нас силу.

Хотя оружие было опечатано, мы решили держаться до конца. Во второй половине дня мы увидели вокруг лагеря группы калмыков в темных одеждах. Они подходили все ближе и ближе, и вскоре плотная толпа торгутов, выкрикивающих угрозы, окружила нас.

«Давайте разоружим иностранцев!» – крикнул кто-то, и толпа устремилась вперед. «Они откроют огонь!» – раздался чей-то голос, и толпа отступила назад. Оружие находилось в моей палатке, охраняемое двумя походными слугами с топорами. В случае опасности мы намеревались вскрыть ящики, а наши люди при необходимости готовы были взяться за оружие. Вдруг появился китайский офицер и стал убеждать нас вернуться в Карашар, ссылаясь на угрозу со стороны торгутов. Мы снова повторили свой отказ о выезде до получения письменных объяснений. Толпа вновь заволновалась, а несколько парней, находившихся, по-видимому, в состоянии сильного алкогольного опьянения, призвали к нападению на иностранцев. Напряжение росло, все сотрудники экспедиции приготовились к обороне. Мы подозвали китайского офицера и посоветовали ему принять меры, ибо в противном случае нам придется это сделать самим. Пораженный нашей выдержкой, он выставил перед нашим лагерем солдат, и мы стали свидетелями того, как они разогнали слегка отступившую толпу с помощью кнутов и прикладов винтовок. Сразу же после этой сцены торгуты стали вновь дружелюбными и намекнули, что инцидент был спровоцирован китайцами, чтобы заставить нас вернуться в Карашар.

Регент прислал к нам своего секретаря с просьбой посетить его. Он принял нас в своем кабинете и извинился за поведение соплеменников, а затем вручил письмо, в котором утверждалось, что ни он сам, ни его народ ничего против экспедиции не имеют, но на него оказал давление член городского магистрата Карашара. Получив такие заверения, мы выразили готовность вернуться в Карашар и обсудить все вопросы с генерал-губернатором. Мы вернулись в лагерь, чтобы приготовиться к путешествию.

Утром следующего дня мы выехали в Карашар, где посетили члена магистрата. Этот деятель не отрицал, что именно он отдал приказ о возвращении экспедиции из Хотон-сумбула и выглядел сильно смущенным. Мы выразили протест и потребовали от него представить письменные объяснения своих действий генерал-губернатору, с помощью которого нам хотелось выяснить причины наших злоключений в Хотане и Карашаре.

Непросто было найти повозки и вьючных животных для перевозки багажа и лагерного снаряжения. Буквально в последнюю минуту перед выездом из Карашара нам удалось нанять четыре китайские повозки и десять мулов до Урумчи, принадлежавших торговцу из Ку-чьенга.

2 апреля мы покинули Карашар и в тот же день пришли в деревушку Тавилга, где и остались на ночлег. Дорога вела по пыльному песчаному тракту, поросшему кустарником. Путь в Ушактал шел по точно такой же дороге. Дни были жаркие, и тучи москитов беспокоили людей и животных. К северу поднимались суровые горы. Из деревни Ушактал в Урумчи ведет горная дорога, которой часто пользуются местные кхошуты. Дорога была пустынной, лишь иногда одинокий всадник-калмык, курящий свою длинную трубку, появится в степи и затем снова исчезнет в зарослях.

Из Ушактала дорога вела по песчаной степи со скудным кустарником. На ночь мы остановились в одиноком лангаре, или постоялом дворе, Кара-Кизил.

На следующий день въехали в суровую горную страну, пересеченную полосами каменистой пустыни. Прямо к тропе подступали скалы с обнажениями вкраплениями гранита, порфира и базальта. В лучах заходящего солнца узкие ущелья горели разноцветными огнями. Ночь мы провели на постоялом дворе в Аргай-Булаке, живописно расположенном в узком горном ущелье.

В Токсун нам пришлось добираться по знойным пескам и каменистой пустыне. В нескольких милях за Аргай-Булаком раскинулась широкая каменистая пустынная равнина, постепенно понижавшаяся в направлении Турфанской впадины. Вдали виднелись колеблющиеся очертания Токсуна и его садов.

После пятичасового перехода под вечер экспедиция вступила в Токсун. Было начало лета, и сады изумляли обилием цветов. Мы разбили лагерь около городских ворот на берегу реки. Наши ладакцы, пораженные внезапной сменой температуры и времени года, в растерянности бродили по лагерю и вдоль водоема. Там, в горах и пустынях, – ранняя весна с холодными ночами и ветреными днями, а здесь – лето с жаркими днями и душными ночами. Токсун расположен у края Турфанской впадины, на высоте ста сорока футов над уровнем моря. Ночью мы не спали из-за жары и москитов, набившихся в нашу палатку.

На следующее утро лагерь сняли раньше, чем обычно, чтобы поскорее пересечь раскаленную каменистую Токсунскую равнину. Спустя некоторое время мы остановились у одинокого полуразрушенного постоялого двора, расположившегося среди низких холмов. Приятно было снова ощутить прохладу суровых гор восточного Тянь Шаня.

За все время пути нам повстречался лишь один караван верблюдов, направлявшийся в Кашгар. Ведущий верблюд – крупное животное черного цвета – нес на себе груз с весело разукрашенным штандартом: к длинному шесту был привязан хвост лошади с разноцветными кусочками ткани. После утомительного одиннадцатичасового перехода мы остановились на отдых в небольшом городке Та-пьян-чьенг со смешанным населением из китайцев и тюрков.

Дорога в Цайо-пу пролегала по песчаной равнине, покрытой местами соляной коркой. Порывы ледяного ветра с северо-востока резко изменили погоду: на горизонте появились тяжелые черные тучи, и не успели мы дойти до грязной деревушки Цайо-пу, как над равниной яростно разбушевался ветер и разразилась песчаная буря. Плотные тучи из лессовой пыли пронеслись над несчастным селением. С невероятным трудом удалось нам поставить палатки, и тотчас же на них обрушилась лавина песка и камней. Все, кто мог, в течение двух часов не выпускали из рук опорные шесты и канаты. Ветер завывал до восхода солнца, и ранним утром мы обнаружили толстый слой песка на полу и постелях. Утро, напротив, было изумительно ясным, но настолько холодным, что пришлось надеть шубы.

Последний переход до Урумчи осуществлялся по пустынной местности, по-зимнему мрачной и бесплодной. С вершины невысокого горного хребта мы впервые увидели столицу Синьцзяна. Город раскинулся на берегу реки Архоту, текущей среди широкой равнины, окруженной цепями гор Восточного Тянь Шаня На востоке белела могучая Богдо-ула, впервые обследованная русскими исследователями, братьями Грум-Грджимайло в 1889-1890 гг.

При подходе к городу дорога неожиданно пришла в движение: появились всадники, вереницы верблюдов и лошадей. Мы миновали длинный конвой тяжело груженных повозок и солдат в темно-серых мундирах. Скрип огромных колес, топот копыт и пронзительные крики погонщиков «оу-э, оу-э, оу-э!» сливались в нестройную какофонию. Обоз доставлял груз для отряда на границу Кансу – в Син-син-ся. Оказывается, между Синьцзяном и Кансу началась война, и генерал-губернатор спешно мобилизовывал войска.

У ворот города экспедицию встретили представители фирмы братьев Бреннер и препроводили в специально отведенный для нас дом, находившийся в бывшей русской концессии, состоявшей из одной широкой улицы и небольших домов европейского типа. У ворот дома к нам подошел китайский офицер и хотел реквизировать повозки для военных нужд. Мы запротестовали – и после долгого спора удалось убедить его повременить.

Вечером нас пригласили на званый ужин, который давал глава местного филиала фирмы братьев Бреннер. Казалось, все были обеспокоены военными приготовлениями губернатора Яна. Мобилизация началась месяц назад, и около 10 тыс. солдат были отосланы в Син-син-ся, чтобы воспрепятствовать наступлению генерала Фэн-Ю-Сяна и его союзников из Кансу. Говорили, что неподалеку от Урумчи проходят подготовку новобранцы, лихорадочно приводится в порядок амуниция и оружие. Беспокойные сообщения приходили с монгольской границы: бои со значительными потерями произошли между монгольскими пограничными войсками и киргизскими племенами возле массива Байтик Богдо, и огромные банды торгутов и киргизов бежали в Джунгарию, испугавшись наступления монголов. Атмосфера накалялась, над границей собирались тучи войны.
 
МилаДата: Четверг, 19.03.2020, 22:29 | Сообщение # 12
Группа: Админ Общины
Сообщений: 10295
Статус: Offline


VI

Урумчи и Джунгария


Столица Синьцзяна встретила нас холодом и ледяными ветрами, продувающими насквозь близлежащую равнину. Поскольку наши дом и подворье не могли вместить всех сотрудников, грузы и лошадей, то мы решили подыскать более просторное жилище. Это оказалось трудным и почти безнадежным делом в густонаселенном Урумчи.

Наш первый день прошел в официальных визитах. Чтобы ознакомиться с ситуацией в городе, в первую очередь мы посетили министра почты Синьцзяна мистера Кавальери, итальянца по происхождению. Дорога к его комфортабельному дому, расположенному недалеко от резиденции генерал-губернатора, проходила через русскую концессию и мусульманский квартал Урумчи. Снег растаял, улицы утопали в неописуемой грязи, прилипавшей к копытам лошадей и колесам повозок. Пестрая толпа заполняла городские базары и лавки.

Повсюду сновали китайцы и их мусульманские соотечественники, тунганы. В Урумчи имеется огромное поселение тунган и до недавнего времени они играли важную роль при дворе губернатора. Однако, в связи с воинственными намерениями генерала Ма из Синина, синьцзянских тунган заподозрили в заговоре, и многие из них вынуждены были бежать из столицы, опасаясь гнева губернатора Яна.

Среди уличной толпы выделялось огромное количество конных киргизов, прибывших в город из соседних районов. На всех были одеты своеобразные, шлемоподобные меховые шапки, тяжелые овчинные шубы и кожаные сапоги. Солдаты осаждали многочисленные рестораны и чайханы, проводя последние дни в столице в азартных играх и пьянстве. Среди толпы военных привлекали внимание калмыки своей выправкой и независимым видом, столь характерными для людей, привыкших к дисциплине.

Это был типичный, обнесенный стеной, китайский город с бесконечными рядами лавок, украшенными рекламными надписями на красной бумаге и толпами людей в черных одеждах. Лавки были заполнены всевозможными китайскими и даже европейскими товарами, доставляемыми в Урумчи караванами верблюдов, проделывающих долгий путь в течение шести месяцев по монгольской пустыне Гоби. Среди лавчонок выделялись похоронные бюро с выставленными вдоль улицы огромными деревянными гробами, выкрашенными в красный цвет. Каждый респектабельный китаец должен быть похоронен в своей родной провинции, и эти огромные саркофаги служили для транспортировки тел умерших торговцев и других членов китайской колонии в отдаленные уголки Китая.

Господин Кавальери оказался приятным человеком, известным тем, что оказывал помощь многим американским и европейским путешественникам. Прослышав о наших затруднениях в Хотане, он рекомендовал нам персонально решить все вопросы с генерал-губернатором, чтобы навсегда исключить возможность дальнейших осложнений. Мы рассказали ему о трудностях, которые испытывали на всем протяжении нашей научной и художественной деятельности, и что местные власти не в состоянии отличить живопись от картографии. Господин Кавальери рассказал о моем старом друге господине Аллене Присте, который гостил у него в течение нескольких недель, а затем из Синьцзяна отправился в Сибирь и Китай. Он упорно советовал нам идти в Пекин через Чугучак и Сибирь, так как считал, что для иностранцев это единственный безопасный путь. На границе Кансу происходили волнения, и на дороге были вероятны нападения со стороны многочисленных банд разбойников и дезертиров, сбежавших из армий, дислоцированных вдоль дорог.

Господин Кавальери послал записку личному секретарю генерал-губернатора Чу Та-хеню с просьбой немедленно приехать, и тот сразу же прибыл. Чу оказался приятным молодым человеком, хорошо владевшим русским и немного английским.

Мы сразу приобрели в его лице верного друга, который старался помочь нам во время всего пребывания в Урумчи и всегда с удовольствием сопровождал нас на официальных визитах и переговорах. Мы рассказали ему подробно о наших злоключениях в Хотане и Карашаре, после чего он, всплеснув руками, сказал, что будет трудно убедить генерал-губернатора начать расследование. Весьма вероятно, что местные власти превысили свои полномочия, но это обычное явление для администрации Синьцзяна. Господин Чу сказал нам, что генерал-губернатор очень обеспокоен притеснениями экспедиции в его провинции и намерен встретиться с нами лично.

Распрощавшись с господином Кавальери, мы отправились вместе с Чу Та-хенем к генерал-губернатору и Фэн Яо-ханю, занимавшему должность верховного представителя по иностранным делам в местном правительстве Синьцзяна.

Резиденция губернатора состояла из нескольких изолированных построек и огороженных дворов. Ворота тщательно охранялись хорошо вооруженными патрульными. Около одних ворот мы увидели груду солдатских фуражек, приготовленных для раздачи рекрутам. В другом месте – выстроившуюся пехотную полуроту с многочисленными знаменами и несколькими трубачами. Отряд готовился выступить в Син-син-ся. Губернаторский ямень показался нам очень ветхим: стекла во многих окнах первого этажа были выбиты, их заменяла грязная бумага и тряпки. Зато во дворах слонялось множество слуг, а вход в ямень охранялся грозными телохранителями, вооруженными маузерами и саблями.

Генерал-губернатор принял нас в своем небольшом кабинете, где находились письменный стол и огромное количество китайских книг в синих матерчатых переплетах. Ян Цен-синь, генерал-губернатор Синьцзяна, встал, чтобы поприветствовать нас и предложил усаживаться поближе к столу. Это был человек примерно шестидесяти пяти лет, крепкого телосложения, с длинной седой бородой. На нем был одет очень простой серый халат и обычная черная тюбетейка. Говорил губернатор медленно и тихо, но иногда, чтобы подчеркнуть важность сказанного, внезапно резко повышал голос. Более пятнадцати лет правил Ян Цен-синь обширным владением. Утвердившись на этом посту после китайской революции 1911 г., он продержался в должности генерал-губернатора довольно долго. Методы его правления отличались решительностью и суровостью, и противники не осмеливались открыто выступать против него. В 1916 г. во время опасных выступлений киргизов на Кашгарской границе он показал себя как сильный правитель, приняв решение уничтожить врага. Во время трудного периода 1919-1923 гг., когда русские красные и белые отряды переходили границу Синьцзяна и война перемещалась в Китайский Туркестан, он снова сумел удержать свое положение и избежать опасности. Основная цель политики Яна состояла в том, чтобы сделать Синьцзян независимым от чьего бы то ни было влияния, как европейского, так и китайского. Поддерживая внешне дружественные и лояльные отношения с пекинским правительством и регулярно высылая налоги, он, тем не менее, не терпел никакого вмешательства центральной власти в дела провинции.

Границы Синьцзяна были фактически закрыты: ко всем приезжим, даже к китайцам из самого Китая, относились с большим подозрением, часто арестовывали их и депортировали. Особенно не любил генерал-губернатор китайцев, которые, получив образование в заграничных университетах, пропагандировали современные идеи в Китае. Будучи консерватором, Ян не мог представить себе Китай живущим по-современному. Он считал провинцию своим личным владением, его администрация была настроена реакционно и по своим деловым качествам не уступала даже старой бюрократии времен империи. Во время его правления Синьцзян пережил период так называемого мнимого экономического расцвета. Но в действительности, политика полной изоляции постепенно удушала провинцию, и это становилось все очевиднее. Запрещая открытие фабрик и заводов, Ян стремился не допустить образования пролетариата в Синьцзяне и изменений в социальной структуре провинции. В своей решимости держать Синьцзян в изоляции этот правитель дошел до того, что не позволял даже строить хорошие дороги и использовать автомобили и самолеты для связи с внешним миром.

Радиостанции в Урумчи и Кашгаре и телеграфная линия, связывавшая Синьцзян с Китаем, находились под контролем генерал-губернатора, частным лицам почти не разрешалось пользоваться радиоприемниками. Несколько лет тому назад Русско-Азиатский банк организовал автомобильные перевозки пассажиров и грузов между Китаем и Синьцзяном. Китайские власти выразили свое одобрение этому новшеству, и несколько автомобилей было послано в Монголию с целью проложить дорогу через пустыню Гоби. Генерал-губернатор Синьцзяна быстро наложил вето на это новое дело, и единственному автомобилю марки «Паккард», проникшему в Синьцзян, было запрещено ездить по улицам города. Автомобиль был продан банком господину Кавальери, который добился разрешения пользоваться им только в пределах Урумчи.

Запрещалось издание газет и журналов, иностранная пресса и переписка подвергались предварительной цензуре. Очень часто газеты и журналы конфисковывались. Такими крутыми мерами создавалась видимость спокойной жизни в провинции.

Правитель Ян прославился расправами над своими врагами. В Урумчи мы наслушались немало разных рассказов об обедах, которые заканчивались кровопролитием. Уже много лет в народе и среди чиновников назревало скрытое недовольство режимом. В 1924 г. по приказу генерал-губернатора был схвачен и казнен титай Кашгара генерал Ма – двоюродный брат знаменитого Ма Чи, пограничного комиссара и наместника Синина, правившего на китайско-тибетской границе с 1915 г.. Во время нашего пребывания в Урумчи ходили слухи, что генерал Ма собирается идти на Синьцзян. Правитель Ян был вынужден мобилизовать войска и укрепить границу от Синьцзяна до Кансу. Трудно сказать, насколько серьезными были эти военные приготовления. Приезжавшие из Кансу рассказывали, что войска в Син-син-ся ужасно бедствуют, нуждаясь практически во всем, и масса солдат дезертирует в близлежащие горы, сея панику среди населения.

Кроме того, губернатора Яна называли человеком большого литературного дарования. Он был автором мемуаров и многочисленных административных указов, изданных в трех солидных томах, копии с которых были отправлены совсем недавно в Британский музей.

Два года спустя мы узнали, что господство Ян Цен-синя трагически закончилось 7 июля 1928 г. Престарелого генерал-губернатора застрелил телохранитель Фэна Яо-ханя, верховного представителя по иностранным делам. По сообщениям из Китая, это случилось во время церемонии вручения ежегодных премий в административной школе. Возможно, что Ян стал жертвой тщательно подготовленного заговора.

Сразу же после покушения Пекин назначил Фэна генерал-губернатором Синьцзяна, но судьба обернулась против него. Прибыв во дворец генерал-губернатора для исполнения своих высоких обязанностей, он был схвачен и брошен в тюрьму личным секретарем покойного правителя. Дочь Фэна тоже заточили в тюрьму, и большинство его приверженцев казнили. Спустя несколько дней после ареста, Фэн Яо-ханя и его дочь приговорили к линь-чи, т.е. к казни, посредством рассечения заживо на 10000 кусков, причем отца заставили наблюдать муки дочери. Власть перешла в руки временного совета сановников и оставалась у них до тех пор, пока новый генерал-губернатор Синьцзяна был назначен националистическим правительством Нанкина.

Мы долго беседовали с генерал-губернатором Ян Цен-синем, который возложил всю вину за наше притеснение на местных чиновников Хотана. Он заявил, что таоинь Хотана Ма Шао-ву совершенно никому не подчиняется, и образно сравнил Хотан с разбойничьим гнездом. По его словам, карашарские торгуты, известные бандиты, поэтому не удивительно, что у нас возникло там столько проблем. Когда же мы высказали предположение, что главным виновником инцидента в Карашаре был член городского совета, правитель Ян очень удивился и покачал головой. Его Превосходительство заверил нас, что здесь, в Урумчи, мы можем делать все, что нам захочется.

Мы попросили губернатора отдать распоряжение чиновникам о возвращении нашего оружия, и его превосходительство воскликнул: «Какой позор! Конечно же, оно будет вам возвращено! Вы, иностранцы – великие люди и должны прощать нас, маленьких людишек». Мы рассказали Яну о своих планах на будущее, и он сильно засомневался, удастся ли нам продолжить путешествие в Кансу. По его мнению, в Пекин можно было попасть только через Сибирь. Создавалось впечатление, что нас снова пытались заставить сменить маршрут.

После поучительной беседы с генерал-губернатором мы отправились к Фэн Яо-ханю, верховному представителю по иностранным делам, временно исполнявшему обязанности таоиня. Фэн несколько лет учился в японском университете и считался хорошим дипломатом. Он обещал всемерно содействовать экспедиции, но тоже усомнился в отношении предполагаемого путешествия в Кансу и сказал, что было бы лучше получить разрешение идти через Сибирь.

В тот же день профессор Рерих подал просьбу о разрешении на проезд через Сибирь, и ему сказали, что ответ поступит примерно через две недели. Мы пробыли в Урумчи гораздо дольше, чем предполагали. Господин Фельдман, директор Русско-Азиатского банка, любезно предложил нам дом с большим подворьем, принадлежавший банку, и мы с радостью приняли это предложение.

Каждый день мы совершали экскурсии по столице и часто встречались с местными чиновниками. Положение на границе с Кансу ухудшалось, по улицам Урумчи ежедневно проходили войска. Впереди походной колонны обычно шел оркестр, за ним несколько знаменосцев несли огромные красные, желтые и разноцветные флаги. Солдаты выглядели как пестрое сборище хулиганов в униформе. Рядом с солдатами часто вышагивали мальчики лет двенадцати, которые несли сразу по три винтовки. Это означало, что солдаты вверяли мальчишкам свое оружие, а сами в это время с наслаждением курили в ближайшем ресторане.

По синьцзянским законам даже мелкие собственники освобождались от военной службы, поэтому местная армия состояла из бродяг и нищих, набранных по приказу генерал-губернатора. Обычно для поставки нужного количества солдат совершался рейд по всем ночным клубам и игорным домам города и его окрестностей. Всех, кого там заставали, тут же арестовывали и отправляли в казармы. Ежемесячное жалованье солдата в Синьцзяне не превышало пяти лан, что примерно равнялось трем мексиканским долларам. Часто вместо денег выдавали опиум. Войска снабжались огнестрельным оружием разных калибров и систем, и это крайне затрудняло поставку боеприпасов в армию.

20 апреля вдруг неожиданно начался сильный снежный буран, не прекращавшийся трое суток. Резко похолодало, горы вокруг покрылись снегом.

25 апреля Фэн Яо-хань пригласил проживавших в Урумчи иностранцев на банкет в летний дворец генерал-губернатора. Этот дворец примечателен огромным чугунным памятником у входа, воздвигнутым Ян Цен-синем в собственную честь. Расходы по созданию и перевозке монумента из Китая в Урумчи легли на плечи «благодарных» жителей города.

5 мая Фэн Яо-хань подтвердил, что для экспедиции открыт лишь один единственный путь через Сибирь. Мы решили двигаться к озеру Зайсан, а затем на пароходе в Омск.

10 мая город украсили флагами, и солдаты прекратили военные учения. Пришли сообщения, что сининский генерал Ма разбит тибетцами. Несколько месяцев назад тунганские кавалеристы генерала Ма разграбили богатый и почитаемый монастырь Лабранг, и Джам-ян ше-па (Джам- дбьянгз бшед-па), воплощенный лама и настоятель монастыря, был вынужден бежать в Кхам, или Восточный Тибет. Лама разослал письма вождям всех племен на китайско-тибетской границе с призывом защитить монастырь от разграбления тунганскими солдатами. Племена выставили по два воина от каждого стойбища, и вскоре грозные эскадроны кочевников обрушились на аванпосты тунган. Солдаты Ма Чи были вынуждены отступить, а в окрестностях Танкара и Синина появились группы тибетских всадников. Оказавшись в критическом положении, генерал Ма бросил все свои боеспособные части против наступавших тибетцев. Напряжение на границе с Кансу немного спало.

11 мая на обеде в Русско-Азиатском банке мы познакомились с доктором В. Филчнером, известным немецким исследователем и автором нескольких книг о Северо-Восточном Тибете и Китае. Он рассказал нам о трудностях, возникших у него с местными властями, которые отказались уяснить научную цель экспедиции по заполнению существующих пробелов в магнитных исследованиях Центральной Азии.

13 мая генерал-губернатором был дан обед в нашу честь. Среди приглашенных был доктор Филчнер, господин Кавальери, господин Вельдман, католический миссионер и несколько китайских чиновников с кульджанской границы. Генерал-губернатор сообщил, что наш паспорт с разрешением на поездку в Пекин будет готов на следующий день, и пожелал нам счастливого пути. Обещанный документ представлял собой свиток длинной в шесть футов, в котором, помимо подробного перечня снаряжения и действий персонала, излагались художественные и научные задачи нашей экспедиции. Оружие нам вернули только накануне отъезда.

16 мая мы покинули Урумчи на трех русских телегах. Погрузка отняла много времени, к тому же, возница оказался очень раздражительным человеком и доставил нам немало хлопот во время путешествия.

Путь из Урумчи в Чугучак и Дурбульджин часто описывался в литературе. Покинув Урумчи, а вместе с тем и горную страну Тянь Шань, мы вступили в замкнутый Джунгарский бассейн, страну песчаных степей, солевых болот и озер. Джунгарский бассейн и окружающие его горные области всегда были местом великих кочевых миграций.

За два тысячелетия волны неукротимых кочевых племен, следовавшие одна за другой, основали здесь могущественную цивилизацию и поглотили коренное население. В течение столетий древний кочевой путь, один из старейших исторических высокогорных путей Азии, идущий к северу от Небесных гор или Тянь Шаня и соединяющий высокогорья Монголии со степными территориями, расположенными севернее Каспия и Черного моря, оглашался топотом скачущих орд. Мы до сих пор не в состоянии постичь истоки этого могучего движения народов, которые, будучи привлечены центрами древней культуры, вступили на путь завоевания и разрушения границ Китая и Римской империи. Железные легионы древних римлян и тонкая дипломатия китайских правителей не в состоянии были сдержать их яростных атак.

Смещение одного камня в горах часто вызывает грандиозные обвалы. То же мы видим и в истории кочевых племен: вот одно племя переживает период расцвета, непрестанно вторгаясь на пастбища своих соседей; вот путем завоеваний и набегов оно сплачивает вокруг себя либо побежденные соседние племена, либо родственные, которые добровольно присоединяются к могущественному соседу как к своему сюзерену. Азия вновь и вновь переживает восстания кочевников, которые дают импульс мощным волнам племенной миграции. Великие сдвиги в сердце Азии, которые приносили разрушения и голод во многие страны Европы и Ближнего Востока и были описаны современными писателями как божья кара, не только отметили падение классического мира, но и стали предвестниками темных периодов раннего средневековья. Сильный шок от монгольского нашествия в XIII веке, потрясшего всю Европу, оставил мощный отпечаток на умонастроении эпохи и подготовил почву для последующего периода Ренессанса.

Могущественные империи кочевников появлялись и уходили в небытие, не оставив после себя ни величественных памятников, ни письменных свидетельств. Мы узнаем о них по тому неизгладимому отпечатку, который они оставили при прохождении через соседние государства. До последнего времени история кочевых культур была для нас закрытой книгой и ее ослепительный блеск только ставил в тупик ученых. Только теперь мы учимся оценивать историческую важность этих культур и их грандиозное влияния на соседние страны и покоренные народы.

Археологические исследования кочевых районов Центральной Азии все еще находятся в зачаточном состоянии, и сотни древних тумули, или могильников, разбросанных по огромным просторам азиатских степей, дожидаются лопат исследователей. На наших глазах возникает новая отрасль исторической науки, задачей которой станет нахождение законов, обусловивших возникновение кочевых государств, и изучение древностей великого позабытого прошлого.

Одной из задач нашей экспедиции была регистрация обнаруженных нами могильных курганов и других следов кочевой культуры, расположенных вдоль северной границы Тянь Шаня, Джаировых гор и Алтая, еще не описанных в научной литературе. Исторические памятники вдоль великих торговых путей, к югу от Небесных гор, тщательно исследовались рядом археологических экспедиций, и почти не было надежды совершить здесь сенсационные открытия. Оставалась великая культура кочевников Центральной Азии, которая распространилась на огромном пространстве, от степей на юге России до самых границ Китая. Вдоль всего северного края внутреннего бассейна Китайского Туркестана разбросаны могильные курганы, скрывающие сокровища ушедших вождей кочевых племен. С умершим вождем в могилу клали все, что было дорого его сердцу. Вдоль всей пограничной Монголии и Джунгарии также обнаружены многочисленные курганы, но нестабильные условия в этом районе и частые нападения бандитов мешали проводить более тщательные археологические исследования.

Лето быстро вступало в свои права. Начиналась изнурительная жара, и от пустынных равнин исходило ослепительное сияние. Вдали возникали миражи, и безоблачное свинцовое небо было раскалено жгучими солнечными лучами.

17 мая мы ненадолго остановились в Манасе, небольшом городке, окруженном многочисленными разрушенными деревнями и фортами – следами тунганского восстания 1864 г. На каждом этапе пути наши документы проверяли местные чиновники, несмотря на специальные распоряжения генерал-губернатора.

Песчаные участки, поросшие тамариском, перемежались широкими поясами зарослей, изобилующих дичью.

24 мая показались волнистые очертания Джаировых гор. Дорога в Чугучак считалась небезопасной из-за частых нападений разбойников в узких ущельях. Разбойниками были в основном местные киргизы, которые в зимние и весенние месяцы занимались бандитизмом и наводняли соседние горы. После гражданской войны в этих местах осталось значительное количество оружия и обмундирования, и хорошо вооруженные банды киргизов совершали набеги по маршрутам, связывающим Урумчи с Чугучаком и Кульджи. Все горные дороги тщательно охранялись китайскими солдатами и местной милицией, но это не способствовало предотвращению частых убийств. Несколько недель тому назад здесь убили богатого торговца из Кульджи, несмотря на то, что его личный конвой состоял из сорока вооруженных солдат. Нашей экспедиции, обремененной гружеными телегами, пришлось принять необходимые меры предосторожности и провести разведку близлежащих холмов, зорко наблюдая за странными всадниками, то и дело появлявшимися и исчезавшими на гребнях соседних холмов. Ночью мы довольно спокойно миновали опасное ущелье Кунделин.

По ту сторону Джаировых гор местность становилась все более гористой: мы быстро приближались к обширному горному району Тарбагатай. В 1863-1873 гг. Тарбагатай и близлежащие горы Уркошара и Джаира были заселены арбан-сумунскими олотами и калмыцкими племенами, пришедшими с юга. Все чаще нам стали встречаться калмыцкие олоты, а в окрестностях Дурбульджина мы обнаружили множество калмыцких поселений и несколько кочевых монастырей, размещавшихся в войлочных юртах.

26 мая экспедиция прибыла в Дурбульджин, небольшой городок к востоку от Чугучака, центра пограничной торговли, а на следующий день выступила в направлении сибирской границы. Дорога проходила по волнистым холмам, покрытым великолепными пастбищами. Здесь жили исключительно одни киргизы, но в окрестностях Савурских гор было немало калмыцких лагерей. Мы миновали несколько зимних киргизских поселений, или кишлаков, расположенных в хорошо защищенных долинах. Эта идеальная страна, являющаяся пастбищем для огромных табунов лошадей и крупного рогатого скота, всегда была излюбленным местом кочевников. Она изобиловала могильниками, окруженными концентрическими кругами из вертикально поставленных каменных плит, и другими следами кочевого прошлого.

Начальник китайского таможенного поста оказался совершенно безграмотным парнем, и мы с трудом втолковали ему содержание нашего паспорта.

На следующий день в сопровождении сильной милицейской охраны мы направилась к сибирской границе. Нам пришлось преодолеть безлюдную местность, расположенную между китайским и русским пограничными аванпостами. Этот район являлся излюбленным местом киргизских конных банд, нападавших на путешественников.

Два дня мы провели на русских пограничных постах, завершая все формальности, и 1 июня на пароходе «Лобков» отплыли из Зайсана в Семипалатинск и Омск по направлению к Сибирской железной дороге.
Прикрепления: 9503502.jpg(22.4 Kb)
 
МилаДата: Воскресенье, 22.03.2020, 22:01 | Сообщение # 13
Группа: Админ Общины
Сообщений: 10295
Статус: Offline


VII

Монголия

Наш экспресс мчался по равнинам Сибири, покрытым темными девственными лесами из елей и кедра. Ранним утром поезд миновал Иркутск с его кафедральным собором, четко выделявшимся на фоне предрассветного неба. Затем показался красивый южный берег и спокойная гладь великого озера Байкал, опоясанного горными цепями. За Байкалом местность стала более гористой и поезду приходилось петлять среди холмов, поросших лесом. Это была Бурятия, и все чаще на платформах станций стали попадаться буряты в остроконечных меховых шапках и голубых халатах. Поздним вечером поезд прибыл в столицу Бурятской автономной республики Верхнеудинск. Здесь мы провели три дня, занимаясь погрузкой и подготовкой автомобилей к экспедиции в Монголию.

Ранним утром 9 сентября мы выехали из Верхнеудинска на двух «доджах», благополучно переправились на пароме через широкую Селенгу и взяли курс на Троицкосавск, последний русский пограничный город, бывший когда-то процветающей колонией торговцев чаем. После двухчасовой езды местность стала более лесистой; мы проезжали мимо великолепных сосновых боров. День выдался пасмурный, с моросящим дождем и холодным ветром, и из-за этого путешествие было мало приятным. Дорога размокла, и порой нам приходилось ехать по степи, объезжая грязные места. На всем протяжении от Верхнеудинска до границы местность была безлюдной.

Лишь дважды нам повстречались буряты верхом на лошадях и в небольшой двуколке.

Днем мы миновали Гусиное озеро, на берегу которого стоит Гусиноозерский монастырь, или дацан (по-тибетски «гра-цан»). Есть предположение, что этот монастырь является центром обучения буддизму в Забайкалье и что здесь находятся резиденция бурятского пандита-ханпо и знаменитая типография, выпускающая прекрасные ксилографии, которые пользуются широким спросом у сибирских буддистов, в астраханских степях и в Монголии.

В полдень мы добрались до маленького казачьего поселка в окрестностях Селенгинска, где была старая церковь и несколько обветшалых домов времен декабристского восстания, в которых отбывали ссылку многие из его организаторов. В нескольких милях от Селенгинска нам снова пришлось переправляться через Селенгу. Переправа оказалась опасной из-за быстрого течения реки и отсутствия парома. Машины доставляли на другой берег на лодках, по очереди. Из-за неосторожности водителя один «додж» едва не сорвался в воду, но лодочник вовремя спас его.

На подступах к Троицкосавску ландшафт становится более холмистым. Дорога пересекает ряд долин, расположенных среди низких песчаных холмов, покрытых густыми сосновыми лесами. Мы ехали очень медленно, так как песчаная дорога после недавних ливней была чрезвычайно скользкой и грязной. Нам часто приходилось выходить из машин и толкать их по косогорам. Кроме того, у одного «доджа» не было фар, и это сильно осложняло продвижение. Около полуночи, в кромешной темноте, мы въехали в Троицкосавск и направились к большой белой гостинице, которая по удобствам превосходила гостиницу в Верхнеудинске.

На следующий день члены экспедиции отправились на пограничный пост отметить свои паспорта. После завершения необходимых формальностей мы пересекли границу и направились к небольшому караульному посту, где находились монгольские солдаты, одетые в меховые тулупы и вооруженные современными ружьями и саблями. Один из солдат запрыгнул в машину и сопроводил нас до монгольского пограничного города Алтын-Булака, известного прежде под названием Маймачен, – главного пограничного пакгауза китайской торговли. Местность, покрытая голыми холмами, и необычайно прозрачный воздух очень напоминали нам о высокогорьях Центральной Азии. Мы стояли у великого географического рубежа: позади остались таежные просторы Сибири, а впереди, насколько видит глаз, простираются обширные степи Центральной Азии.

Алтын-Булак – небольшой городок со смешанным населением из русских, монголов и китайцев. Во время жестоких сражений возле Троицкосавска и Алтын-Булака в 1918-1921 гг. город был стерт с лица земли, а китайское население уничтожено. После кровавых событий число китайских торговцев значительно уменьшилось, многие крупные китайские концерны были закрыты или захвачены монголами.

Комиссар монгольской заставы был в отъезде, и нам достаточно долго пришлось дожидаться его в управлении. Это был небольшой дом в полукитайском, полуевропейском стиле. В комнатах стояли длинные столы, за которыми на высоких табуретках сидели монгольские служащие. Большинство из них были одеты в национальные монгольские халаты, подпоясанные широкими поясами красного и желтого цвета, и большие монгольские сапоги с загнутыми носами, или гутулы. Монголы невозмутимо курили длинные китайские трубки и внимательно нас разглядывали. Один из них расхаживал по комнате, затем, остановившись перед нами, задумчиво произнес: «Америка». Другой служащий, молодой бичечи, или секретарь, громко читал большой бумажный свиток. У этих монгольских клерков была забавная привычка читать письма и документы вслух, с особой интонацией. Иногда некоторые из них садились рядом и громко повторяли тексты составляемых документов. По особому жужжанию голосов, доносящихся из открытых окон и дверей, всегда можно безошибочно найти ямень, или государственный секретариат. Такой класс государственных служащих относится к разряду монгольской интеллигенции.

Около четырех часов дня с формальностями было покончено, и мы отправились в дальнейший путь. Экспедиция направлялась к обширным и бескрайним степям Монголии, в страну великих покорителей Азии. Дорога постепенно становилась круче, и нам пришлось преодолеть несколько невысоких холмов, поросших травой. Как белое ожерелье сверкали ступы, или субурганы, возвещая о въезде в приграничные районы буддийской Монголии.

Гребни холмов, увенчанные сосновыми лесами, темной полосой выделяются на фоне пылающего заката. Местность кажется совершенно необитаемой. Лишь изредка можно увидеть загорелого монгольского всадника с тонкими чертами лица, одетого в яркий цветной кафтан, в высокой, лихо заломленной монгольской шапке. Всадник на мгновение останавливается, бросает на нас любопытный взгляд и исчезает в бескрайних просторах родной степи. А завтра в радиусе нескольких сот миль все будут знать, что здесь проезжали какие-то иностранцы на двух гелтерге, или «огненных телегах», как здесь называют автомобили. Для монгола навестить друга, покрыв сотню миль, – в порядке вещей. Новости здесь разносятся на лошадях быстрее, чем по телеграфу или на машинах. Говорят, что нынешний главнокомандующий Монголии проезжает по степи до трехсот миль в день, нанося краткие визиты своим друзьям. Удивительная страна Монголия! Едешь часами – и не видишь никого, кроме русских и китайских рабочих, строящих новое шоссе из Кяхты в Ургу.

Вечером, в полной темноте, мы достигли реки Иро, одного из притоков Селенги. На противоположном берегу стояли монгольские юрты, в которых жили русские и китайские рабочие. Мы уговорили паромщика переправить нас через реку и разбили лагерь на открытом месте, поблизости от бедных монгольских юрт, из которых вышли две старые женщины, одетые в тряпье. Ночь выдалась холодная, и мы развели костры. Над гладью реки поднимался белый туман, окутывая противоположный берег. На юге вздымались мрачные силуэты лесистых гор. В соседнем монастыре ламы протрубили в раковины, призывая к вечерней молитве.

Здесь, на берегах реки Иро, недавно родился мальчик, проявивший странные способности. Его появление на свет сопровождалось знамениями, мать-шаманка слышала таинственные голоса, а сам ребенок произносил удивительные предсказания о славном будущем буддийской Монголии. Весть об этом, как молния, распространилась по всей стране, и ламы повсюду шептали о приходе вновь воплощенного Джецюна там-па Хутукхту. Монгольское правительство даже создало комиссию для проверки этих слухов и, чтобы успокоить население, послало в Ургу специальные воззвания. Однако бороться со слухами с помощью печати порой бывает нелегко, и вести о новом Богдо Гегене продолжали волновать умы глубоко верующих монголов. Этот мальчик – не единственный кандидат на пустующий престол Первосвященника Монголии. Есть еще один ребенок, родившийся в центральной части страны, который сейчас обучается в одном из монастырей поблизости от китайской границы.

Мы сняли лагерь еще до рассвета и от реки направились в южном направлении к невысокому перевалу на гребне холма, поросшего лесом. Недавно построенная дорога была покрыта грязью вперемешку с песком. Машины то и дело увязали в этом месиве, и приходилось вытаскивать их с помощью лошадей.

С вершины перевала, на который мы поднялись, открылась чудесная панорама с волнообразными холмами. Спуск вывел нас к широкой речной долине Баин-гол, где протекала узкая речушка с коварным и топким руслом. У береговой полосы застряло несколько машин, следующих из Урги. Они пытались перебраться через реку, но вода залила моторы. Шоферы предостерегали нас от безрассудной переправы, но мы решили рискнуть, тем более, что несколько всадников предложили нам свою помощь. Сложив багаж в кузов и покрыв радиаторы брезентом, мы привязали к бамперам канаты, а их концы всадники прикрепили к передним лукам седел. Потом все уселись, водители включили зажигание, и верховые с дикими криками погнали лошадей к противоположному берегу. Во все стороны летели брызги, но машины благополучно достигли цели.

За Баин-голом лежали прекрасные пастбища. На склонах гор паслись табуны лошадей и стада верблюдов. Мы прошли мимо развалившихся каменных лачуг – остатков китайских ферм, разрушенных во время гражданской войны 1919-1921 гг. Гористая местность тянулась до Кара-гола – другого притока Селенги, орошающего широкую плоскую долину. Мы остановились на ночлег у деревянного моста, соединяющего берега реки. Ночь была ясной, но очень холодной, и утром небольшие лужицы покрылись тонкой коркой льда.

На рассвете мы снова отправились в путь по красивой гористой местности с долинами, покрытыми травой, и холмами, поросшими лесом. Эти холмы являются отрогами Кентайских гор. Здесь генерал П.К.Козлов, замечательный русский исследователь, сделал блестящее открытие, обнаружив старинные ткани, выполненные в так называемом «зверином стиле». Местность, по которой пролегал наш путь, всегда вызывала восторг. За несколько миль до Урги дорога вывела нас в широкую долину реки Тола, к югу от которой возвышается величественная Богдо-ула, гора, покрытая девственным лесом – прибежище многочисленных животных. В столице монгольских первосвященников под лучами яркого солнца сияли крыши монастырей и храмов.

При въезде в город, на маленьком пропускном пункте все путешественники обязаны предъявить заграничные паспорта, полученные в монгольском пограничном комиссариате. Мы остановились около небольшой деревянной лачуги и вручили паспорта мрачному монгольскому солдату в остроконечном меховом шлеме и бушлате цвета хаки. Он унес наши документы в барак и долго не появлялся. Наше терпение иссякло, и мы вошли в дом, чтобы узнать о причине задержки. Два унтер-офицера играли в шахматы, а солдат с нашими паспортами ждал, когда его начальство закончит партию. Мы возмутились, и наши бумаги тотчас же были отмечены, а офицеры продолжили свою захватывающую игру. В Урге не считаются со временем, так же, как и в любом другом месте Центральной Азии.

Для штаб-квартиры нам посчастливилось найти небольшой четырехкомнатный дом с двумя просторными дворами и конюшнями. В данный момент я не имею возможности описывать разнообразную каждодневную деятельность экспедиции. Нам следовало готовиться к длительному путешествию по Центральной Азии через Монголию и Тибет в Индию и тщательно изучить маршрут. Из Монголии профессор Рерих отослал картины с уникальными видами страны и эпизодами из ее жизни в Рериховский музей в Нью-Йорке.

Современная Урга – город резких контрастов, типичных для страны, переживающей путь коренных реформ. Современные транспортные средства, такие, как самолеты и автомобили, соперничают с овеянными веками длинными вереницами величественных верблюдов и с неуклюжими повозками, запряженными волами.

Старая ламаистская Урга представляет большой интерес для исследователя буддизма. Урга, или Улан-Батор-Хото, – столица автономной Монголии, и самый большой ее город находится у места слияния рек Толы и Сельбы, примерно в ста семидесяти милях от Кяхты на сибирской границе. Он расположен на территории Тушетуханского аймака, или провинции. При спуске с Долан-Дабхурских гор, на северо-западе от Урги, открывается вид на город, лежащий в широкой долине реки Толы, протянувшейся на двадцать миль с востока на запад и на девять миль с севера на юг. Над долиной возвышается Богдо-ула, через которую проходит южная граница лесов в этой части Монголии. На востоке долину прикрывают низкие отроги хребта Баин-Хутула, достигающие значительной высоты в окрестностях Урги. На севере лежат сильно изрезанные хребты горной гряды Чингилту-улы и ее северо-западного ответвления Далан-Дабхура, а на западе высятся горы Сангийн-улы. В верховьях Толы, с юго-западной стороны, долина остается открытой.

Растительность в долине очень скудная, большинство окрестных холмов покрыто травой. Вдоль реки Толы, у подножия Богдо-улы и по направлению к Сангийн-улы изредка встречаются небольшие рощицы.

Леса в окрестностях Богдо-улы – подлинный национальный парк Монголии, где начиная с XVIII века строго запрещены рубка деревьев и охота. Это место считается священным, и во времена правления лам здесь два раза в год совершались жертвоприношения. Начало этого культа относится к 1778 г., когда императорскому двору было представлено прошение от лица правителей Урги с просьбой, чтобы императорский двор узаконил культ священной горы. Основанием для прошения была вера в то, что у подножия горы Богдо-ула родился Чингисхан. Петиция была принята, и император с удовольствием издал декрет, повелевавший отсылать два раза в год из Пекина нужное количество ароматических палочек и кусочков шелка

Лесной заповедник Богдо-улы представляет огромный интерес для естествоиспытателя. Здесь, на лесных склонах священной горы, он может изучать флору Монголии и наблюдать жизнь многих крупных животных, почти исчезнувших в других регионах страны. Закон, запрещающий охоту на зверей и рубку деревьев, действителен и при новом, республиканском правительстве Монголии, сохранившем полицейские посты в многочисленных ущельях. На южном склоне горы стоит монастырь Манджушри-хит, известный на всю Монголию аскетизмом монахов и ученостью настоятеля, который оказывает значительное влияние на политическую жизнь страны.

Урга занимает обширную территорию и состоит из неизменного центра, где в холодные зимы проживает большинство горожан и вокруг которого кочевники ставят большое количество войлочных юрт.

Европейцам город был известен как Урга, что соответствует монгольскому слову «ургу», т. е. «великолепный лагерь, дворец». Но монголы никогда не употребляли это название, хотя возможно, что оно существовало еще с древних времен, когда долина Толы была резиденцией важных религиозных сановников. Монголы неизменно называли город Икхе-кюрен, что значит «Великий монастырь». В обиходе называли просто кюреном, а на китайско-монгольском – Дакюре (Та-кюре, в китайской транскрипции – Та кью-лунь) Тибетцам известно его последнее название (Так-ху-ре) В ноябре 1924 года Икхе-Кхурулдан, или Великий Народный Хурал Монголии, переименовал Ургу в Улан-Батор-Хото, или «Город Красного Богатыря» Но, несмотря на это, повсеместно употребляется название, освященное веками.

Самые первые исторические справки об Урге, относящиеся к 1649 г., можно найти в монгольской хронике «Эрдени-йин ерикхе». Там говорится, что Ундур Геген, первый в истории Кхалки Джецюн там-па Хутукхту, или шестнадцать раз рожденный, согласно ламаистской традиции, возвратившись из Тибета, основал в Ном-ун Икхе-кюрене семь монашеских школ, или дацанов (по-монгольски – аймак). Икхе-кюрен в долине реки Толы был, вероятно, только временной резиденцией знатного кхалкинского инкарнированного ламы. Ундур Геген провел остаток своей жизни в Джехоле, Долон-норе и Пекине (он умер в Пекине в 1723 г.). Известно, что его преемники жили в разных местах Внешней Монголии. Монастырь Икхе-кюрен не был постоянной обителью, с 1719 г он переезжал с места на место.

В 1741 году постоянной резиденцией Джецюна там-па Хутукхту стал Икхе-кюрен, или Урга. С этого момента и начался расцвет монастыря. В 1756 г была основана первая теологическая школа для изучения цан-нид, или высшей метафизики буддизма. Школе разрешили присуждать ученые степени, и в монастырь начали стекаться ламы. О растущем влиянии монастыря незамедлительно узнали китайцы. Для них очень большое значение имело создание постоянного административного и религиозного центра на территории Монголии, т.к. это облегчало контроль за беспокойными монгольскими племенами. В 1741 г. они организовали пост «шандзот-ба» (слово заимствовано из тибетского языка «чан-цзо-па», «пхьяг-мдзод-па»), на который возлагался надзор за огромным имуществом Хутукхту и его крепостными. В 1758 г., после падения власти ойратских племен, китайское правительство посадило в Урге императорского резидента, который был официально направлен для помощи шанцзотбе в управлении городом. Это официальное лицо вело все дела, касающиеся пограничных вопросов. Тремя годами позже, в 1761 году, из Манчу был прислан чиновник, чтобы помогать первому резиденту, который с тех пор стал считаться монгольским принцем. Икхе-кюрен и соседняя торговая колония постепенно превратились в постоянное поселение. В 1779 г. в Пекин было направлено послание с просьбой разрешить монастырю обосноваться на берегах реки Селби.

Вскоре в окрестностях монастыря появились довольно крупные русская и китайская торговые колонии. Ламы протестовали против того, чтобы китайские торговцы строили свои лавки около монастыря. Они даже несколько раз посылали петиции в Пекин, но столичные власти не всегда хотели идти на уступки, они обычно тянули время, и китайская торговля в Урге процветала. Неудовлетворенные ламы отодвигали монастырь ближе к реке Толе, но всякий раз возвращались на прежние места. После долгих проволочек китайские власти все-таки предписали торговцам не располагаться рядом с монастырем и не мешать ежегодной процессии Майдари. В результате всех этих действий в шести милях к востоку от кюрена возник большой торговый центр, известный под названием Маймачен. Постелено недовольство лам по отношению к торговцам утихло и в настоящее время кюрен окружен многочисленными лавками и большими торговыми фирмами.

Со временем Урга стала религиозным и административным центром Монголии, резиденцией Джецюна там-па Хутукхту и уполномоченного китайского императора.

В 1786 г. императорский декрет закрепил за своим уполномоченным в Урге право принимать окончательное решение в управлении аймаками Тушету-хан и Сетсен-хан в центральных и восточных провинциях Внешней Монголии.

В девятнадцатом веке значение Урги быстро выросло. Через ее ворота шла интенсивная торговля чаем от Кяхты до Пекина. Ежегодный экспорт в Сибирь значительно увеличился, и в результате этого в городе возникла русская торговая колония. Урга, таким образом, стала главным пакгаузом монголо-русской торговли. В 1863 году здесь открылось русское императорское консульство, и с этого времени Урга приобрела многонациональные черты, которые так характерны и для современного Улан-Батора.

Китайская колония также была мощным фактором в развитии монгольской столицы. Крупные фирмы Пекина и Шаньси разместили в Урге и по всей стране свои филиалы, и через несколько десятилетий Внешняя Монголия стала почти полностью экономически зависимой от Китая. В 1912 году Урга была официально объявлена столицей автономной Монголии и сохранила этот статус до настоящего времени.

Такова краткая история города. Каждый вновь прибывший в Ургу поражается ее полуоседлым, полукочевым обликом. Город возник в переходный период, когда страна еще была отсталой и не приобщенной к западной цивилизации. В границах старого поселения формируется новый город с электроосвещением и автотранспортом. Между величественными храмами, крыши которых сверкают в лучах яркого монгольского солнца, разбросаны жалкие юрты. Высокие деревянные заборы, поставленные вокруг большинства домов, придают однообразие узким улочкам. Серые, выцветшие от непогоды изгороди и ворота, выкрашенные в красный цвет, различаются только крошечными дощечками с номерами домов и названиями улиц, написанными по-монгольски. За заборами обычно скрываются большие дворы с маленькими одноэтажными домиками в русском или китайском стиле. Если подворье принадлежит монголу или буряту, то около дома стоят одна или несколько юрт. Монголы живут в доме только летом; на зиму они перебираются в теплые юрты с деревянным полом и железной или кирпичной печкой. Если в зимних юртах просторно и чисто, то они выглядят очень уютно. В зажиточных семьях их покрывают толстым белым войлоком, украшенным по краям орнаментом. Внутри юрты, как правило, есть низкий диван, на котором спят, или кровать, либо в европейском, либо в китайском стиле. В центре жилища находится печка с железной трубой, которая выведена наружу через отверстие в крыше. Кроме того, здесь имеется стеклянный шкаф со священными изображениями, служащий алтарем. Перед изображениями стоят «восемь счастливых даров», то есть семь поставленных в ряд металлических чаш с жертвенной водой, а между ними, в центре, – зажженный светильник, или чокунг. В богатых домах жертвенные чаши сделаны из тяжелого серебра и украшены богатым орнаментом, а у тех, кто победнее, – из простой бронзы.

Некоторые верующие монголы имеют хорошие собрания религиозной литературы, приобретенной за большие деньги в Тибете, обычно в Лхасе, Кумбуме и Лабранге. Однако большинство этих изданий, особенно Канджур и Танджур, которые покупают только для богослужений, напечатано некачественно. Всеобще известно, что эти книги издаются на плохой бумаге в старой нартанской типографии для богатых монгольских паломников. Отдельные страницы сплошь залиты типографской краской, многие вообще отсутствуют. Канджур и Танджур гораздо лучше издают в Дерге гон-чене. Как правило, для печатания книг там используют плотную китайскую бумагу и металлические печатные формы. Размер томов Канджура несколько меньше, чем у нартанских изданий.

Искусство книгопечатания пришло в Тибет из Китая. Первые тибетские книги были изданы в Пекине в 1069 году, а первый тибетский Трипитака появился, по-видимому, между 1311 и 1319 гг. Последнее нартанское издание Канджура и Танджура датируется 1747 г. С течением времени многие деревянные шрифты истерлись, и, чтобы исправить положение, нынешний Далай лама распорядился несколько лет назад вырезать новые в дворцовой типографии Поталы. Новый потальский Канджур уже готов к печати, но, насколько мне известно, за пределами Лхасы нет ни одной его копии, и не ясно, изготовлены ли печатные формы для Танджура. Говорят, что новый потальский Канджур будет состоять из ста восьми томов, но посмотрим, будет ли он лучше прежних нартанского и дергенского изданий.

Юрты образованных монголов и чиновников освещены электричеством, но европейская мебель в них встречается редко. Большинство монголов обычно сидят на корточках на полу или на толстых матрацах, разложенных вдоль стен юрты. По обеим сторонам двери обычно стоят большие яркие деревянные сундуки красного, желтого и голубого цвета, используемые в качестве хранилищ. Многие европейцы предпочитают жить в таких юртах, так как зимой в них намного теплее и можно укрыться от резких холодных ветров, свирепствующих в долине Толы.

Недавно были предприняты попытки строительства каменных зданий в форме юрт с целью создания национального монгольского стиля в архитектуре. На широкой площади Улан-Батора, по которой проносятся всадники на быстрых скакунах, находится своеобразное сооружение: на многогранном низком фундаменте покоится огромный купол Оно напоминает гигантскую монгольскую юрту. Снаружи здание украшено изображениями «восьми счастливых символов». Здесь расположился национальный монгольский театр и народный клуб Это была первая попытка архитектора придать монументальному строению облик кочевой юрты. Во время нашего пребывания в Урге здание еще строилось, и мне не довелось увидеть его внутреннего устройства. И все же мне кажется, что для зданий не подходит юртообразная форма. Постройка с куполами слишком уподобляется западному стилю, и в лучшем случае, напоминает мусульманскую мечеть, в которой отсутствует поразительное изящество линий. Тибетская архитектура намного монументальнее и больше отвечает современным требованиям. Она позволяет строить высокие здания, не нарушая характер стиля. Такие попытки уже были предприняты в Урге, и есть надежда, что монгольское правительство последует этому примеру в строительстве новых государственных учреждений.

К сожалению, большинство современных зданий в Урге построены в посредственном европейском стиле или похожи на жалкие китайские лачуги, которые совершенно не отвечают характеру города. Летние дворцы последнего Джецюна там-па Хутукхту, расположенные в двух милях от Урги на берегу реки Толы и превращенные в настоящее время в национальный музей и школу, построены в смешанном стиле и практически не представляют интереса. Кирпичные стены, сложенные по китайскому образцу перед главными входными воротами, изрешечены пулями, серьезно повредившими барельефы. Все это следы жестокой борьбы, которая проходила здесь в январе 1921 г.

Богатые частные коллекции умершего Хутукхту представляют собой замечательное собрание вещей: бесценные священные фигурки из Тибета и Пекина, великолепная библиотека с религиозными и светскими книгами на манчу, монгольском, тибетском, китайском языках, разные европейские технические устройства и антикварные вещи, фотокамеры, фильмы, полевые бинокли, телескопы, дорогие изделия из китайского фарфора и бронзы, большое количество современного европейского оружия, запасы сигарет невообразимой длины, мумии животных и, наконец, маленький зверинец из диких животных В настоящее время все это конфисковано разными Правительственными департаментами или продано на рынке Урги.

Позолоченные парадные кареты Хутукхту, окрашенные в яркие цвета, были проданы с аукциона, и теперь многие из них курсируют между Ургой и его пригородами, являясь собственностью китайских кучеров. Довольно часто на улицах города можно видеть эти странные экипажи, изготовленные по прихоти восточного правителя. Такие общественные «омнибусы», запряженные двумя жалкими косматыми лошадьми и заполненные китайцами и монголами, усиливают колорит живописных улиц Урги.

Другая достопримечательность города – бывший дворец Сайн Нойн хана, бывшего первого министра Монголии. Он расположен между Ургой и Толой и когда-то был одним из прекраснейших дворцов города.

Китайский форт, построенный в 1883 г во время внезапной мобилизации во внешней Монголии, в настоящее время полностью разрушен. За городом находятся бараки монгольской армии, которая состоит только из кавалерийских частей, так как монголы – замечательные кавалеристы и очень плохие пехотинцы.

На северо-западе Урги находятся рынок и торговые кварталы. Здесь сосредоточены все основные торговые учреждения столицы: Центральное Монгольское Кооперативное Общество, Кооперативное Общество Урги и несколько частных магазинов, в основном, филиалы харбинских фирм. Немного в стороне, около монастыря Ганден, раскинулся большой китайский торговый квартал. Узкие улочки по обеим сторонам зажаты высокими стенами из кирпича и камня; на огромных воротах вывешены названия фирм на китайском, монгольском и тибетском языках. Как принято во многих китайских домах, лавки и склады расположены за забором, вдали от шума улиц. Во дворах, как правило, чисто, а в лавках опрятно и уютно. Монгольские покупатели проводят здесь много часов, рассматривая товар и прицениваясь. Покупателям неизменно предлагают чай, а служащие фирмы стараются изо всех сил убедить их купить что-нибудь или взять в долг.

На западной окраине улочек китайского квартала, протянувшихся с востока на запад, находятся лавчонки китайских ремесленников, серебряных дел мастеров, металлистов, плотников, гробовщиков, портных, рестораны, магазины, торгующие религиозной литературой и произведениями искусства, а также мехами и прочим. Каждая улица с противоположной стороны, запирается на ночь воротами, и весь квартал воспринимается как единая гигантская постройка.

Вокруг торгового центра и рынка разбросаны бесчисленные домики и лачуги, в которых обитает большинство населения Урги. Некоторые улочки настолько узки, что всадник по ним может проехать только в одном направлении, и если автомобиль рискнет свернуть на такую дорогу, то все встречное движение возвращается назад, до места разъезда. Время от времени можно видеть, как погонщики поворачивают верблюжьи караваны, уже миновавшие большую часть улицы, в обратном направлении; это значит, что навстречу движется автомобиль.

Много писалось о запахах и грязи в Урге. Совсем недавно муниципальные власти попытались сделать все возможное, чтобы улучшить санитарное состояние улиц, убрав кучи мусора и проведя дезинфекцию бедных кварталов. Естественно, что многое еще предстоит сделать, поскольку на улицах города нет тротуаров, а дренажная система находится в зачаточном состоянии. Во всем городе отсутствует система водоснабжения, и растущее население Урги вынуждено носить воду из Толы. Весной речная вода обычно грязная, с неприятным запахом, и лишь сухой климат препятствует распространению эпидемий.

Прикрепления: 5526698.jpg(30.2 Kb)
 
МилаДата: Воскресенье, 22.03.2020, 22:03 | Сообщение # 14
Группа: Админ Общины
Сообщений: 10295
Статус: Offline
По улицам бродят огромные своры бездомных собак, крупных черных животных с лохматой шерстью, которые часто нападают на людей. Власти пытались бороться с этим злом, но не встретили поддержки со стороны жителей, считающих за грех убивать животных. Тогда городские старшины нашли замечательный выход из положения: они распорядились, чтобы всех бродячих собак загнали за деревянную ограду и кормили за счет казны. Это привело к дополнительным государственным расходам и не освободило город от собак, кишащих на улицах и площадях. Они чрезвычайно свирепы, и потому вечерами бывает опасно проходить мимо мусорных куч – мест их обитания. Однажды мне пришлось отбиваться от собачьей своры. Хотя я и был в седле, псы пытались стянуть за ноги, но, к счастью, все обошлось благополучно. Рассказывают об одном караульном, на которого ночью напали собаки и загрызли, несмотря на то, что у него было ружье и сабля. Он сделал все возможное, чтобы одолеть эту голодную стаю, и даже убил несколько собак, но остальные повалили его на землю и разорвали на куски. На следующее утро нашли только ружье, саблю и часть одежды караульного – все, что от него осталось. Шапка, сапоги и даже патронташ были растерзаны на части.

С подобными трудностями столкнулась недавно сформированная в Лхасе полиция. Полицейские тибетской столицы решили очистить город от собак, чтобы улучшить его санитарные условия, но население и монахи трех самых больших монастырей яростно запротестовали и помешали осуществлению проекта.

Собаки Урги – санитары города. Монголы редко хоронят своих умерших. Обычно их тела отвозят в долину, к северу от Урги, и сбрасывают на землю на съедение собакам. Животные выполняют свою обязанность с изумительной быстротой, и через несколько минут от трупа ничего не остается, кроме обглоданных костей. Самое неприятное то, что собаки часто таскают за собой по городу человеческие кости, а иногда и целые скелеты. Однажды я обнаружил человеческий череп с кожей и волосами, лежащий у дороги, недалеко от дома, где разместилась наша экспедиция. Собака притащила его ночью и бросила здесь.

Китайское кладбище в Маймачене с незахороненными деревянными гробами представляет ужасное зрелище. Собаки не могут полностью вытащить трупы из гробов, и из-за этого по всему кладбищу распространяется смердящий запах. Некоторые гробы разбиты на кусочки, а из других торчат головы и ноги, которые собаки спешат сожрать. Разумеется, это кладбище для бедных. Зажиточные семьи отправляют тела своих умерших в родную провинцию Китая, и часто можно видеть верблюдов, груженных огромными китайскими гробами, и следующих в Калган.

Урга является главным перевалочным и распределительным пунктом страны. В 1922 г. в Монголии развернулось кооперативное движение. В настоящее время Монгольское Кооперативное Общество, или Монценкооп, насчитывает 26 филиалов, 102 небольших отделения и четыре агентства в Москве, Тьенцине, Калгане и Кхайларе. Монгольское правительство оказывает финансовую помощь кооперативам. В 1923-1924 гг. Центральный Кооператив импортировал различных товаров на сумму в 531000, а экспортировал – в 523000 мексиканских долларов. Государственный план на 1927 г предусматривает доведение экспорта до двух миллионов тугриков (по обменному курсу 1926 г. один тугрик равен одному мексиканскому доллару), а импорта – до трех миллионов трехсот тысяч тугриков. До сих пор импорт значительно превышал экспорт. В целях укрепления экономики страны в Алтин-Булаке была построена сыромятная фабрика, которая обошлась государству в 420000 тугриков. Эта фабрика снабжает армию и население кожаными изделиями (седлами, сапогами и т.д.), а также овчиной и теплыми войлочными ботинками. Говорят, что правительство собирается построить еще одну сыромятню, чтобы увеличить выпуск продукции. Кроме того, обсуждается возможность строительства кирпичного и металлургического заводов. Для финансирования этих предприятий решено основать Монгольский государственный банк. Из правительственного отчета за 1926 г. видно, что руководство проявляет заботу об освоении природных ресурсов страны и что необходимы специальные законы, регулирующие предоставление концессий гражданам Монголии и иностранцам.

Со времени гражданской войны 1918-1922 гг. в стране значительно сократилось число земледельцев, состоящих в основном из русских и китайских поселенцев. Площадь угодий, обрабатываемых монголами, невелика, и правительство предложило свою помощь в развитии сельского хозяйства. Был издан закон, по которому государство обязуется поддерживать тех, кто хочет стать фермером, выдать им землю и сельскохозяйственные машины. Иностранные концессионеры взялись изучать сельскохозяйственные возможности земли, и больших успехов в этом добилась Датская концессия.

Другая серьезная забота монгольского правительства – это улучшение пород крупного рогатого скота. По данным 1926 г. в стадах Внешней Монголии насчитывалось 19211736 голов. Монголы с незапамятных времен занимаются скотоводством и коневодством, но на протяжении веков за этими выносливыми от природы монгольскими животными не было хорошего ухода и порода сильно выродилась. Никто не занимался селекцией, хотя такие исследования жизненно необходимы не только для самой Монголии, но и для соседних стран, зависящих от ее экспорта. Посмотрим, какими мерами удастся правительству Монголии улучшить породу скота. При правильной постановке дела страна вскоре может стать одним из крупнейших скотоводческих регионов Центральной Азии.

В стране насчитывается около 1697 иностранных коммерческих предприятий и 700 торговых фирм. Китайское население Внешней Монголии составляет около 100000 человек. В основном это служащие больших концернов из Пекина и Шаньси, ремесленники, рабочие и кули.

Автомобильные дороги связывают Ургу с важнейшими торговыми центрами Монголии и пограничными районами Сибири и Китая. Главные дороги – это Урга-Улясутай – Кобдо, протяженностью в 900 миль, Кяхта – Урга – 180 миль, Урга – Манчжурия, соединяющая столицу Монголии с городом Манчжурия на восточно-китайской железной дороге, – 800 миль и торговый путь Урга – Калган – 800 миль. В 1918 г. совместная компания из нескольких европейцев и китайского уполномоченного в Калгане установила регулярное автомобильное сообщение между Калганом и Ургой. Конечно, это не те автомобильные дороги, в прямом смысле слова, как мы их привыкли понимать. Современным требованиям отвечает лишь строящееся шоссе из Кяхты в Ургу. В основном, автомобилям приходится пересекать степи и песчаные пустыни, преодолевать реки и горные перевалы.

В Монголии до сих пор нет железной дороги, но в настоящее время обсуждается вопрос о строительстве ветки Улан-Батор – Верхнеудинск. Совсем недавно планировалось осуществление грандиозных железнодорожных проектов по соединению Синьцзяна с Ургой и Китаем, однако им не суждено было сбыться, так как ни экономическое положение страны, ни перевозки пассажиров и грузов не требовали таких огромных затрат.

После временного пребывания Далай ламы в Монголии в 1904 г., в результате громадных пожертвований, среди которых были серебро и крупный рогатый скот, возникла необходимость создания тибетского правительственного управления для охраны собственности Его Святейшества Далай ламы.

Во главе его был поставлен ци-пон (рци-дпон), или, официально, доньер (мгрон-гнер), чтобы наблюдать за деятельностью различных правительственных агентов на всей территории Монголии. В его обязанности входило: представлять тибетское правительство и присматривать за личным имуществом Далай ламы, передавать в Лхасу важную политическую информацию, приобретать товар для правительства, наблюдать за тибетской торговлей в Монголии и выдавать пропуска паломникам, идущим через Цайдам и Синин в Нагчу и Лхасу.

В дни правления Богдо Гегена тибетцы, проживавшие в Монголии, находились в полном подчинении доньера. Любой тибетец, уличенный в преступлении, отсылался монгольскими властями к доньеру, который судил их по законам своей страны. Основным наказанием была порка, но иногда преступнику разрешали внести выкуп, освобождавший его от телесного наказания. Заключеный очень редко содержался в полицейском участке тибетского консульства, так как это была хлопотная процедура, требовавшая наличия стражи. Статус доньера мало чем отличался от статуса наших консулов.

Во времена правления Богдо Гегена эти тибетские представители очень пристально наблюдали за монгольским Первосвященником, поскольку хорошо известно, что религиозные власти Тибета были не слишком довольны деятельностью ургинского Хутукхту, и несколько раз Далай ламе пришлось намекать ему о необходимости возвращения в Тибет.

Для охраны огромной собственности Его Святейшества Далай ламы требовался большой аппарат надзирателей. Доньер имел в своем распоряжении доверенных лиц, разъезжавших по стране и повсеместно собиравших с населения денежные пожертвования, которыми народ обложил себя сам во время пребывания Далай ламы в Монголии. Крупные суммы денег сдавались на хранение в та-хуре цзи-кханг, или барун-санг, как тибетцы и монголы называют тибетское казначейство. Деньги часто пускались в оборот, принося большой доход ростовщикам, и только недавно монгольское правительство запретило эти незаконные операции.

Как известно, тибетскую торговлю контролирует государство через посредничество торговых агентов. Оно же выдает лицензии частным лицам, разрешая торговать им от своего имени. Официально их называют шунг-ги тшонг-па, или правительственные торговцы.

В Урге всегда существовало большое поселение тибетцев. Благодаря своей учености, тибетские ламы часто имеют репутацию врачей. Некоторые из них являются воплощенными ламами монгольских монастырей, другие – духовными наставниками высокопоставленных чиновников, оказывая на них значительное влияние. Многие ламы отказались от монашеской жизни, женились на монголках и занимаются торговлей в окрестностях Урги. Бывшие ламы, которых обычно называют тра-ло, или «возвратившими монашеские обеты», образуют целую касту. Остальную часть поселенцев составляют торговцы, ведущие товарообмен между Ургой, Пекином и Синином. Среди них были и преступники, бежавшие из Тибета и беспечно живущие на гостеприимной монгольской земле.

Для того, чтобы вести частную торговлю, богатые тибетские семьи пользуются услугами торговых агентов, доверяя им вести дела от своего имени. Так, известный тибетский государственный деятель, ныне покойный Лончен Шатра, имел такого агента в Урге. Этот человек нажил огромное состояние и считался одним из самых богатых купцов в тибетской колонии.

Во время гражданской войны в Монголии 1919-1922 гг. он лишился всего своего богатства, серьезно заболел и лишился рассудка. Я привык часто видеть его на улицах Урги, одетого в великолепный шелковый халат и большую меховую шапку Он скитался по базарам и, когда к нему обращались, повторял одну и ту же фразу: «Верните мне мои деньги». Удивительно, что он помнил имена всех виновников своего несчастья. Позднее я слышал, что этот разорившийся торговец пытался покончить жизнь самоубийством, используя в качестве оружия тибетскую саблю, и что доньеру пришлось поставить у его юрты охрану.

До начала гражданской войны 1919-1922 гг. Тибет вел интенсивную торговлю с Монголией, экспортируя в огромном количестве изображения святых, лхасские благовония, ксилографии религиозных книг, небольшие партии тибетских мехов, мантии для религиозных сановников и ценную пуру – высококачественную тибетскую хлопчатобумажную ткань. Монгольский экспорт состоял, в основном, из китайского шелка, импортных товаров, русской кожи, шкур, мехов и русской парчи. Нынешнее правительство Монголии установило слишком высокие таможенные пошлины на все предметы религиозного культа, что, практически, и привело к застою в торговых отношениях между Монголией и Тибетом. На протяжении последнего десятилетия дороги, связывающие Тибет с Монголией, были небезопасными для торговых караванов. В 1926-1927 гг. в монгольскую столицу из Тибета пришли только два каравана, доставив столь малую партию товара, что можно смело говорить о затухании тибето-монгольской торговли и о том, что торговые пути перестали быть артериями, по которым осуществляется товарообмен в Центральной Азии.

Китайские ремесленники, в большинстве своем плотники, или мучанги, строят в Урге дома, а тунчанги, или металлисты, заняты в промышленности. Важную прослойку китайских ремесленников в столице составляют сапожники, или, по-монгольски, гутулчи, которые шьют гутулчи, высокие монгольские сапоги с загнутыми носами, и торгуют высококачественными сапогами с орнаментом, ввозимыми из Калгана. За сапожниками идут скорняки, или элдурчи, которые выделывают шкуры, закупаемые у местных жителей. Зажиточные монголы носят зимой шелковые халаты с подкладкой из овчин китайской выделки. Те, кто победнее, предпочитают овчинные тулупы местного изготовления, которые намного тяжелее, но зато теплее и совершенно незаменимы во время зимних путешествий по Гоби. Китайские портные, или цай-фены, обслуживают, в основном, европейцев и своих соотечественников. Если монголы не отдают предпочтение китайской моде, то они носят национальную одежду, считая ее добротнее. Другая большая группа ремесленников состоит из ваятелей и серебряных дел мастеров, изготовляющих бронзовые и глиняные статуи святых для монастырей и личных алтарей, а также серебряные жертвенные чаши и культовые предметы. Однако их изделия больше напоминают грубые поделки, чем произведения искусства. Многие ремесленники приезжают из крупных мастерских Пекина или Долон-нора.

Кроме того, в Урге есть лавки, называемые на полу-тибетском, полукитайском языке ри-во дзе-ньга пу-цу (на тибетском «ри-бо рцзе-лнга»), где продаются изображения святых и предметы религиозного культа, изготовляемые в Долон-норе или в знаменитом монастыре Ву-тай Шань. Здесь можно увидеть позолоченные бронзовые фигурки Будды Сакьямуни, главных идамов, или номинальных божеств «желтой» секты, бодхисаттв Авалокитешвары, Манчжушри и Майтрейи, Тары и основателя «желтой» веры Дзон-капы. Многие из этих поделок сделаны очень грубо и не представляют художественной ценности. Изображения, изготавливаемые в художественных мастерских монастыря Ву-тай Шань, несколько лучше долон-норских.

Изредка в этих лавках встречаются раскрашенные статуэтки, большей частью выполненные по специальным заказам монгольскими художниками, или дзурачинами. Их качество во многом уступает работам художников из Кама или Дерге, чьи великолепные образцы искусства хранятся в богатых семьях. Краски на знаменах монгольских художников грубые, а рисунок – убогий.

Кроме святых изображений, в ри-во дзе-ньга пу-цу, или лавках, можно увидеть большое количество предметов для храмовых церемоний и одежду для лам, а также жертвенные светильники различных видов и размеров, бум-па, или вазы, павлиньи перья, дамару, или бубны для тантрийских обрядов, большие трубы, или дунг-чены, раковины, ароматические палочки из Тибета и Китая (особенно ценятся благовонные палочки из лхасского монастыря Сера) и толстые тюфяки, или олбоки, на которых обычно восседают ламы.

В некоторых магазинах имеются целые кипы книг, отпечатанных в монастыре Ву-тай Шань и в Пекине. Как правило, они напечатаны хорошим шрифтом на качественной бумаге. Тибетские печатные формы лучше в одном отношении: в них встречается меньше опечаток и ошибок. Это в основном молитвенники и наставления по отправлению религиозных обрядов. Очень редко там можно найти книги по церковной истории, или чо-юнг, а также трактаты по высшей метафизике. Единственная книга, которая часто встречается в лавках, – это «Лам-рим-чен-мо», принадлежащая Дже-рин-по-че Дзон-капа, изданная в Ву-тай Шане. Лхасское издание «Лам-рим» пользуется небольшим спросом из-за плохого качества печати в результате износа старых деревянных печатных форм; а современные шрифты воспринимаются с трудом.

Другое собрание книг относится к тому же типу – это «Чань-скья пандита сунь-бум», или подборка работ Чань-скья Хутукхту. Она отпечатана в Пекине и состоит из пяти толстых томов.

Очень бедно представлена литература рнам-тхар. В шести магазинах я нашел только один экземпляр Ра лоцзавы нам-тхары тибетского издания, который был оставлен в магазине проезжавшим тибетским ламой.

Широко представлены различные чо-га, или наставления по ведению богослужений, и ти-йиги (кхрид-йиги), или руководства для выполнения различных ритуалов, в которых содержатся поучения самых важных идамов, или титулованных божеств, таких как Дем-чог, Сунг-дю, Ямантака и Кье-дордже.

Почти полностью отсутствует литература по тантризму, за исключением небольших работ, содержащих суть четырех основных систем тантры.

Чисто историческая литература, содержащая различные чо-юнги или деб-тхеры, встречается нечасто. Как известно, большие и редкие издания приобретаются у лам, и всегда трудно убедить владельца расстаться с ними. Монастырские типографии в Урге действуют не слишком активно. При жизни четвертого воплощенного Богдо Гегена были изготовлены деревянные печатные шрифты для семидесяти двух томов тибетского Канджура, но после его смерти работа приостановилась, и не похоже на то, что ее возобновят.

Несколько хороших типографий обнаружено в забайкальских бурятских монастырях, где был издан ряд полезных трудов по метафизике и несколько оригинальных лексикографических работ в виде монголо-тибетских словарей. Подобные издания встречаются в Урге лишь изредка. Перед закрытием монголо-китайской границы книжные лавки получили новые партии книг из Пекина. В то время можно было найти бесценные китайские, монгольские, тибетские и манчуйские словари, а также монгольские переводы китайской литературы, такой, к примеру, как описание путешествий Сюань-цанга через Центральную Азию в далекую Индию в поисках знания и оригинальных буддийских текстов. Теперь это время прошло. Из-за высокой пошлины на ввоз предметов религиозного культа и книг количество их ежегодных поставок значительно сократилось, а редкие издания и ценные изделия из бронзы почти полностью исчезли с прилавков.

Во время моих путешествий по Центральной Азии и буддийским землям Монголии и Тибета я обнаружил любопытный факт: ламы часто предпочитают европейские издания буддийской литературы. Они говорят, что легче пользоваться тибетскими текстами, напечатанными государственным издательством в Калькутте или изданными в Петрограде, поскольку они не такие громоздкие и не такого плохого качества, как ксилографии их собственных стран. У многих монгольских и тибетских лам я обнаружил тома буддийских книг, изданных Российской Академией наук, – поразительный пример того, насколько европейская эрудиция и методы книгопечатания ценятся образованными людьми Тибета и Монголии.

В Урге издается ежедневная правительственная газета на монгольском языке, а недавно приступили к изданию учебников для высших школ, содержащих новейшие сведения по географии, истории и естественным наукам. Это стало возможно благодаря многосторонней деятельности доктора Т.З.Джамцарано, ученого секретаря Монгольского ученого совета, и г-на Бату-хана, занимавшего не так давно пост министра образования в Монгольском правительстве. Несмотря на ограниченные возможности типографии, изданные учебники хорошо оформлены и напечатаны.

В стране постоянно растет спрос на книги, из которых молодежь узнает об окружающем мире и о том месте, которое занимает их родина. Приятно отметить пробудившееся стремление к знанию у народа, который до недавнего времени грезил лишь о великих подвигах прошлого. Нация, стремящаяся соединить в себе бесстрашие наездников с искренним стремлением овладеть сокровищами знаний, имеет будущее.

За последние годы Монголия попыталась расширить образовательную систему в провинциях путем строительства там школ для девочек и мальчиков. В отчете правительства за 1927 г. говорится, что в настоящее время в Монголии около ста начальных школ, насчитывающих 2904 учащихся. Однако обширные территории Монголии, плохие пути сообщения и низкая плотность населения чрезвычайно затрудняют выполнение этой задачи. И лишь незначительное число школ имеют хорошую наполняемость и полностью укомплектованы квалифицированными кадрами.

Очень остро стоит проблема учителей, так как из монголов мало кто способен быть таковым, а из европейцев мало кто способен хорошо овладеть разговорной речью и понять местные обычаи, чтобы успешно осуществлять образовательную программу. Несмотря на то, что страна с трудом продвигается вперед, искренний интерес ко всему, что происходит в Америке и Европе несомненно принесет плоды. Несколько лет назад почти невозможно было заставить детей кочевников сидеть за партой и изучать географию и естественные науки. Учащиеся скучали на уроках и то и дело убегали в просторы родных степей. Не следует, однако, думать, что монголы непокорны и недисциплинированны. У кочевников сильно развито чувство дисциплины, и они с готовностью подчиняются своим старшим наставникам. При хороших отношениях они становятся внимательными учениками на уроках, а на военной службе – прекрасными солдатами. Плохая посещаемость школ объяснялась тем, что школьная жизнь не стала привлекательной для детей и не смогла пробудить их воображение.
 
МилаДата: Воскресенье, 22.03.2020, 22:05 | Сообщение # 15
Группа: Админ Общины
Сообщений: 10295
Статус: Offline
Систему высшего образования в стране представляет Аютин-сургал, Монгольский Национальный университет, выпускающий учителей и будущих государственных служащих. Его программа не очень обширна и в лучшем случае соответствует средней школе и двум годам колледжа. Ряд монгольских юношей и девушек посланы в Германию, Японию и Россию для изучения сельского хозяйства, инженерного и военного дел. Некоторые из них уже вернулись и занялись перестройкой жизни в Монголии на современной основе. Страна переживает переходный период. Кочевники тянутся из степей в город. Большие скопления юрт на окраинах города свидетельствуют о том, что административные и торговые центры все больше становятся средоточием хозяйственной и культурной деятельности страны. Монголия на другом уровне проходит ту же социальную ступень, которая заставила тысячи людей в Америке и Европе переехать в города, оставив родные очаги.

Высшая научная организация Монголии – Монгольский Комитет по науке. Его главная задача – собирать и записывать всю научную информацию о стране, касается ли она старых рунических памятиков или минеральных запасов. Комитет выдает разрешения иностранным экспедициям на проведение научных исследований, занимается топографией и изучением обширных монгольских территорий. Со временем комитет, несомненно, будет располагать ценными научными данными и коллекциями. Уже сейчас закладывается основание национального музея, значительную часть экспонатов которого составляют богатые частные коллекции покойного Богдо Гегена, конфискованные государством. Под руководством доктора Т.З. Джамцарано, видного ученого в области монгольской литературы и фольклора, комитет быстро осуществляет сбор материала для всестороннего изучения Монголии и ее народонаселения.

Величайшими сокровищами музея и библиотеки являются чудесные находки генерала П.К.Козлова в горах Ноин-ула и полный комплект Танджура на монгольском языке. Долгое время ученые сомневались в существовании такого издания. Китайские источники сообщают нам, что великий император Чьен-лонг приказал переводчикам и ученым перевести 225 томов Танджура на монгольский язык и подготовить печатные формы для его издания. Из тех же источников известно, что эта грандиозная работа началась в октябре 1740 г. и завершилась в декабре 1741 – поистине замечательное достижение, учитывая трудности в переводе с тибетского на монгольский язык. Полное собрание Танджура, являющееся теперь собственностью Научного комитета, было найдено на землях принца Нга-ванга в окрестностях Калгана, на юго-востоке Монголии.

Помимо двух больших коллекций священных буддийских писаний, комментариев и хорошего собрания монгольских рукописей и книг всех основных издательств ламаистской Азии, в библиотеке имеется хорошая подборка тибетских справочников. Большинство этих книг выпущено крупными издательствами Лабранга, Кумбума и Дерге. Здесь также представлены книги, изданные в Лхасе и Шигадзе, количество их продолжает непрерывно расти. Библиотека владеет ценными, богато иллюстрированными изданиями китайской литературы, переведенной на монгольский язык, но они не столь многочисленны, и, очевидно, число их будет увеличиваться.

Во время нашего пребывания в Урге, ученый хранитель отдела тибетской литературы лама Шакью работал над большим монгольским словарем. Лама является редким знатоком родного языка, сведущ в тибетском, хорошо разбирается в буддизме, и его труд, несомненно, окажет неоценимую помощь всем ученым-монголоведам.

Урга предоставляет уникальные возможности для изучающих тибетскую литературу, так как многие монастыри и даже частные владельцы имеют хорошие собрания тибетских книг, изданных, главным образом, в Дерге или Каме, подобранных тщательно и с глубоким пониманием. Монгольская столица более доступна, чем Тибет, и ее ученые всегда готовы помочь европейским коллегам в исследованиях. Я всегда испытывал истинное наслаждение и интеллектуальный подъем, беседуя с доктором Джамцарано, который, благодаря своим глубоким знаниям, обладает уникальным даром расшифровывать древнее сокровенное учение Монголии и Тибета.

Недавно Комитет по науке осуществил обширную программу исследований Внешней Монголии и ряда древних исторических памятников. Были продолжены раскопки тумули, или могильников, в горах Ноин-ула, где исследователи обнаружили ценные предметы, позволившие по-новому взглянуть на обнаруженный пласт культуры и облегчившие датировку находок генерала П.К.Козлова. Находки в Ноин-ула имеют много общего с древностями Забайкалья, открытыми русским археологом доктором Талько-Гринцевичем на самом восточном краю обширного пояса кочевой культуры, протянувшегося через Минусинск, Алтай (Котанда), Иссык-Куль и аральско-каспийские степи. В поросших лесом долинах Гуджирте, Судзукте и Цурумте, в горах Ноин-ула, к северу от Урги, находятся группы могильников кочевой знати. Большинство из них вскрыты искателями сокровищ, многие вещи похищены. Сейчас уже трудно установить, кому принадлежали эти захоронения: вождям Хюнг-ну или другим древнеазиатским племенам.

Среди находок П.К.Козлова выдающееся значение имеют несколько прекрасно сохранившихся кусков ткани, выполненной в скифо-сибирском стиле, первые из обнаруженных изделий такого рода. Искусство их изготовления носит очень сложный характер, в котором четко прослеживаются греческие, иранские, местные скифо-сибирские и китайские элементы. Кочевые племена Центральной Азии, постоянно перемещаясь с места на место, поддерживали широкие связи с народами разных культур. Найденная Козловым ткань очень напоминает шелк, обнаруженный сэром Аурелом Стейном в Лоу-лане в Таримском бассейне, и весьма точно датируется первым веком до н.э. На некоторых кусках ткани, найденных недавно, представлены фрагменты, аналогичные рисункам, относящимся к искусству средиземноморских стран. На одном из них, по мнению г-на Боровки, изображено священное дерево Месопотамии, помещенное между главными образами дерущихся животных. Другие рисунки по стилю напоминают китайское искусство периодов Чжоу и Хань. В некоторых фрагментах прослеживается чисто скифо-сибирский мотив, но в манере написания чувствуется сильное китайское влияние.

Вполне вероятно, что китайские художники изображали предметы кочевников в своем национальном стиле, как это делали греки для скифов Южной России и как все еще практикуют китайские фирмы, ведущие торговлю в Тибете и Монголии. Несмотря на сложный характер искусства кочевников, мы можем утверждать, что существовал общий источник, из которого черпали свое вдохновение художники Центральной Азии, где, как показывают современные исследования, и находится центр кочевой культуры. В следующей главе я рассмотрю вопрос о существовании «звериного стиля» в Тибете и среди кочевников Северного и Северо-Восточного Тибета.

Наибольший интерес в Урге представляют монастыри и другие религиозные сооружения. Они возвышаются над городом, и их сверкающие позолотой крыши добавляют ему внешний колорит. Самая старая религиозная постройка – Икхе-кюрен. Мы уже знаем, что это был центр, вокруг которого выросла современная Урга, и в течение многих десятилетий здесь находилась официальная резиденция Джецюна там-па Хутукхту. В настоящее время Икхе-кюрен разделен на двадцать девять аймаков, или монастырских школ. Кроме того, здесь расположено около семи храмов, посвященных определенным направлениям в изучении обряда богослужения. Одним из самых важных монастырских строений является тшок-чен (по-тибетски «тшог-чен»), или зал собраний монашеской общины. Согласно церковной традиции, строительство зала собраний было начато Ундур Гегеном, первым и самым знаменитым Гегеном Урги. Оно представляет собой квадратное здание, которое много раз расширяли за время его существования, чтобы приспособить к растущей общине монахов. Крыша храма украшена позолоченным ганджиром в виде бум-па, или вазы В каждом из четырех углов крыши установлены черно-белые знамена, или джал-цены (тиб. «ргьял-мтшаны»). У этих знамен длинная история Обычно их можно видеть на крышах храмов Монголии и Тибета и обнаружить в далеком прошлом у кочевых племен.

Внутри храма, у его северной стены, возвышается великолепный трон Хутукхту. По обеим сторонам находятся большие стеклянные шкафы с изображениями святых, среди которых выделяются фигурки Сакьямуни, последнего человеческого Будды, Дзон-капы, великого реформатора четырнадцатого века с двумя главными учениками Кхе-дуп-дже (тиб. «мКхас-груб-рдже») и Дже-тшап-дже (тиб. «рГьял-тшаб-рдже»), и изображение Ундур Гегена. Большинство статуэток вылеплено из глины и покрыто позолотой, а сверху на них наброшены дорогие шелковые одежды. Над стеклянными шкафами висит множество религиозных знамен, или танок, многие из которых расписаны монгольскими художниками, или дзурачинами. По качеству и композиции они во многом уступают росписям восточно-тибетской школы.

Крышу храма поддерживают сто восемь колонн. Это число соответсвует количеству томов Канджура и считается благоприятным. Между колоннами лежат низкие тюфяки, или шап-дены (тиб. «шабс-лданы»), на которых во время службы восседают ламы.

В храме есть огромная сокровищница, или санг, где хранится много предметов религиозного культа, относящихся ко времени Ундур Гегена. Возле монастыря построена высокая деревянная «платформа труб» (бурайин шата), с которой трубными звуками созываются ламы.

Изначально зал собраний был построен для духовенства, которое собирается лишь четыре раза в году:

1) Собрание по случаю Нового года;

2) Праздник Чёнкор-дуйчин;

3) Великий праздник Майдари в третьем и четвертом месяцах нового года;

4) Принесение жертв Богдо Гегену (дансик). Празднование последнего праздника было прекращено из-за отмены будущих инкарнаций Хутукхту.

Все важные собрания духовенства содержат впечатляющие обряды, во время которых перед глазами собравшихся происходят внушительные зрелища. Сначала появляются ламы в пурпурных и желтых одеждах, высоких шапках и ниспадающих монашеских мантиях. Они поднимаются на бура-йин шата и глубокими протяжными звуками длинных труб, или дун-ченов, созывают монахов. Тут же близлежащие переулки и улицы монастырского городка заполняются ламами в пурпурных одеяниях. Внушительная процессия из седовласых геше и габджу (тиб. «ка-бцу»), или священников, давших полный обет и соблюдающих десять заповедей, направляется к залу собраний. У входа в храм толпятся молодые гецулы, или новички, и послушники. Высшие ламы занимают места слева и справа перед троном Богдо Гегена, покрытого красной мантией, на которой лежит церемониальный головной убор первосвященника. Тшок-чин Гебко, или главный церемонимейстер, садится у входа в зал, а остальные священники усаживаются на низкие топчаны, расположенные рядами параллельно северной стене. Позади рядов, у самого входа, садятся ламы-музыканты с длинными трубами, гобоями и барабанами. Начинается служба: низкие голоса интонируют песнопение, периодически прерываемое глубокими звуками труб и резкими звенящими голосами гобоев. Ритмично звучат барабаны, и время от времени в сумраке зала раздается мучительное звучание цимбал. Глубоким низким голосам пожилых монахов вторят пронзительно высокие голоса послушников, ритмично покачивающихся при пении молитв. Это совсем не похоже на песнопения в тибетских монастырях и больше напоминает пение цайдамских монголов. Храмовая музыка, сохранившаяся с древних времен, возвращает назад в шаманское прошлое. В ней есть особое очарование, поэтому она и оказывает глубокое впечатление на посетителей.

Другой примечательный храм в кюрене – Да-чин-галба-йин-суме, основанный в 1739 г. во время царствования императора Чьен-лона. В 1892 г. монастырь сгорел, но потом был отстроен заново. Прежде здесь находились покои Богдо Гегена, здесь же его последователи – тибетские ламы – совершали богослужения. Последний Богдо Геген проводил большую часть своего времени в летнем дворце на берегу реки Толы. После его смерти храм утерял свое прежнее значение. Построен он в китайском стиле, его позолоченные крыши являются одной из достопримечательностей кюрена, зато интерьер не представляет никакого интереса.

К югу от храма находится большая открытая площадь, где покойный Богдо Геген принимал мандалы, или приношения, и благословлял верующих. Теперь в центре площади возвышается несколько триумфальных арок в китайском стиле, возведенных в 1883 г. в честь восьмого воплощения Джецюна там-па Хутукхту, о чем сообщают китайская надпись и ее монгольский перевод.

Барун Орго, или храм, посвященный Абатай-хану, предполагаемому основателю ламаистского буддизма в Монголии, когда-то играл важную роль, но после перенесения многих святых изображений в летний дворец Богдо Гегена быстро утратил свое значение.

Джде-йин-суме, посвященный тантрийскому культу (тиб. «ргьюд»), является еще одним важным храмом кюрена. Здесь проводятся мистические богослужения, в соответствии с четырьмя основными системами тантры.

Емчи-йин-сума, или храм врачей, предназначен для лам, изучающих медицину. Многие преподаватели, выпускники знаменитой медицинской школы в Чак-по-ри в Лхасе, регулярно читают здесь лекции о врачевании. Филиалом этого храма является известный Манла-йин-сума, или храм, посвященный исцеляющему Будде (тиб. «сМан-бла»). Этот образ Будды чрезвычайно популярен среди буддистов Монголии и Тибета. Его изображения, изделия из бронзы и раскрашенные свитки в большом количестве имеются в монастырях и личных часовнях.

Цурха-йин-суме, или храм астрологов, является важным образовательным заведением в монгольской столице. Он был построен в 1798 г. при жизни четвертого воплощенного Джецюна там-па Хутукхту. Храм содержится в большой святости, и посетителям вход в него запрещен. Чтобы осмотреть его внутреннее убранство и священные изображения, необходимо иметь специальное разрешение.

В храме служит особая группа лам, и для тех, кто хочет поступить в него, требуется специальная подготовка. Чтобы стать студентом или членом Храма Астрологов, каждому кандидату приходится сдавать несколько экзаменов по ламаистской астрономии и смежным дисциплинам. Здесь есть росписи и раскрашенные свитки с изображением мандалы, или мистической сферы влияния системы Калачакры, или «Колеса Времени». Для правильного понимания этой доктрины требуется совершенное знание кар-ци, или астрономии. Это мистическое учение было привезено в Тибет в XI веке великим Дипанкарой Шричжнаной, или Атишей, знаменитым учителем из индийского монастыря Викрамашила. Доктрина, которая, вероятно, появилась в Индии в конце X века, зародилась в королевстве Шамбала, расположенном на севере Тибета.

Центром учения Калачакры был монастырь Ташилунпо. Одна из монастырских школ, занимавшаяся изучением Калачакры, известна под названием Дун-хор-чжи дацан (тиб. «Дус-кхор-гджи гра-цан»), или Школа Калачакры. На протяжении долгого времени она оставалась главным центром, где специально отобранные ученики могли посвятить себя изучению глубоких трактатов доктрины. Книги Калачакры даются лишь ученикам, заслуживающим доверия, а все посторонние могут получить их только после специального разрешения Далай ламы или духовных правителей Тибета. Такие книги издаются редко, а печатные формы для них хранятся в больших монастырских типографиях. Если необходимое разрешение получено, то книга печатается бесплатно на бумаге заказчика.

Великим ламой Ташилунпо был во втором воплощении Риг-ден джам-пе дак-па (тиб. «Риг-лдан джам-пал граг-па»), один из правителей Шамбалы, который правит королевством в течение ста лет. В будущем воплощении Его Святейшество Таши лама родится как Ригден дже-по, будущий правитель Шамбалы, призванный победить приверженцев зла и установить царство Майтрейи, грядущего Будды. Учение Шамбалы – это сокровенное знание Монголии и Тибета, и Его Святейшество Таши лама является его главным мировым проповедником.

После смерти нынешнего Таши ламы в 1923 г. учение получило новый мощный импульс В Центральной Монголии и Буддийском Китае. Его Святейшество утвердил создание многочисленных школ по изучению Калачакры. Даже в далекой Бурятии наблюдается подобное явление. Многие монастыри организуют специальные школы Калачакры со специально подготовленным штатом лам-учителей. Шамбала является не только местом тайного буддийского учения, но и ведущим принципом грядущей кальпы, или космической эры. Говорят, что ученые настоятели монастырей и медитирующие ламы находятся в постоянной связи с их мистическим братством, которое управляет судьбами буддийского мира. Европейский ученый склонен преуменьшать значение слова «Шамбала» или относить многотомную литературу о ней или еще более обширные устные сказания к жанру фольклора или мифологии, но те, кто изучил буддизм по книгам и среди народа, знают, какую огромную силу оно имеет для буддистов высокогорной Азии. На протяжении всей истории это слово не только вдохновляло религиозные движения, но даже двигало армиями, военным кличем которых была Шамбала. Солдаты Сухе-Батора, освободившие Монголию от войск генерала Сю, сочинили песню-марш, которую и сейчас поют монгольские кавалеристы Песня начинается словами «Джанг-Шам-бал-ин-дайин», или «Война северной Шамбалы», и призывает монгольских воинов подняться на священную войну за освобождение своей страны от гнета врагов. «Пусть мы все умрем в этой войне, но мы родимся снова воинами Шамбалы Хана», – поется в этой песне.

В прошлом великие учителя буддизма Монголии и Тибета посвящали доктрине Калачакры и Шамбале целые тома. Среди них, прежде всего, выделяются имена Атиши и Бром-тона, Кхе-дуп-дже, третьего Таши ламы Пал-ден йе-ше (тиб: Пал-лдан йе-шес), и Джецюна Таранатхи.

В наши дни возрождается устное народное творчество, иногда в виде пророчеств, песен, нам-таров, или легенд, лам-игов, или напутствий. Многие барды поют балладу о будущей войне Шамбалы, которая покончит со злом. Не следует недооценивать значения этой разбуженной силы, таящейся в юртах кочевников и в многочисленных монастырях ламаистской Центральной Азии. Оставим свое мнение при себе до тех пор, пока не будет переведена и адекватно истолкована вся обширная литература о Калачакре, изучена устная традиция буддизма и найдены ее истоки. В следующем томе мне хотелось бы проследить развитие учения Калачакры и литературы о нем и подробно изучить его влияние на буддистов Центральной Азии.

Существует несколько иконографических изображений Шамбалы и Калачакры. Правитель Шамбалы, или Риг-ден Дже-по, обычно изображается сидящим на подушке на троне. Левой рукой опираясь на колено он поддерживает «Колесо Закона», правая рука находится в положении вара-мудра, или знака милосердия. Иногда он держит стебель лотоса, на котором покоятся книга и меч – символы принца Знания Манджушри. На некоторых древних картинах Владыка изображен в остроконечном шлеме и нагрудных доспехах, а на более поздних – в развевающейся мантии, украшенной богатым золотым орнаментом. У подножия трона сидят его родители, носящие имя Риг-ден Дже-по яб-юм, но порой вместо них изображаются Риг-ден пема карпо, первый проповедник учения Калачакры в Индии, и бодхисаттва Падмапани.

Иногда в нижнем углу картины можно увидеть изображение Атиши Шриджнана, проповедовавшего учение Калачакры в Тибете.

На некоторых рисунках внизу под троном Владыки, представлены эпизоды войны Шамбалы с Лалой дже-по, Князем Тьмы. Мы видим Правителя Шамбалы на вороном коне, поражающего короля лалосов. Большой интерес вызывают детали, дающие представление о военном снаряжении древних тибетских воинов: нагрудные доспехи, шлемы с маленькими флажками, тяжелые мечи, кремневые ружья, луки и стрелы и даже бамбуковые пушки на причудливых лафетах.

На других изображениях представлена мандала Шамбалы. Владыка изображен сидящим на фоне одной из дворцовых башен. Огромный дворец, построенный в китайско-тибетском стиле, окружен цепью высоких снежных гор, так как в «Шамбала-лам-йиг», или «Путеводителе Шамбалы», сказано, что королевство Шамбала находится в горном районе, со всех сторон защищенном высокими снежными хребтами.

В верхнем углу этих картин мы видим изображение Пал-дена йе-ше, или третьего Таши ламы, держащего в руках монашескую чашу, и одноголового идама Калачакры (тиб «дПал-дус-кйи кхор-ло яб-юм»). Очень часто идама изображают с четырьмя головами и двенадцатью или двадцатью четырьмя руками. Его тело всегда голубого цвета, а шакти, или юм, – темно-желтого, а иногда и красного. Если идам Калачакры представлен как бодхисаттва, то на нем одеяние бодхисаттвы, а в сложенных руках он держит «Колесо Закона», или Дхармачакру. В этом случае его тело имеет цвет желтой охры. В западной литературе часто ошибочно утверждается, что идам – бог Калачакры. На самом деле он символизирует мистическую силу этой системы и его никогда не следует обожествлять.

В Урге в храме астрологии обучающиеся ламы сначала совершенствуются в астрономии, а затем посвящаются в секреты Калачакры. Существует традиционный ряд предметов, в которые в определенной последовательности следует вводить учение Калачакры. За неимением возможности мы не будем рассматривать здесь данный вопрос, так как это потребует длительного описания тантрийских систем.

Самый лучший храм в кюрене посвящен Майтрейе. Огромная статуя грядущего Будды была сделана мастерами Китая в Долон-норе. Первый храм, приспособленный под статую, был построен при жизни пятого воплощенного Богдо Гегена, но вскоре разрушился, и к Таши ламе в Тибет была послана делегация, чтобы узнать о причине случившегося. Таши лама объяснил, что будущий Будда предпочитает для своего изображения храм в тибетском стиле. Говорят, что сам лама лично содействовал разработке генерального проекта нового храма.

Настоящий храм построен при жизни седьмого воплощенного Джецюна там-па Хутукхту. Это квадратное деревянное здание с куполом в центре крыши, увенчанной ганджирой, и с традиционными знаменами, или чжал-ценами, по углам. В центре храма возвышается огромная статуя Майтрейи высотой в пятьдесят футов. За ней у северной стены находятся пять больших фигур внимающих ему бодхисаттв. Остальные стены уставлены стеклянными шкафами с бронзовыми фигурками тысячи Татхагат.

Перед статуей Майтрейи находится алтарь с обычными жертвенными лампадами, восемью счастливыми знаками и большими горшками для благовоний. В центре алтаря размещена Самсарасакра, или Колесо Жизни. Массивные деревянные колонны, раскрашенные в яркие цвета, поддерживают галерею, на которой стоят полки, или кюн-ра, с двумя полными комплектами Канджура и Танджура. Снаружи храма находится множество барабанов, и паломники, обходя вокруг него, приводят их в движение.

Оставшаяся часть кюрена представляет собой группу построек, состоящую из деревянных лачуг и войлочных юрт монахов, огороженных деревянными палисадниками. Это город в городе, разместившийся в стороне от шумного и грязного Улан-Батора. В южной части кюрена находится большая площадь, на которой установлена открытая деревянная платформа, где монахи исполняют религиозные танцы. Я присутствовал здесь при исполнении монахами танца Черной шапки во время новогодних праздников. Площадь была заполнена нетерпеливой и растущей толпой зрителей. Ламы и миряне в шелковых одеждах ярко-желтого, голубого и пурпурного цвета, китайские торговцы в мрачно-черных платьях, европейцы, монгольские солдаты в форме цвета хаки и шлемах, отороченных мехом, смотрели на танец, исполняемый двадцатью ламами. На них были черные халаты с расшитыми зеленым шелком рукавами, а сверху надеты ру-джены (тиб. «рус-ргьйан»), или украшения из костей, на головах – специальные черные шапки, давшие название танцу.

Происхождение танца хорошо известно. Правитель Тибета Лангдарма, правивший страной в девятом веке, был верным приверженцем религии Бон. Он делал все возможное, чтобы уничтожить учение Будды: закрывал монастыри, убивал монахов. Знаменитый буддист, аскет Пал-дордже решил освободить страну от монарха-угнетателя и убить его. Для этого он поехал в Лхасу на лохматом белом пони, предварительно выкрасив его углем в черный цвет, а сам переоделся в бонского мага. В широких рукавах его одежды были спрятаны лук и стрела. В таком виде он прибыл к правителю и начал исполнять магический танец. Лангдарма очень заинтересовался танцем и подходил все ближе к танцующему ламе, который не упустил возможности и выстрелил в правителя отравленной стрелой. Смертельно раненный, он вскоре скончался. Лама-мститель вскочил в седло и скрылся из города. При переправе через реку уголь с его пони смылся, и он продолжал свой путь уже на белой лошади. Воинам, поскакавшим преследовать убийцу, сказали, что тот приехал в город на черном пони. Они пустились в погоню и вскоре настигли Пал-дордже на дороге, но вместо бонского мага, скачущего на черном коне, они обнаружили бедного ламу-буддиста на лохматой белой лошади. Они, конечно же, не заподозрили в нем убийцу и поспешили дальше, обыскивая окрестности. Такой была месть за притеснение буддизма, и это событие отразилось в танце Черной шапки, который каждый год исполняется повсюду в Тибете и Монголии во время празднования Нового года.

В северо-западной части Урги находится знаменитый монастырь Ганден – место изучения высшего буддизма. При въезде в город по кяхтинской дороге сразу бросается в глаза громадный квадратный квартал из маленьких деревянных лачуг и заборов, над которыми возвышается величественный храм, или лха-кханг Арьябалы, или Авалокитешвары. Снаружи, на северной и восточной окраинах монастыря, выстроились двадцать восемь белых ступ, защищающих подступы к обители. К центру монастыря, где находится величественный храм Бодхисаттвы Авалокитешвары, ведут узкие улочки, по обеим сторонам которых поднимаются серые деревянные заборы, скрывающие жилища монахов. Храм представляет собой громадное сооружение в китайско-монгольском стиле с высокими террасами, поднимающимися над основным зданием. Китайская крыша с выступающими углами увенчана позолоченной ганджирой в форме вазы, или бум-па. Постройка храма началась при жизни восьмого Богдо Гегена и завершилась в конце 1913 г. после монгольской революции.

Вход в храм украшен деревянными колоннами с богатой резьбой. Два ряда окон в тибетском стиле, с рамами, суживающимися кверху и более широкими у основания, пропускают достаточно света в просторное святилище, в центре которого стоит огромная бронзовая статуя Бодхисаттвы Авалокитешвары, Бога Милосердия. Вдоль стен выставлены стеклянные шкафы с тысячами бронзовых Будд, отлитых в Варшаве. В правом углу Храма стоят два трона, покрытые красными церемониальными покрывалами, на которых в рамках установлены фотографии последнего Богдо Гегена и его супруги Дара-Еке.

Около храма Авалокитешвары находятся гробницы Богдо Гегенов Урги. Здесь погребены пятый, седьмой и последний Богдо Гегены. Шестой захоронен в монастыре Дам-ба-Дордже (тиб: «Дам-па Дордже»). К востоку от храма расположен зал собраний, или чок-чин, деревянное здание квадратной формы, напоминающее огромную четырехугольную юрту. Здесь ежедневно совершаются богослужения, и проходя поблизости, в морозном воздухе можно услышать монашеские песнопения.

Настоящий монастырь Ганден был основан в 1809 г. при жизни шестого воплощенного Джецюна там-па Таранатхи. Главное значение монастыря заключается в том, что здесь находятся школы для изучения ца-нид, или абхидхармы, буддийской метафизики, и что здесь живут самые образованные монахи Урги.

Во время пребывания в Урге я часто бывал в монастыре и беседовал с ламами о сложных вопросах буддийского мировоззрения на окружающий мир – своего рода проекции внутреннего мира человека. Эти ученые ламы, обладатели высочайшей эрудиции в божественной рап-чам-па (по тибетски – раб-бьям-па) и лха-рам-па как правило живут в монгольских юртах во дворах монастыря вместе со своими учениками, которые ухаживают за ними. Войлочная юрта ламы обычно намного чище, а иногда и лучше обставлена, чем юрта мирянина равного достатка. Однажды мы посетили ученого лха-рам-па, или доктора богословия, хорошо известного в Урге за большие знания и проницательность. Нам очень хотелось увидеть его, так как мы слышали, что он питает глубокий и искренний интерес к западной науке и имеет здравую точку зрения на будущее буддийского учения.

Когда мы прибыли в храм Ганден, нас провели по узкому переулку к маленькой двери красного цвета с монгольским номером. За дверью был небольшой дворик, где разместились две монгольские юрты: белая юрта для лха-рам-па и обычная юрта из серого войлока для его прислуги и учеников. Молодой лама приподнял тяжелый ковер, используемый во многих юртах как занавес, когда деревянная дверь открыта. Лха-рам-па, мужчина лет шестидесяти, сидел на низком матраце перед невысоким столом, заваленным книгами и бумагами. Он поднялся со своего места, поприветствовал нас и предложил сесть на низкую кушетку, которая служила ему кроватью.

Обставлена юрта была просто, но в ней было чисто и уютно. Большая железная печка в центре комнаты давала много тепла. У северной стены находился алтарь со стеклянным шкафом, в котором было несколько маленьких фигурок святых и фотографий великих лам. Рядом с алтарем стояли стол и большой деревянный шкаф с библиотекой ламы. Сам лама был занят переводом с русского на тибетский язык учебника по алгебре для лам монастыря. Он рассказал нам о необходимости обновления буддизма в свете современной науки и улучшения общего образования лам. По его словам, в прошлые времена можно было встретить ученых лам, которые владели санскритом и в совершенстве знали буддийскую литературу чан-нйид. Сейчас такие люди редки, и большинство лам довольствуется заучиванием наизусть нескольких запрещенных молитвенников. Лха-рам-па прекрасно понимал, что до тех пор, пока не улучшится храмовое образование лам, религия будет быстро терять свое влияние. Больше всего служителей духовенства беспокоил вопрос о кхувараках, или послушниках. По старой традиции семилетних мальчиков родители отдавали в монастырь, чтобы они стали ламами. Семья, имеющая нескольких сыновей, должна была расстаться с одним из них. Воспитанные с детства на заповедях и традициях ламаизма, мальчики вырастали верными служителями церкви. Новое прогрессивное правительство Монголии недавно провозгласило закон, согласно которому в монастырь могут поступать только восемнадцатилетние юноши, и то лишь по собственному желанию. Это было тяжелым ударом для церкви, вмиг лишившим ее права набирать послушников среди населения. Наш лама, однако, был того мнения, что важнее качество, чем количество: пусть будет меньше лам, но они будут настоящие, образованные, воспитанные в заповедях своей религии. Ламы, будучи единственным интеллектуальным классом страны, должны идти в ногу со временем, участвовать в жизни народа и помогать в перестройке своей страны. Мне остается добавить, что взгляды этого образованного лха-рам-па разделяют и другие монахи Монголии и Тибета.

Другим колоритным храмом в Урге является Чё-джин лама-иин-суме. Он был построен в 1910 г. и служил резиденцией для брата Богдо Гегена, главного государственного оракула Монголии. («Чё-джин» – монгольское произношение тибетского слова «чос-скъен», что значит «оракул»).

Таковы главные монастыри и храмы Улан-Батора, или Урги. Кроме них, в городе имеются несколько гостиниц и филиалов монастырей, принадлежащих большим монашеским общинам, и маленькие часовни, обычно размещенные в войлочных юртах. Как правило, в них служат два или три ламы, одновременно приглядывая за находящейся в них собственностью. У тибетских поселенцев тоже есть зал для монашеских собраний, под который отведена юрта. Восьмого, пятнадцатого и тридцатого числа каждого месяца проводятся службы, в которых принимают участие все духовные лица колонии. В Урге постоянно проживают несколько великих тибетских лам. Некоторые из них являются приверженцами последнего Богдо Гегена, а другие, будучи последователями Таши ламы, бежали из Тибета в результате недавних гонений.

Самым известным монастырем в окрестностях монгольской столицы является Манджушри Кхит, или монашеское убежище Манджушри. Он стоит на южных склонах священной горы Богдо-ула и обращен в сторону пустыни Гоби, раскинувшейся к югу от горного массива. Этот монастырь, построенный в стиле тибетской архитектуры, известен строгой монашеской дисциплиной. Манджушри Кхит-ин ширету, или настоятель монастыря, славится ученостью и оказывает огромное влияние на светских чиновников и духовенство Урги.

Одним из наиважнейших событий в религиозной жизни столицы является процессия Майдари, которая проходит в третьем или четвертом месяце монгольского года. Это внушительное шествие охватывает весь город. Огромные толпы людей приходят посмотреть на несомое изображение грядущего Будды. О его приближении возвещают пристальные взгляды толпы, слабый, постоянно нарастающий звук труб и цимбал и множество голосов, поющих молитвы. Воздух насыщен пылью, и в ее желтоватой дымке движутся огромные паланкины с красочными зонтами над изображениями святых, некоторые из них несут монахи, другие везут лошади в богато украшенных попонах. Длинные трубы издают пронзительно громкие звуки, которым чистыми тонами вторят гобои и кларнеты.

То там, то здесь слышится одновременное звучание цимбал, заглушаемое дробью барабанов. По пыльной дороге раздается топот многотысячной толпы. За образом того, кто воплощает надежды буддийской Монголии, следуют величественные настоятели монастырей в головных уборах лам и пурпурных мантиях, молодые гецулы, или послушники в поношенных одеждах, чиновники и простолюдины. Некоторые из случайных прохожих падают ниц прямо в пыль перед проносимыми священными фигурами, другие бормочут молитвы и расталкивают соседей, чтобы оказаться поближе к ним. Это грандиозное шествие, проходящее в стране воплощающихся лам, многоликая толпа в ярких фантастических одеждах, служители духовенства, пурпурные одеяния которых резко контрастируют с мрачной униформой цвета хаки монгольских кавалеристов, охраняющих процессию, являются символами старой и новой Монголии.
 
МилаДата: Пятница, 10.04.2020, 20:33 | Сообщение # 16
Группа: Админ Общины
Сообщений: 10295
Статус: Offline
VIII

Подготовка к экспедиции


В начале марта 1927 г. для экспедиции начались хлопотные дни. Следовало обсудить маршрут будущего путешествия, нанять людей и караванных животных, а также частично обновить экспедиционное снаряжение, починить палатки и пополнить продовольственные запасы.

Центральная Азия еще не до конца была исследована нами, и мы искали поле деятельности для своей будущей художественной и научной работы. О посещении Китая не могло быть и речи, так как страна была охвачена жестокой межнациональной борьбой. Оставался Тибет – страна снегов, который в прошлые времена привлек блестящую плеяду людей, прославившихся в истории географических исследований нашей планеты. Члены правления Музея имени Рериха очень настаивали на посещении экспедицией Тибета с целью поиска письменных и изобразительных памятников буддизма, изучения его населения и создания полотен с видами страны, в которой до этого никогда не бывал ни один художник.

Сначала трудно было решить, в каком направлении нам следовало бы пересечь Тибет, чтобы выйти к окраине Южной Азии. Центральный Тибет с большими городскими монастырями был идеальным местом для изучения древностей. Большинство типографий находилось около Лхасы и Шигадзе, и мы надеялись заполучить в них значительное количество важных ксилографий и манускриптов. Мы решили отправиться в Центральный Тибет и уже там обдумать наш дальнейший маршрут. Из Центрального Тибета можно было либо продолжить путешествие по юго-восточной части страны в китайскую провинцию Юньнань, а оттуда во Французский Индокитай, либо, пройдя через самые труднопроходимые леса, пересеченные глубокими речными долинами, попасть в Британскую Бирму.

Другой возможный маршрут проходил по проторенному торговому пути Гянцзе – Чумби – Сикким. И наконец, оставалось несколько дорог через Юго-Западный Тибет, ведущих в Алмору и Симлу в Британских Гималаях.

С самого начала мы отказались от длительного и тяжелого маршрута в Ладак и от восточного маршрута через Чамдо и Ботан в Сы-чуань, как из-за трудностей, так и из-за того, что по ним уже прошло несколько европейских экспедиций.

В значительной мере все зависело от решения тибетских властей, и хотя они убеждали нас в своих благих намерениях и готовности оказывать помощь экспедиции, мы не были уверены в том, что на последнем этапе пути попадем из Тибета прямо в Индию, Южный Китай или во французские колонии. Обстановка в Центральной Азии и Китае была непредсказуемой, и поэтому нам оставалось лишь положиться на судьбу и продолжить путешествие, решая возникающие вопросы на ходу.

Чтобы обеспечить собственную безопасность при переходе через неприветливый Тибет, мы решили получить разрешение непосредственно от тибетских властей. Нам было известно, что экспедиции, намеревавшиеся штурмовать Эверест, получали паспорта от правительства Лхасы, позволяющие исследовать горы со стороны Тибета. Поэтому, чтобы не быть непрошеными гостями и посвятить в наши планы правительство страны, в ноябре 1926 г. мы обратились к тибетскому представителю в Урге. Этот чиновник, занимавший должность доньера, сообщил нам, что он охотно поможет нашей экспедиции, если получит разрешение от своего правительства. Тибетский караван, возглавляемый мелким тибетским чиновником, был готов к отправке в Лхасу. Вместе с ним тибетский представитель отправил подробное сообщение о нашей экспедиции. На имя Его Святейшества Далай ламы была отправлена петиция, с просьбой телеграфировать ответ через Калькутту и Пекин.

В феврале 1927 г тибетский представитель отправил через Пекин телеграфный запрос в Лхасу. Специальное официальное лицо из тибетского консульства было отправлено в Пекин, чтобы связаться оттуда по телеграфу с Лхасой и получить ответ. Он вернулся в конце марта с хорошими новостями о том, что лхасское правительство разрешило выдать паспорта экспедиции. Тибетский представитель быстро оформил наши документы на путешествие по Центральному Тибету, или Пё-нангу, написал специальное письмо пограничным властям и рекомендательное письмо к Его Святейшеству Далай ламе.

Тем временем другой тибетский торговый караван приготовился к отбытию из Урги. С ним мы отправили еще одно письмо, уведомляющее лхасские и пограничные власти о нашем прибытии. Трудно было получить верные сведения о дорогах, ведущих из Монголии в Тибет. Хорошо известный путь Урга – Гурбун – Сайханьские горы – Алашан, по которому прошли знаменитые путешественники Пржевальский и генерал Козлов во время своих памятных кампаний, был закрыт из-за политических разногласий. Оставался караванный маршрут через Юм-бейсе – Аньси, но он был мало кому известен, кроме нескольких тибетских торговцев и монгольских лам, которые совершили паломничество в Лхасу.

В течение многих дней мы старались собрать сведения о местностях, прилегающих к маршруту, возможных стоянках, водоснабжении в пустынных районах и транспортных средствах. Единственной экспедицией, прошедшей данным маршрутом, была экспедиция генерала П.К.Козлова в 1899-1901 гг., во время которой господин Казнаков, один из помощников Козлова, сделал съемку юго-западной части Гоби, выйдя из Сучоу в направлении к Монгольскому Алтаю. Горы на севере Аньси-чоу были тщательно исследованы Аурелом Стейном во время его Центральноазиатской экспедиции 1915 г. В целом юго-западная часть Гоби является одним им наименее изученных пустынных районов Монголии и Центральной Азии.

По имеющимся картам мы смогли получить очень смутное представление об этой местности. Кроме того, некоторые монгольские ламы и тибетские торговцы, которым доводилось останавливаться в Урге, и немного знавшие путь, по-разному называли одни и те же места, и поэтому совершенно невозможно было определить маршрут.

Единственными надежными ориентирами, которые удалось отметить на карте, были монастырь Юм-бейсе, оазис Шара-кхулусун, Аньси и Ших-пао-чьенг в горах Нань Шаня – конечной южной точки маршрута следования каравана.

Оставалась еще одна дорога, по которой в 1899 г. шел Потанин, имевшая много преимуществ. Она пролегала к западу от Гурбан-Сайханьского хребта и вела через пустыню Гоби к озеру Гашун-нор и реке Ецин-гол. Узкие полоски растительности по берегам реки могли служить пастбищем для караванных животных. Именно этим путем двигался в 1227 г. Чингисхан, готовясь к покорению тангутского государства Хси-хсиа. К сожалению, пограничная местность между Кансу и Центральной Монголией кишела разбойниками, из-за которых этот путь был неприемлем для большой экспедиции. Мы решили следовать маршрутом через Юм-бейсе.

Следующий важный вопрос касался перехода из Урги в Юм-бейсе. Мы намеревались использовать автомобили на этом отрезке пути. Из Урги в Юм-бейсе ведут несколько дорог, проходимых для автомашин, но о них ничего определенного не было известно в столице. Первая дорога из Урги вела через Дзайн-шаби-лама-йин Геген – Юм-бейсе и была почти непроходимой весной и летом из-за многочисленных рек, Орхона и рек верхнего бассейна Селенги, которые она пересекала на своем пути. Другой путь вел из Урги через Нга-Ван кюрен – монастырь Тукхумун Дуган – Удзен-Ван-Кара-нидун – Юм-бейсе и имел огромное преимущество в том, что позволял избежать труднопроходимых рек бассейна Селенги и пересекал Онгин-гол в его верхнем течении. Третий путь соединялся со вторым у монастыря Нга-Ванг кюрен и оттуда вел на юг, а потом на юго-запад, по направлению к озерам Цаган-нор и Орок-нор. Он проходил по твердой каменистой пустыне; сыпучие пески и топи встречались только в окрестностях озер Цаган-нор и Орок-нор.

Все вышеописанные дороги вели в Юм-бейсе. В наши намерения входило продолжить путешествие на автомобилях в южном направлении от Юм-бейсе. Мы знали об огромных трудностях, которые подстерегают мототранспорт в горах, и пытались найти другую дорогу, чтобы избежать суровых горных хребтов, опоясанных непроходимыми песчаными дюнами, к югу от Юм-бейсе.

С самого начала невозможно было сказать, сколько потребуется дней, чтобы достичь Юм-бейсе. По хорошей дороге мы могли бы ехать со скоростью шестьдесят миль в день, но по тяжелым пескам пришлось бы двигаться с предельной осторожностью. Знающие люди советовали нам выехать в начале апреля, до того, как оттают и станут мягкими пески пустыни. Нам не удалось получить вовремя новые автомобили из Пекина, и пришлось арендовать те, что были. Для того, чтобы обеспечить себя достаточным количеством бензина на время предполагаемого путешествия из Юм-бейсе в Аньси, мы наняли караван верблюдов, который выступил в путь 15 марта, захватив с собой топливо.

Другой причиной для ускорения нашего отъезда послужило то, что заканчивался верблюжий сезон. В случае, если бы нам не удалось продолжить путешествие на автомобилях далее Юм-бейсе, нам пришлось бы нанимать верблюдов. Если же мы задержимся в Урге, то прибудем в Юм-бейсе в мае и не сможем заполучить верблюжий караван. Караванный сезон начинается во второй половине августа и продолжается всю зиму до апреля или до мая. Он длится весь самый холодный период года. В результате этого появляется огромное количество обмороженных людей, с обезображенными лицами, ушами и конечностями. Однажды мне довелось увидеть большой караван, принадлежащий тибетцам и монголам, возвращающийся в середине зимы из Тибета. Людям пришлось покинуть Синин в сентябре и в течение четырех месяцев пробиваться через продуваемые бешеными ветрами пространства Гоби. Многие из них подхватили пневмонию и умерли за несколько переходов южнее Урги. Даже эти люди, закаленные мрачными условиями путешествия, не смогли выдержать испытания. Те, кто остался в живых, обморозили носы и щеки, а с лиц свисали длинные клочья почерневшей кожи. Жутко распухшие и почерневшие руки и ноги со зловонными ранами, в которых быстро развивалась гангрена, достаточно свидетельствовали об их страданиях. Несмотря на ужасное физическое состояние каравана, люди были бодрыми и даже считали, что путешествие прошло успешно, потому что каравану удалось пройти невредимым через кишащий разбойниками район к северу от Кансу. Так рассуждали эти торговцы, готовые противостоять почти всему, лишь бы их товар и караванные животные прибыли в сохранности. Должно быть такие переходы через пустыню имеют для них особую привлекательность, и они снова и снова храбро встречают опасности зимы в Гоби и проходят сотни миль, чтобы продать несколько кусков тибетской домотканой материи или ароматические палочки.

Это не была явная погоня за прибылью, поскольку монголо-тибетская торговля никогда не развивалась до крупных масштабов. Нам приходится искать объяснение в характере самой пустыни, которая оказывает странное, почти сверхъестественное влияние на каждого, кто хоть раз странствовал по ее просторам. Моряка всегда притягивает море, а у пустыни есть караванщики, которые снова и снова возвращаются к ее обширным незабываемым просторам и свободе.

В Урге, как и в любом другом большом торговом городе Центральной Азии, караванщики представляют особую касту людей, исполняющих роль портовых матросов. Среди караванщиков, к которым в наши дни примкнуло многочисленное братство водителей автомобилей, встречается уникальное собрание типов людей. Здесь есть русские, немцы, французы, монголы, китайцы, татары из Китайского Туркестана, киргизы и тибетцы – люди различных национальностей и различных социальных уровней, сыновья видных государственных деятелей, бывшие военные, торговцы и охотники, контрабандисты и бывшие преступники, которые ищут безопасности в свободных просторах пустыни. Вся эта разноцветная толпа людей, заполняющая постоялые дворы Урги, постоянно находится в поиске какой-либо работы. Руководителю экспедиции постоянно следует быть настороже, имея дело с людьми такого сорта. Они будут приходить к нему и заверять в своих наилучших намерениях, называть его отцом или братом, в зависимости от ситуации, и обещать быть послушными спутниками, готовыми к любой неожиданности. Я не сомневаюсь, что большинство этих людей обладает значительным личным мужеством, и многие были участниками кровавых дел, но для научной экспедиции, задачей которой является исследование, а не приключение или захват новых территорий, такие люди опасны и порой могут расстроить все предприятие

Когда мы набирали людей для нашего каравана и небольшую группу охраны, которая должна была защищать экспедицию во время ее прохождения через разбойничий район Центральной Азии, сотни людей – русские, эстонцы, монголы, китайцы и тибетцы – пришли к нам, чтобы предложить свои услуги. Кто-то распустил в городе и его окрестностях слух, что американской экспедиции требуется 900 человек. Они шли валом – безработные рабочие, сибирские казаки, бывшие монгольские солдаты и китайские кули. Все они уверяли нас, что им нечего терять, нечего оставлять, что жизни большинства из них полностью разбиты, и что они желают принять участие в научном приключении. Мы отослали назад большую часть наших посетителей и наняли лишь шестнадцать стойких монголов, чье прошлое и настоящее мы смогли установить у местных жителей. Было трудно найти подходящих людей среди тибетцев Урги, так как некоторые из них пожелали вернуться на родину. Казалось, что они предпочитают легкой жизни в Урге – жизнь в Лхасе.

Через месяц мы набрали достаточное количество людей рабочими лагеря, которые могли бы стать боевой силой в случае конфликта с бандами грабителей. Вскоре штаб-квартиры нашей экспедиции и два прилегающих к ним двора, находящиеся в Урге, были запружены толпой. Было поставлено несколько палаток, в которых расположились сопровождающие нас люди, устроены хранилища и размещены запасы. Во втором дворе стояли лошади нашего конвоя, привязанные веревками к кольям. Часовые расположились у входа, чтобы не пускать посторонних. С экспедиционной охраной ежедневно проводили военную подготовку. Их учили обращаться с огнестрельным оружием. Каждый должен был знать, как вести себя в случае боя на коне и без коня, как ухаживать за своим оружием и лошадью. Кроме того, он должен был знать обязанности часового, учился подавать сигнал и осуществлять разведку, чтобы противостоять любой опасности.

Многие мужчины в прошлом были охотниками. Все они умели метко стрелять и хорошо ездить верхом, что немаловажно в экспедиции, чтобы не повредить спины и сберечь животных. Кроме военной тренировки и упражнения в стрельбе, людей обучали ставить и снимать палатки. Все это они должны были уметь делать при необходимости быстро разбить лагерь после долгого и трудного дневного перехода.

В Урге к экспедиции присоединился Портнягин из Харбина, молодой человек, имеющий опыт в трудных путешествиях по монгольской пустыне Гоби, человек большого личного мужества.

Г-жу Рерих в путешествии сопровождали ее личные помощницы, две местные девочки-казачки, хорошо подготовленные к предстоящему трудному путешествию. Отличительной особенностью нашей экспедиции стало присутствие в ней трех женщин, которые переносили все тяготы путешествия наравне с мужчинами. У всех мужчин экспедиции они вызывали глубокое уважение своей замечательной стойкостью в самых изнуряющих условиях и в моменты физической опасности.

28 марта мы с радостью приветствовали наших американских сотрудников, г-на и г‑жу Лихтман, которые приехали в Ургу, привезя с собой провизию и снаряжение для экспедиции. К экспедиции также присоединился доктор Рябинин, наш старый друг, добровольно пожелавший сопровождать нас в качестве медицинского консультанта. Знания, которые он имел, будучи врачом и дантистом, делали его пребывание в экспедиции очень полезным. Г-н и г-жа Лихтман привезли с собой некоторое лагерное снаряжение и палатки, а кроме того, крайне необходимую зимнюю одежду и ящики с медикаментами, которые прислали г-н Л.Л.Хорш и г-н С.Н.Рерих. Новые палатки из Нью-Йорка, так называемого канадского образца, имели конусообразную форму, опирались только на один шест с двумя распорками, предназначенными для поддержания углов, и шитый квадратный пол. Эти палатки имели огромное преимущество в том, что были чрезвычайно легкими. Одну такую палатку можно было без труда нести на спине, а вьючная лошадь или мул могли везти сразу четыре. При разбивке лагеря такую палатку мог бы установить один человек. Они выдерживали штормовые ветра и бури тибетских нагорий и оказались очень ценным дополнением к нашему лагерному снаряжению. Прибытие ящиков с медикаментами избавило нас от большого беспокойства: в Урге было невозможно пополнить наши походные аптечки, и мы обрадовались, получив богатое подкрепление из Нью-Йорка.

Старые экспедиционные палатки нуждались в основательном ремонте для того, чтобы они могли выдержать повторный переход через пустыню. Все деревянные колья, пригодные для мягкой песчаной почвы, были заменены на железные, единственно подходящий материал для каменистой почвы пустыни. К тому же мы приобрели несколько китайских май-ханов, или палаток из голубой ткани, поддерживаемых двумя шестами и одной горизонтально расположенной перекладиной. У них была чудесная овальная форма, и они стояли прочно под ударами штормовых ветров. Главным образом, такие палатки использовали в караванах и были водоне-проницаемые, а их единственный недостаток был в том, что они пропускали холод. Мы не взяли с собой войлочные монгольские юрты, так как установка их деревянных каркасов отнимала много времени, и они становились чрезвычайно тяжелыми после дождя или снежного бурана. Во время нашей последующей вынужденной задержки на тибетском нагорий мы часто сожалели, что не имели ни одной зимней юрты. Починка старых палаток и укрепление новых заняли много времени, и прошел целый месяц, прежде чем все – колья, веревки, мешки для палаток и т.д. – было готово и имело нужное качество.

Также большого внимания требовало седельное снаряжение. Из Нью-Йорка мы получили два западных седла, два чудесных седла для степных лошадей Центральной Азии. Достать европейские седла в Урге было невозможно, а монгольский эскорт не умел ездить верхом в обычном английском седле. Нам пришлось покупать казацкие седла, которые продавали на рынке Урги Они были удобны и хорошо подходили для степных лошадей Крайне важно иметь хорошие седла для верховой езды и вьючных животных, чтобы не повредить спину и уберечь животных. Уздечки тоже должны быть тщательно подобраны. Уздечки с толстыми удилами бесполезны для степных или горных пони Центральной Азии. Для них идеальны казацкие удила. Центральноазиатская лошадь очень своенравна и имеет переменчивый характер, ей необходимы крепкие удила, чтобы она не понеслась – привычка, к которой склонно животное.

Зимняя одежда для членов экспедиции тоже вызывала много беспокойства. Урга не была идеальным местом, где можно было приобрести обмундирование. Мы были вынуждены купить китайские дубленые овчины и сшить из них теплые спальные мешки и шубы. К тому же, на рынке мы отыскали несколько сибирских меховых шуб из тяжелой овчины. Каждый член экспедиции был экипирован парой теплых сапог на меху, или ичигами, которые носят в основном в Монголии и Сибири.

Необходимо было также привести в порядок продовольственные запасы Все это потребовало очень много времени и энергии от европейского персонала экспедиции.

Наше пребывание в Урге быстро подходило к концу, и дата отъезда, намеченная на 15 апреля, была уже близко. 14 апреля ворота владений экспедиции широко распахнулись для въезжающих автомобилей.

 
МилаДата: Пятница, 17.04.2020, 21:36 | Сообщение # 17
Группа: Админ Общины
Сообщений: 10295
Статус: Offline
IX

Урга – Юм-Бейсе Кюрен


13 апреля 1927 г. вся экспедиция поднялась еще до рассвета. Мы собирались отправиться в путь пораньше, чтобы пройти максимально возможное расстояние. Первый этап маршрута пролегал по долине реки Толы и, по словам проводников, был сравнительно легок для груженных автомобилей. Три грузовика экспедиции были загружены днем ранее, и остались только два «доджа», предназначенные для людей и легкого багажа, который нужно было привязывать к бортам на время движения. К одиннадцати часам все было готово, и большие ворота штаб-квартиры экспедиции распахнулись. Друзья – и европейцы, и монголы – собрались проводить и пожелать удачи членам экспедиции. Монголы болтали с родственниками, ламы бормотали молитвы и развешивали церемониальные шарфы, или хатыки, на автомобилях. Наших тибетцев окружила толпа их соотечественников, прибывших повидать нас. Тибетский персонал экспедиции очень гордился винтовками и настаивал на поездке с приткнутыми к стволу штыками, украшенными хатыками. Члены экспедиции выглядели очень воинственно в меховой одежде цвета хаки, перетянутой ремнями. Все это являло собой весьма красочное зрелище, в котором перемешались европейские и азиатские элементы.

Неожиданный и неприятный сюрприз преподнес водитель грузовика. Он забыл возобновить монгольский паспорт и оформить разрешение на пересечение границы для автомобиля. За две недели до отъезда мы предупредили водителей: иметь все необходимые документы готовыми до 13 апреля. Только два дня назад я спрашивал их об этом, и все подтвердили наличие паспортов для себя и разрешений на пересечение границы для автомобилей. В целом ситуация складывалась очень неприятно, и нам пришлось отложить отъезд до вечера и отправиться за разрешением в транспортный департамент. Без него таможенные власти не позволили бы автомобилям экспедиции выехать из города. Не было никакой надежды на оформление документов в такое короткое время. Обычная процедура оформления занимала три-четыре дня. Но благодаря неутомимой помощи наших монгольских друзей и любезности монгольского министра финансов, документы были все-таки оформлены и получены. Около пяти часов вечера колонна экспедиционных автомобилей начала свой длинный путь через Западную Гоби. Некоторое время нас сопровождали друзья и сотрудники: г-н и г-жа Лихтман из Нью-Йорка, доктор

Джамсарано, секретарь Монгольского научного комитета, и другие друзья из Урги.
За мостом через реку Толу мы все вышли из автомобилей и послали последние прощания и пожелания цивилизованному миру и нашим американским друзьям, которые должны были возвратиться самолетом из Урги в Верхнеудинск.

«Привет всем Нью-Йоркским друзьям! Ждите новостей!» – были последние слова профессора Рериха, когда колонна экспедиции начала путь в западном направлении по долине реки Толы. Колонна тяжело загруженных грузовиков с людьми, восседавшими поверх грузов, напоминала огромное чудовище.
Первые пять миль дорога была хорошей, несмотря на мокрый снег, который сделал ее грязной и скользкой. На седьмой миле мы въехали в глубокий снег. Один из наших «доджей» глубоко завяз. Мы все пытались вытащить его, но без особого успеха. Задние колеса увязли слишком глубоко. Тем временем три грузовика, задержавшиеся ненадолго у моста через Толу и поехавшие окружной дорогой, оказались теперь немного впереди нас. Мы сделали несколько выстрелов, чтобы привлечь их внимание. Один из грузовиков остановился, и нам на помощь прибыли люди с лопатами и веревками. Объединенными усилиями «додж» был вытянут, и мы смогли продолжить поездку. Стемнело, мы едва различали дорогу перед собой. Около десяти часов вечера решили разбить лагерь на берегу реки под несколькими ивами. Это были последние деревья, которые мы видели во Внешней Монголии. Переход этого дня был короток, всего около двадцати миль, но нам всем было приятно оказаться снова на открытой местности и почувствовать перед собой пустыню.

После большой сутолоки в темноте все палатки были расставлены, и мы обрели заслуженный отдых после утомительного дня. Примерно в шести милях на дальнем берегу реки виднелись слабые огни Сангинской ветеринарной станции. К юго-востоку от нашего лагеря возвышался западный отрог горного массива Богдо-ула, а к юго-западу расстилалась слегка холмистая местность, где находилась долина Толы. Ночь была удивительно ясной, но очень холодной, термометр показывал около -25°С.
Мы свернули лагерь прекрасным солнечным утром. Окружающие горы резко выделялись на бледном фоне северного неба. Собирались сделать длинный переход. Местность представляла собой типичное ровное монгольское пастбище. Повсюду виднелись низкие гребни холмов, слегка покрытые травой. Долина реки Толы была шириной от трех до четырех миль. Местность спускалась к реке большим количеством плоских уступов. Дорога в целом была хорошей, т.к. земля была еще сильно проморожена. Но в нескольких местах наш путь проходил через одну или две узкие полосы песчаных дюн, в которых наши автомобили увязали. Но большей частью дорога была свободна от снега, который лежал только в узких боковых долинах и оврагах по сторонам. Людей на пути встречалось очень мало. Ни автомобили, ни караваны не нарушали тишины окружающей местности.

Вечером миновали пару монгольских юрт с несколькими отарами овец поблизости. Остановились на ночь на открытом плато, расположенном на берегу реки Толы. Расстояние, пройденное за день, составляло более шестидесяти двух миль. Ночь снова была холодной, термометр показывал -15° С, а пронизывающий северо-западный ветер делал холод еще крепче.

15 апреля мы снова начали движение очень рано в надежде достичь монастыря Нга-Ванг Церен кюрена, расположенного к северо-западу от изгиба реки Толы. Местность представляла собой тот же самый плоский ландшафт, что и днем ранее. Здесь и там монотонность плоских травянистых холмов нарушалась выветренными массами гранита и порфира. Путь был легок и так гладок и прям, что наши автомобили смогли развить большую скорость, особенно последние пятнадцать миль. Так мы ехали по Саин-Нойнской дороге, по которой следовала третья азиатская экспедиция Американского музея естественной истории в 1922-1923 гг. Геологию бассейна Толы изучали и описывали профессор Чарльз П.Беркли и доктор Фредерик К.Моррис, проведшие геологические исследования, и нет необ ходимости описывать его повторно, поскольку регион посещался многократно американскими и русскими учеными.

Мы были вынуждены разбить лагерь раньше, чем предполагали, возле маленького оврага, заполненного снегом. Несколько монгольских погонщиков верблюдов, которых мы встретили на пути, сообщили об отсутствии воды до Нга-Ванг Церен кюрена, поскольку река Тола протекала на значительном расстоянии от маршрута и была все еще замерзшей. Нам пришлось растопить снег, чтобы получить питьевую воду. Ночь была опять очень холодной – около -17° С. Обжигающий ветер, который начался вскоре после заката, к полуночи стих, и остальная часть ночи прошла спокойно.

16 апреля мы ехали по хорошей каменистой дороге часа два, прежде чем увидели дуган, или собор Нга-Ванг Церен кюрен, на противоположном берегу реки. Недалеко от монастыря мы ушли в сторону от долины реки и поехали через низкий гребень – самый большой отрог гор Долон-кара. Около полудня мы достигли монастыря Тукхумун Дугана, или Дуган-сума, расположенного к северу от соляного озера, называемого Ике Тукум-нор. Озеро занимало неглубокую впадину длиной около четырех миль и шириной около трех. Оно все еще было покрыто льдом, и значительные слои солевых пластов виднелись на берегах.

Монастырь известен ду-кхангом, или залом для собраний, построенным в тибетском стиле с очень хорошей деревянной резьбой. В зимние месяцы это место почти пустынно, но летом число обитателей превышает триста человек. В монастыре побывал генерал П.К.Козлов на пути к мертвому городу Кара-кхото во время своей знаменитой экспедиции 1907-1908 гг. Мы сделали только кратковременную остановку, чтобы осмотреть здания, и продолжили наш путь в Мише-Гун.

После двухчасовой езды по хорошей дороге, во время которой пересекли несколько мелких ручьев, мы достигли Мише-Гун кюрена, большого ламаистского монастыря с колонией русских торговцев, проживавших поблизости. Остановились около монастыря, чтобы позавтракать, и через час продолжили путь на юго-запад через холмистую местность. Сразу за монастырем находился низкий, но крутой перевал и это была единственная значительная трудность, с которой мы встретились, пытаясь провести по нему наши тяжело груженые автомобили. Мы проехали более двадцати пяти миль по однообразной дороге и остановились лагерем на южных берегах двух маленьких соляных озер, расположенных в неглубокой впадине, окруженной со всех сторон низкими холмами. Почва вокруг озер была очень засолена и во многих местах заболочена.

Дни становились все более теплыми, и мы заметили несколько сурков, которые закончили зимнюю спячку.

На следующий день мы снова бросили вызов нагорной пустыне, незаметно повышающейся к юго-западу, где пролегала горная страна Хангай. Холодный пронизывающий западный ветер покрывал волдырями наши лица и продувал тяжелую меховую одежду. Почва была каменистой и твердой, и автомобили хорошо шли в колонне. Мы пересекли ряд волнистых холмов, среди которых возвышались одинокие выветренные скалы и плоско обрубленные утесы. В одной из долин, находящейся между двумя низкими грядами, с нашего первого автомобиля, в котором я ехал, заметили странный продолговатый предмет, обернутый в тряпки и лежащий на дороге. Я вышел из машины и обнаружил труп маленького ребенка, обернутый в ветхое тряпье и частично объеденный волками. Кочевые монголы бросают тела умерших детей возле дорог, чтобы проезжающие путешественники могли помолиться за их души. На двенадцатой миле мы проехали мимо огромной каменной человеческой фигуры – одной из тех, которые изобилуют на степных просторах Северной Монголии и Джунгарии к северу от гор Тянь Шаня. Эти фигуры, вероятно, представляли собой надгробные памятники вождям, которые, как правило, изображены держащими в руке чашу с горящим огнем – символ, возможно, связанный с древним культом огня у монголов.

Местная легенда о каменном изваянии гласила, что в древние времена здесь жил могущественный предводитель разбойников, который наводил ужас на окружающих, разорял стоянки кочевников и угонял их стада. Став старым и слабым, он дал обет сделать хорошее для соотечественников. Когда он умер, его дух был найден воплощенным в каменное изваяние. В настоящее время статуя считается обликом местного божества – духа-охранителя рогатого скота и людей. Местные кочевники и редкие путешественники, кому случается идти этим путем, делают возлияния масла и возложения цветной ткани. Эту историю рассказал тибетский проводник, который провел много лет в этой области, собирая монгольские подношения, причитавшиеся Его Святейшеству Далай ламе, после того, как его резиденцией стала Урга в 1904 г.

В нескольких милях от каменного изваяния мы встретили маленький верблюжий караван, который шел от Улясутая в Ургу южным маршрутом. Мы очень хотели узнать о нашем караване с горючим для автомобилей, который вышел из Урги месяцем раньше, но погонщики верблюдов не знали о нем. Очевидно, начальник каравана выбрал другой маршрут или следовал северным путем через монастырь Эрдени Дзу.

Поздно вечером мы достигли северных отрогов Онгин-гола. На подходах к переправе через реку наш путь пересек обширную твердую каменистую равнину. Неподалеку от переправы стояли три монгольские юрты, жители которых пришли к нам на помощь. Три наших грузовика остались позади из-за повреждений колес, и мы решили пересечь реку в легковых «доджах» и подождать остальную колонну на другом берегу. Река протекала по широкой однообразной долине и имела несколько русел. Дно, покрытое гравием, в основном было твердым. Только мой автомобиль заехал на песчаную полосу, и его пришлось вытаскивать.

Грузовики до самой ночи не смогли добраться до реки. В полной темноте мы могли видеть только свет их фар, быстро приближающийся по широкой каменистой равнине. Грузовики не смогли пересечь реку тем же вечером, и им пришлось стать лагерем на другом берегу. Мы остались без палаток и продовольствия – неприятная ситуация, если учитывать ночной холод и возможность снегопада или бури. Наконец решили нанять лошадей у местных монголов, чтобы переправить необходимые палатки, постели и ресурсы. После некоторых переговоров и обсуждений относительно цен восемь оседланных лошадей были приведены в лагерь, и мы поехали к реке. Было совсем нелегко заставить животных войти в холодную воду. Они храпели и вставали на дыбы. После многих усилий и криков мы переправились и загрузили лошадей палатками и ящиками с продовольствием. Некоторые из нас прикрепили легкие вещи к седлам. Лошади вырывались и мчались прочь со своими всадниками. Один из водителей был серьезно испуган, стараясь удержаться в седле. Мой конь отчаянно лягался, когда я привязывал мешок с палаткой к седлу.
Поздно ночью лагерь был развернут, и каждый смог разместиться в своей палатке. Ночь была ясной, ветер угнал прочь облака, и они нависли над цепью гор на юго-западе.

Следующее утро потратили на переправу трех грузовиков. Два из них переправились через реку без каких бы то ни было проблем, но третий завяз в песке, и пришлось организовывать лошадей, чтобы его вытащить. Около полудня вся колонна экспедиции собралась на западном берегу реки. Мы решили затратить время на краткое посещение Удзен-Ван и нанять монгольского проводника, который знал бы маршрут к Юм-бейсе кюрену. Водители, знавшие довольно хорошо путь до Онгин-гола, не знали ничего об остальном пути до Юм-бейсе. Часовая поездка привела нас к Удзен-Вану, где располагались большой ламаистский монастырь, местный ямень, или административный центр, и несколько русских торговых учреждений, включая местное отделение Монгольского центрального кооператива. В то время как некоторые из нас искали хорошего и надежного проводника, большая толпа одетых в красное лам, монгольских чиновников и мирян собралась вокруг автомобилей. Они пытались разузнать о нашем пути и намерениях. Через некоторое время проводник был найден. Это был морщинистый старик лет шестидесяти, носивший меховую шапку ламы и выцветшие желтые лохмотья, которые служили ему верхней одеждой. Нам сообщили, что он был опытным проводником и знал местность хорошо.

После кратковременного пребывания в Удзен-Ване мы продолжили свой путь через каменистую равнину в южном направлении. После двухчасовой езды поднялись на крутой песчаный холм. Нашим людям пришлось помогать тяжело груженым грузовикам, и много времени было потрачено, прежде чем все три машины благополучно преодолели перевал. Спуск был пологим и вел к широкой открытой равнине, покрытой гравием. Мы остановились на ночь лагерем на этой равнине примерно в тридцати милях к юго-западу от Удзен-Вана и недалеко от главного русла Онгин-гола. К счастью, вечер и ночь были безветренными, иначе было бы трудно сохранить палатки на открытом пространстве.

В течение дня мы заметили первого серого гуся (Anser anser) и несколько турпанов (Casarca casarca). Ночью к лагерю подошли волки, которые выли в его окрестностях до рассвета.

После пересечения Онгин-гола, который занимает небольшую часть широкой долины, мы снова въехали в холмистый район – местность, сильно пересеченную и трудную для автомобилей. Удивительно, как «доджи» шли на частых подъемах и крутых поворотах, иногда по самому краю обрыва. Мы были теперь на юго-восточных холмах Хангайской цепи – большого горного массива Монголии, – которая находится между озерным краем Северо-Западной Монголии и бассейном реки Толы. Центральная масса Хангайского нагорья находится недалеко от города Улясутай и известна под названием Тарбагатай. Самый высокий пик, Очир-Ван, поднимается на высоту около 12000 футов.

Некоторые из наиболее важных рек Монголии подобно Орхону берут начало в Хангайских горах. Эти горы изобилуют остывшими вулканами. Южные склоны всех монгольских гор, как правило, крутые и скалистые, часто выветрены и несут следы сильной эрозии, произведенной климатическими условиями и ветрами пустынь, находящихся к югу от них. Северные склоны часто покрыты травой и кое-где лесом.
После переправы через Татсагол, незначительный приток в верховьях, мы продолжили путь вдоль южного основания перевала Атса-ула. Недалеко от старого разрушенного каменного китайского барака, который использовался как склад китайской торговой компании, один из автомобилей сломался, и мы должны были отстать, чтобы починить его.

В то время как водитель был занят автомобилем, я обошел вокруг и обнаружил большое количество древних курганов и могильников: восемнадцать больших и шесть меньших. Все они имели каменные пирамиды на вершинах и были окружены концентрическими окружностями из каменных плит. Это, вероятно, были могильники, описанные профессором Позднеевым в его работе «Монголия и монголы», хотя точное географическое положение их и не было обозначено. Судя по внешнему виду, происхождение их было аналогичным происхождению таких же курганов на горах Ноин-ула, которые исследованы экспедицией Козлова.

После двухчасовой задержки мы возобновили наш путь и нашли экспедицию, ставшую лагерем в узкой горной долине на берегах крошечной речки. Недалеко от нашего лагеря проходил большой караванный путь Саир-усу – Улясутай.

20 апреля был трудный день для автомобилей и персонала экспедиции. Единственным реальным путем была слабая верблюжья тропа. Многочисленные песчаные лощины сделали поездку очень мучительной. Автомобили часто застревали, и приходилось их вытаскивать, помещая под колеса деревянные доски или большие полотнища брезента, подшитого войлоком, которые были захвачены из Урги для этой цели. После вытаскивания одного автомобиля мы все должны были идти и вытягивать другой, и это длилось до тех пор, пока все не измотались до крайности. Тогда решили установить лагерь. Портнягин и я, сопровождаемый одним из водителей, вышли на поиск более хорошей дороги. Мы не брали нашего проводника, которого теперь использовали очень мало, убедившись, что он знает только тропы, часто непригодные для автомобилей. Мы поднимались на несколько вершин из песчаника в поисках маршрута, но совершенно напрасно. Насколько глаз мог видеть, повсюду простирались все те же бесплодные и холмистые пространства, пересеченные высохшими руслами рек, полными гравия, с песчаными берегами и глубокими и узкими горными долинами, блокированными огромными скоплениями камней. Нам пришлось возвратиться и отложить поиск до следующего дня.

Следующий переход был труден и мучителен. Мы прокладывали путь по бесплодной равнине, пересеченной песчаными грядами и каньонами, сформированными потоками, которые когда-то текли с гор на север. Вскоре после того, как мы оставили наш лагерь, мы встретили первый караван, идущий прямо из Тибета Он принадлежал богатому лхасскому купцу Кушо Кудурпа, одному из тех «государственных торговцев», который торговал от имени Его Святейшества Далай ламы. Его сопровождали несколько слуг-тибетцев. Он направлялся в Ургу и Пекин покупать шелка, парчу и другие изделия. Люди каравана сообщили о больших бандах разбойников в пустыне Гоби, к северу от Аньси чоу. Среди погонщиков каравана мы увидели двух монголов-курлуков из Северного Цайдама – старика и молодого человека двадцати лет. По какой-то причине они решили оставить свою родную страну и идти в Ургу. Мы наблюдали их странные костюмы и живописные рубашки с отвернутыми воротниками, отороченными мехом выдры. Люди носили острые шапки и широкие кожаные штаны. Они осматривали автомобили, которые видели впервые в жизни, но сомневались, будем ли мы способны достигнуть Юм-бейсе, так как нам приходилось использовать те маршруты, которые никогда раньше не использовались автомобилями или любой другой колесной техникой.

На нашем пути мы миновали большое монгольское стойбище, когда они устанавливали свой лагерь. Несколько юрт были уже поставлены, другие прибывали на верблюдах. Мы видели длинные вереницы верблюдов, проходящих через долину. Некоторые из них были закрыты навесами, под которыми сидели женщины и дети. Большая толпа наблюдала за нами в то время, как автомобили пересекали маленький ручей с грязным дном.

 
МилаДата: Пятница, 17.04.2020, 21:37 | Сообщение # 18
Группа: Админ Общины
Сообщений: 10295
Статус: Offline

Заметное различие существует между типом монголов северной степной и травянистой Монголии и кочевниками, обитающими в Гоби, на юге Хангайских гор и на севере Монголии или в Алтайской пустыне. Северный кхалка-монгол более силен, лучше сложен и в общем лучше одет, он любит яркие цветные шелка и ткани. Кочевники бесплодных пространств вокруг Алтайской Гоби физически хуже развиты и меньше ростом, словно неблагоприятные условия жизни в пустыне повлияли на их физическое строение. Толпа, которая окружила автомобили, была плохо одета: некоторые носили старое тряпье, другие – грязные шубы из овчины, надетые на голое тело. Их длинные нечесаные черные волосы придавали компании дикий вид. В целом толпа больше напоминала хорпов северного Тибета, чем прекрасно выглядевших северных халков.

21 апреля мы собрали лагерь рано, чтобы поискать дорогу через сложную горную систему и переправиться через грязный Тоингол. Большинство из нас должны были идти пешком, чтобы помочь автомобилям. На значительном протяжении песчаных равнин автомобили приходилось толкать и тянуть, подкладывая доски и брезент под колеса. Это чудо, что они покрыли этот трудный путь и выдержали столь серьезное испытание. Около одиннадцати часов утра мы достигли Тоингола, – реки, трудной для переправы из-за илистого и грязного дна. Нам пришлось остановиться и искать подходящее место. После длительного поиска такое место было найдено, но берег реки в этом месте был слишком крут. Мы срезали его лопатами. После трех часов трудной работы все пять автомобилей благополучно переправились через реку.

За рекой снова столкнулись с очень тяжелым препятствием. Преодолев около десяти миль, мы оказались среди непроходимых песчаных холмов и должны были повернуть на юг в поисках пути. Монгольский проводник спорил с нашим тибетцем, который считал, что надо следовать верблюжьей тропой, пролегающей южнее направления, выбранного нами. Было очень трудно, почти невозможно вернуться на прежнее место, и поэтому мы решили следовать сухим руслом реки, по которому, возможно, сможем пересечь бесплодную горную гряду. Продвижение очень измучило. Каждые десять минут один из автомобилей увязал в песке, и приходилось тратить значительное время, чтобы извлечь его.

Около пяти часов мы решили остановиться на ночь на ровном и плоском пространстве, примыкающем к сухому руслу реки. Была организована разведка этого русла на возможность дальнейшего продвижения. После часового отсутствия люди возвратились с сообщением, что путь тяжел, с большим скоплением завалов, но что пройти можно по отходящей в сторону долине. Мы решили попробовать путь, предложенный разведчиками. Местность вокруг была абсолютно бесплодна. Скудные кусты саксаула (Haloxylon ammodendri) и хармика (Nitraria scholeri), типичные для Гоби растения, росли на берегах маленькой речки, которая когда-то впадала в большую речку, а теперь пересохла.

На следующий день мы снова поднялись очень рано и начали движение, руководствуясь указаниями нашего монгольского проводника, западнее сухого русла реки. После часа тяжелого пути мы свернули в боковую долину, поднялись на низкий горный отрог, который показался нам подходящим перевалом через гряду, перегораживающую наш путь. Мы надеялись, что, переправившись через нее, сможем найти путь в обширную щебнистую равнину, которая пролегала южнее. Наши ожидания были тщетны, за перевалом мы обнаружили ту же самую пересеченную горную местность с крутыми песчаными холмами со скудными вкраплениями гранита. Единственным доступным выходом была узкая горная долина, ведущая на запад. Мы двигались по ней около пяти миль, пока не оказались в маленькой круглой долине, защищенной со всех сторон горами. Было очевидно, что для дальнейшего продвижения вперед никакой реальной дороги нет. Монгольский проводник продолжал настаивать, что мы должны пересечь горы юго-западнее долины.

Это было легче сказать, чем сделать, так как большая часть склонов гор, обращенных к долине, была крута и обрывиста. Мы не видели возможности преодолеть крутой подъем. Вместе с водителем мы взобрались на один из близлежащих холмов, с которого могли бы легко сориентироваться. Нашли тяжелый, но возможный путь на самом краю узкого ущелья, и водитель счел, что мы могли бы рискнуть пройти этим проходом. С этим решением мы спустились и повели автомобили по крутому склону холма и трудной дороге, пролегавшей по краю перевала. Продвигались очень осторожно, одного неверного движения водителя было достаточно, чтобы отправить автомобиль вниз, в ущелье. После того как легкие автомобили были проведены, тяжелые грузовики поднимались с помощью людей. Песок и камни катились вниз, когда грузовики поднимались на гору; люди тянули их спереди и толкали сзади, и все испытали огромное облегчение, когда все автомобили благополучно достигли вершины. Перед нами расстилалась песчаная равнина со слабыми вкраплениями скалистых гор, которая уходила далеко на юго-запад. Чтобы достигнуть этой равнины, мы должны были пересечь несколько следующих друг за другом оврагов, заполненных песком, в которых автомобили застревали не один раз. Горный перевал, с которого мы спускались, вдавался далеко на юг, в песчаную равнину, расстелившую ответвления на значительные расстояния.

Мы решили развернуть лагерь на площадке около ущелья. Ночь была очень теплой – первая теплая ночь с тех пор, как мы оставили Ургу. Ранним утром снова начали движение на запад, подъемы и спуски в многочисленные ущелья и отроги, которые пересекали южную сторону гор. Некоторые из ущелий были очень трудны для пересечения, но монгольский проводник из Удзен-Вана настаивал, чтобы мы продолжали поездку именно в западном направлении.

Около трех часов пополудни мы успешно пересекли низкий песчаный гребень к юго-западу, и перед нами открылась панорама обширной щебнистой равнины с небольшими вкраплениями скалистых гор далее к югу. Водители ничего не знали о маршруте, а из существующих карт мы смогли получить только общее направление на Юм-бейсе кюрен.

Мы все сошлись во мнении, что наш монгольский проводник – большая неудача и что старик ведет нас в неверном направлении. Поэтому я стал расспрашивать нашего тибетца, который знал верблюжьи тропы хорошо; он считал, что наш маршрут должен пройти к югу через щебнистую равнину После длительной дискуссии монгольский проводник признался, что он вел нас в направлении почтовой станции Юм-бейсе кюрен. И мы решили следовать указаниям нашего тибетца и пересечь равнину в южном направлении. Мы пытались получить некоторую информацию от монгольских женщин, которые жили в юрте, укрывшейся в одном из наиболее глубоких каньонов. Их мужья были далеко, а женщины не знали ничего о маршруте. Нам пришлось полагаться на знания нашего тибетца.

Мы начали движение каравана около пяти часов вечера и направились через равнину по хорошему прочному грунту. Очень приятно быть способными снова двигаться быстро после всех мытарств предыдущих дней. Мы впервые заметили большие стада диких куланов, около двух сотен в каждом (Equus hemionus). Животные долго стояли неподвижно, наблюдая за нашим продвижением, и вдруг бросились с дикой скоростью нам наперерез. Мы последовали за одним из животных на автомобиле и удивлялись, видя скорость, которую оно развивало.

После часового движения пересекли большую проезжую дорогу Коко-Хото-Кучэн, отличающуюся, как и все китайские дороги, глубокими следами колес, оставляемыми тяжело груженными китайскими повозками.

Становилось темно, и только отблеск заката слабо освещал дорогу. Мы решили стать лагерем на ночь на берегу маленького озера Боро-нор, расположенного в неглубокой низине. Оно было почти высушено, но, по словам местных монголов, обретало большие размеры каждое лето после дождей. На берегах мы обнаружили большое количество морских чаек (Chroicocphalus ridibundus), серых гусей (Anser anser) и турпанов (Casarca casarca). Поздно вечером к озеру приходило большое стадо куланов, или диких ослов.
Мы вышли в путь на следующий день с целью достичь Юм-бейсе кюрена. Дорога снова повернула к горам, и мы оказались на тяжелом пути, ведущем на юг и пролегающем по сухому руслу реки. Острые камни, большие скопления гравия и глубокие песчаные наносы сделали продвижение очень медленным Некоторые из автомобилей увязали, и людям приходилось их вытягивать. Это было энергичное упражнение, и многие из нас значительно потеряли в весе После двенадцати дней вытягиваний мы могли считать себя специалистами в такой работе, и действительно, теперь нам требовалось значительно меньше времени, чтобы извлечь автомобиль, чем в начале нашей поездки из Урги. Неприятное происшествие произошло с моим автомобилем, который внезапно загорелся. Ситуация была серьезной, так как на нем было размещено наибольшее количество нашей нефти, запасов бензина и несколько саквояжей с боеприпасами. Мы лихорадочно работали и успели взять огонь под контроль прежде, чем он приблизился к запасам бензина. Мне пришлось пожертвовать водой из фляги, чтобы остановить пожар, охвативший полмашины Убытки были незначительными, и мы были способны возобновить поездку.
Последняя часть пути к Юм-бейсе была чрезвычайно трудной для автомобилей.

Эта горная местность сильно пересечена, и сухие русла рек представляли большие препятствия для колесных транспортных средств. Когда мы достигли вершины крутого хребта, внезапно открылся далеко раскинувшийся Юм-бейсе кюрен, расположенный в глубокой долине, окруженной со всех сторон холмами, защищающими монастырь от сильных ветров, дующих в течение зимних и весенних месяцев. Он представлял собой группу белых домов, в центре которой возвышались два ду-кханга, или зала собраний. Огромная толпа одетых в красное лам, услышавших звук автомобильных гудков, выбежала из монастыря и окружила машины. Возле монастыря мы не нашли подходящего места для установки лагеря, и нам посоветовали установить лагерь за монастырем в местечке, носящем местное название Цаган Тологой – «Белая Голова» – по имени горы западнее монастыря. Место, выбранное для лагеря, было на берегу крошечной речки Цаган Тологой-усу. С северо-запада и запада наш лагерь был хорошо защищен горами Цаган Обо. На восток и на юг от этого места открывалась обширная панорама Гоби.

Нам пришлось провести несколько дней в Юм-бейсе, чтобы подготовиться к более далекой поездке через юго-западную Гоби к Аньси чоу. Наш верблюжий караван с запасом бензина достиг Юм-бейсе в тот же день, что и мы. Они проследовали северным маршрутом, проходящим через Эрдени-дзу и монастырь Лама-йин Геген и потратили несколько дней, чтобы попасти верблюдов около Лама-йин Гегена. Это объяснило задержку. Местные жители считали, что будет трудно, почти невозможно для нас продолжать поездку на автомобилях на юг от Юм-бейсе. Согласно их мнению путь был почти непроходим, и все прежние попытки пересечь пустыню Гоби южнее монастыря, сделанные монгольскими автомобилями, не имели большого успеха. Обследовав машины и убедившись в их плачевном состоянии, мы единодушно решили послать их обратно и продолжать поездку на верблюдах.

Одним из главных препятствий для автомобильного движения через юго-западную Гоби являются широкие долины, раскинувшиеся между параллельными хребтами Монгольского Алтая, которые густо покрыты саксаулом, называемым монголами дзак. Перемещающийся песок накапливается вокруг растений и формирует маленькие бугры, которые часто полностью блокируют путь, оставляя место только для верблюжьей тропы. Проходы через последовательные гребни Алтайской Гоби пролегают по тяжелому каменистому грунту, усыпанному глыбами крупного и слоями мелкого гравия, и являются в большинстве случаев непроходимыми даже для легких автомобилей, не говоря уже о тяжело нагруженных грузовиках.

Вдоль основания этих пустынных гор пролегают большие гряды песчаных дюн, которые часто трудны для пересечения на автомобилях. Незадолго до этого несколько монгольских автомобилей проделали разведку маршрута на юг от Юм-бейсе и после окружного пути смогли достичь только точки около четырех миль севернее Шара-Хулусуна. Дальше на юг автомобили уже не могли пройти, хотя это были легкие туристические транспортные средства, несущие только двоих пассажиров и необходимый запас бензина.

Поздно вечером в наш лагерь приходил нирва, или казначей монастыря. Он предложил снабдить нас достаточным количеством первоклассных верблюдов и проводником. Было крайне необходимо получить крепких животных в хорошем состоянии, так как верблюжий сезон уже подходил к концу. Монастырь желал снабдить нас верблюдами и погонщиками до Ших-пао-чьенга – оазиса в Нан Шаньских горах к югу от Аньси чоу. Тот путь, по которому мы должны были проследовать на верблюдах, был, по словам нирва, крайне непроходимым для автомобилей. Дорога на Юм-бейсе в основном используется тибетскими караванами и монгольскими паломниками, идущими в Лхасу или возвращающимися оттуда. Она пролегает через одну из наиболее пустынных областей на земле – крутые горы и покрытые щебнем равнины, где ни люди, ни дикие животные не нарушают однообразия ландшафта. Эта область всегда была известна как укрытие для банд, а деяния и жестокая резня Джа ламы, воинственного монаха, были все еще на устах местных кочевников.

Регион был непроходим в течение лета из-за нестерпимо высокой температуры пустыни, каменная поверхность которой отражает пылающие лучи солнца. Все передвижения караванов осуществляются только между октябрем и апрелем. Когда мы пересекали эти запретные пространства, перевод статьи сэра Аурела Стейна о самой внутренней Азии часто вспоминался мне. Говоря о Такламаканской пустыне, этот великий исследователь замечает:

«Чрезвычайный дефицит воды, который существует на огромной части рассматриваемой нами области, придает ей характер того, что я назвал бы «истинной пустыней». Позвольте мне подчеркнуть слово «истинная» в этом выражении, чтобы сделать весьма ясным, что та местность, по которой я приглашаю вас последовать за мной сегодня вечером в рассмотрении исторических движений, отличается очень существенно от тех пустынь, с которыми мы встречались в библейской истории в описаниях аравийцев или от пейзажей Южной Африки, по которым, собственно, большинство из нас и знакомы с понятием пустыни. Эти «смягченные пустыни», как я должен отважиться назвать их для различия, могут действительно впечатлять городского обитателя, особенно если он прибывает из наших густонаселенных центров, с их понятием об уединении, пустоте и, позвольте мне добавить, мире. Но пустыни, в которых целые племена могут скитаться относительно долгие периоды и уверенно находить воду и пастбища для овец, по крайней мере в определенные регулярные сезоны, пустыни, в которых поселения, снявшись со своих мест или встревоженные противниками, могут благополучно искать убежище на время, не похожи на те, которые раскинулись на огромных расстояниях высокого нагорья между Небесными горами и Куньлунем».

Те же самые слова могут быть применены по отношению к Западной Гоби, обширным пустынным пространствам южнее Юм-бейсе и севернее Алтан-усу в горах Артса-йин-нуру. В этом месте абсолютное безводье сделало существование человека и животного фактически невозможным. Передвижение возможно было только на верблюдах, которые могут выстоять в совершенно безводных переходах, и фактически ограничено зимними месяцами. Караваны на лошадях и мулах обречены на большие опасности.

Нирва монастыря предложил нам следовать тропой, проходящей восточнее обычного караванного маршрута Юм-бейсе – Аньси чоу. Эта тропа считалась намного лучше тем, что была короче обычного пути. До недавнего времени ее считали опасной для караванов из-за большой активности разбойников в окрестностях, но, осмотрев наше вооружение, нирва уже был уверен, что мы можем сделать попытку пересечь пустыню этим путем. Этот маршрут часто использовался контрабандистами и был хорошо известен некоторым из монахов в монастыре. Нирва обещал привести надежного проводника на следующий день. Единственный надежный способ пересечь пустыню состоял в том, чтобы нанять хорошего проводника и доверить ему выбор мест расположения на стоянки и обнаружения водных источников. На европейские карты никогда нельзя полагаться, и, кроме того, не имеется никаких карт этого региона достаточно крупного масштаба. Единственные средства обнаружения правильного направления в Гоби – хороший проводник и компас.

Монгольские проводники известны повсюду в Центральной Азии прекрасным знанием местности. Почти сверхъестественная способность всегда помогает им найти пригодную для прохождения дорогу или источник воды. После нашего печального опыта с проводником при переходе из Удзен-Вана до Юм-бейсе мы все были довольно скептически настроены относительно монгольских проводников, но после того, как благополучно достигли Ших-пао-чьенга в Нань Шане, нам пришлось признать, что в течение целого месяца в попытках пересечь пустыню монгольские проводники – ламы из Юм-бейсе кюрена – никогда не вводили в заблуждение караван, всегда находя питьевую воду в местности, которая казалась крайне бесплодной.

На следующее утро, сопровождаемый тибетским проводником, я отправился в монастырь, чтобы договориться с нирва о плате за наем верблюдов от Юм-бейсе до Ших-пао-чьенга и о дате нашего отъезда.

Монастырь Юм-бейсе был расположен примерно в миле севернее нашего лагеря. Он состоял из нескольких узких улиц, с обеих сторон которых высились кирпичные стены с маленькими узкими проходами ворот во дворы, где стояли здания или палатки лам. Монастырь населяли около пятисот лам, которые толпились на улицах и больших дворах перед храмами. В центре монастыря имелась просторная площадь, на западной стороне которой стояли главные монастырские здания, два ду-кханга, или залы собрания. Они были построены в тибетском стиле. Здание непосредственно строилось из кирпича, а передняя часть имела террасы, поддерживаемые восемью деревянными колоннами с обычным цветочным орнаментом, окрашенным в яркие тона. Четыре угла храмов были увенчаны обычным джьял-ценом, или «знаменем победы», и на крыше со стороны основного входа стояла общепринятая эмблема – Колесо Закона и два оленя. Позади храма высились золоченые крыши часовни, содержащей священные изображения. Крыша была увенчана позолоченной ганджирой в форме вазы, или бум-па.
У меня совсем не было времени на посещение храмов, и, решив подождать следующего дня, я пошел повидать нирва. Монастырский казначей жил в просторной монгольской юрте, расположенной в прилегающем дворе. Интерьер всех жилищ лам почти одинаков. У северной стены обычно стоит алтарь с двумя или тремя золочеными глиняными или медными изображениями, часто фотографии первосвященника Тибета, Богдо Гегена из Урги и других высоких лиц ламаистской церкви Тибета и Монголии. Низкий и толстый матрац, распростертый на полу, служит кроватью для хозяина и сиденьем для его гостей. В центре стоит очаг, у противоположной стены – чайная урна, медный чайник и другие предметы домашнего обихода. В некоторых палатках на полу ковры из Нин-шиа и Алашана. Остальное пространство двора, в котором размещалась юрта, заполнено грудами кизяка. Многие дворики имели маленькие складские помещения, где зажиточные ламы хранили принадлежности. В некоторых мы обнаружили закрытые транспортные носилки, перевозимые обычно верблюдами, – одно из колесных транспортных средств, используемых в путешествии по пустыне. Такие носилки состоят из двух больших деревянных колес и деревянной закрытой кабинки с маленькими окнами с обеих сторон, которые обычно собраны из деревянных панелей. Древесина обшита синей тканью, и иногда окна оклеивают цветной бумагой. Такие повозки используют только богатые ламы и женщины, которые стремятся защитить себя от ветров и бурь пустынного нагорья. В повозку впрягается один верблюд, а приспособлены они обычно только для одного лица или, реже, для двоих.

Нирва встретил нас в своей юрте и после обычного взаимного приветствия и вежливых расспросов о здоровье и пути мы начали говорить о деле. Казначей сообщил, что было чрезвычайно трудно найти верблюдов, так как сезон заканчивался и скоро пустыня должна была стать непроходимой для караванов. Он очень хотел помочь нам и решил отдать своих верблюдов, которых было всего около двадцати, но остальных мы должны были нанять за плату у какого-нибудь богатого ламы в монастыре.

Я попросил его провести меня к владельцам верблюдов, чтобы мог договориться с ними. Он согласился, и мы втроем пошли побеседовать с известным проводником и погонщиком караванов ламой Самбу, который провел большую часть жизни, сопровождая караваны от Юм-бейсе до Аньси. Он знал маршрут хорошо и, кроме того, имел достаточное количество верблюдов в своем распоряжении. Это был крупный человек с решительным лицом, выступающими скулами и толстой красной шеей. Кроме того, он обладал отличным чувством юмора, и впоследствии оказалось, что он был самым лучшим из проводников караванов. Он охотно согласился сопровождать экспедицию в качестве проводника и отдать в наем верблюдов. После долгих переговоров и таинственных знаков пальцами, означающих количество, была установлена цена для найма одного верблюда от Юм-бейсе до Ших-пао-чьенга в размере двадцати двух мексиканских долларов. Казначей монастыря и лама Самбу взяли на себя обязательства довести до Ших-пао-чьенга за двадцать два дня со дня отъезда от Юм-бейсе, если все будет хорошо на пути. Они также согласились продать нам несколько верблюжьих седел, сделанных в Алашане, которые используются для верховой езды. Они представляют собой толстую ковровую подушку, к которой прикреплены с обеих сторон большие откидные ковровые створки. Кожаные стремена приложены под вершиной той части подушки, которая служит сиденьем. Длинная и широкая подпруга служит для того, чтобы сохранять седло в положении между двумя верблюжьими горбами. Некоторые из верблюжьих седел прекрасно украшены и стоят значительных денег. Портнягин и я должны были ехать на верблюдах, чтобы иметь возможность быстро перемещаться и быть способными делать разведку местности. Остальная экспедиция должна была ехать на местах, оборудованных на вершинах грузов. Этот способ путешествия на верблюдах весьма удобен и позволяет путешественнику находиться в лежачем положении и даже спать. Монголы всегда используют его.

После определения цены и даты отъезда мы возвратились в лагерь, и оставшийся день был использован на утомительные, но необходимые занятия по подготовке клади для погрузки на верблюдов.
К закату подул сильный северо-восточный ветер, который скоро превратился в дикий ураган. Толстые облака песка пролетали по лагерю и проникали в палатки. Мы все должны были искать укрытия и закрывать входы в палатки. Это была отчаянная ночь! Песок накапливался в огромных количествах вокруг палаток и образовывал высокие валы. Шум, который производила внешняя палатка, края которой наносили удары по внутренней откидной створке, был настолько силен, что спать было почти невозможно. К рассвету сила ветра удвоилась, и я вдруг почувствовал, что моя палатка лопнула и внезапно рухнула на меня. Две откидные створки разрушились, и я был буквально захоронен под ними и под песком, который быстро наметался над развалинами. После нескольких попыток я сумел выбраться наружу. Окрестности были полностью скрыты под непроницаемой желтой завесой, а ветер дул с неослабевающей силой Наш лагерь представлял собой странное зрелище. Палатка служащих обрушилась на обитателей, но те спокойно спали под брезентом. Палатка Портнягина готова уже была сорваться и держалась только на одной растяжке и одном колышке, который сумел остаться в грунте Палатка доктора имела наибольшее количество растяжек из всех, и было чудом, что она до сих пор еще сопротивлялась урагану. Палатка профессора и госпожи Рерих твердо противостояла ударам ветра. Портнягин и я пошли по лагерю, закрепляя растяжки и колья палаток. Внезапно раздался дикий грохот, как будто сотни невидимых всадников промчались через лагерь, уничтожая все на своем пути. Палатка кухни взвилась вверх, и все емкости для воды и ковши со страшным грохотом были унесены прочь по песчаной поверхности. Это был кульминационный момент. Все в лагере проснулись. Везде слышались возгласы и восклицания: «Что случилось?», «Поднимите мою палатку!», «Не могу выйти!» После рассвета ветер стал стихать, и мы оказались способны восстановить порядок в лагере. Было очевидно, что нельзя оставаться дольше на этом ветреном месте. Мы нашли другое подходящее место у основания гор Цаган Обо, и профессор Рерих дал указание переместить лагерь.

Новое место было хорошо защищено с северо-запада и северо-востока высокими холмами. Цаган Обо – крутой гранитный массив, изрезанный узкими каньоноподобными долинами, заполненными грудами камней Недалеко от нашего нового лагеря возвышался пик, именуемый Цаган Тологой – самая высокая точка в массиве. В полдень прибыл лама из монастыря, чтобы спросить о потерях, которые мы понесли от ужасного ночного урагана. Ветер нанес серьезные повреждения монастырю, сорвав крыши со многих палаток и поломав флагштоки на крышах храмов Юм-бейсе известен ветрами. Место открыто с юго-востока и северо-востока, а ранняя весна всегда насыщена ветрами и пыльными бурями ужасающей силы.

Следующие ночь и день были тихими, и мы все пошли в монастырь. В большом зале собрания увидели толпу лам и новичков, занятых окрашиванием деревянных матриц (лег-шин) для 333 томов Канджура и Танджура. Зал собрания монастыря имел обычную обстановку внутри. Северная стена была занята троном инкарнированного ламы монастыря и несколькими стеклянными шкафами, содержащими медные и глиняные, сырой выделки, изображения. Другие стены были заняты монастырской библиотекой. Между деревянными колоннами, поддерживающими крышу, были разложены низкие матрацы, которые служили сиденьем для лам во время религиозных служб. Мы заметили только несколько окрашенных знамен. Большое знамя, висевшее на одной из колонн, было выполнено в черно-белых тонах и изображало мандалу, или мистическую сферу влияния Шамбалы, подаренную монастырю, как говорят, по приказу последнего Богдо Гегена. Остальные знамена были окрашены в яркие тона, но гораздо худшего качества. Мы напрасно искали прекрасно выполненные знамена из Восточного Тибета и Дерге Наибольшее количество медных изображений в стеклянных шкафах были доставлены либо из Урги, либо из Долон-нора. Мы были удивлены, обнаружив такое малое количество действительно хороших вещей. Кюрен, расположенный на караванном пути в Тибет, должен обладать лучшими образцами тибетского религиозного искусства.

После посещения мы возвратились в наш лагерь, но доктор пошел посмотреть некоторые каменные изваяния, которые, как нам сообщили, были найдены в окрестностях монастыря.

В полдень я собрал нашу экспедиционную охрану для тренировки в стрельбе, так как мы скоро должны были войти в кишащую разбойничьими бандами местность и люди должны были знать, как пользоваться винтовками. Результаты стрельб были в целом неплохи, и мы полностью наслаждались упражнениями, когда внезапно несколько лам прервали занятия и попросили нас не стрелять в окрестностях монастыря, так как дух Цаган Тологоя, конечно, рассердится и проявит свой гнев, посылая новый ветер и песчаную бурю. Нам пришлось возвратиться в наш лагерь, чтобы избежать недоразумения с ламами. Как оказалось, предсказание лам было истинным: сильный ветер начался вскоре после нашего возвращения в лагерь, и нам пришлось предпринять все предосторожности, чтобы укрепить палатки. Ночью ветер усилился, и две из палаток разрушились, несмотря на все предосторожности. Все было закрыто толстыми желтыми облаками, и нам пришлось большую часть дня провести внутри палаток.

30 апреля яркая и безветренная погода принесла значительное облегчение после двух дней сильного ветра и песчаной бури. Мы наконец-то получили возможность окончательно распределить грузы для верблюдов, и погонщики принесли веревки и седла, подготавливая путешествие следующего дня.
 
МилаДата: Четверг, 21.05.2020, 00:30 | Сообщение # 19
Группа: Админ Общины
Сообщений: 10295
Статус: Offline


X
Через юго-западную Гоби


Утро 30 апреля приветствовало нас сильным и ровным северо-восточным ветром. Тучи закрывали пики гор Цаган Обо, и влажный снег хлестал по нашим лицам. Верблюды прибыли к десяти часам – прекрасные стойкие животные в отличном состоянии. Проводник, лама Самбу, был достаточно опытен и привел с собой только молодых животных, пригодных для пересечения пустыни. Большинство верблюдов целый год откармливалось, и они выглядели очень сильными. В одиннадцать тридцать караван экспедиции отправился тремя длинными колоннами в длительное путешествие через Гоби. Верблюды ступали тяжело, и большие караванные колокольчики на последнем верблюде каждого отделения печально звенели. Хлещущий влажный снег и ветер ослабели к полудню, и мы совершили вполне приятный переход по обширной каменистой равнине, ограниченной вдали холмистой местностью, лежащей к югу от гор Цаган Обо. Однообразный ландшафт сильно отличался от севера Юм-бейсе с его ответвлениями гор Хангаи, уходящих далеко в пустыню.

После пяти часов перехода караван остановился в пустынном месте, вокруг которого росли кусты саксаула – любимой пищи верблюдов. Мы разбили лагерь на обширной каменистой равнине. Далеко на горизонте возвышались массивные горные хребты. К северу лежали горы Байн Ундюр, продолжение хребта Цаган Обо. Далеко на востоке можно было только едва различить слабое очертание гор Элги-йин-ула, одного из многих параллельных хребтов Гоби Алтая.

Местные погонщики верблюдов имеют любопытную традицию никогда не упоминать названия лагеря при пребывании в нем. Если произнести имя на месте, неудача может настигнуть караван и верблюды могут погибнуть. Название ими произносится громко только после того, как они оставляют это место. По этой причине название нашего лагеря, Цаган Худук – «Белый колодец» было раскрыто мне только после того, как мы двинулись дальше.

На следующий день мы встали рано и к восьми часам верблюды были напоены и загружены. Обычно нам требовалось около двух часов, чтобы привести наш большой караван в походный порядок.

После пересечения каменистой равнины в северном направлении мы вступили на невысокие песчаные холмы, которые тянулись более чем на пять миль. Эти холмы окружали каменистую равнину с юга и юго-востока.

На юге этой полосы песчаниковых холмов и песчаных дюн лежала широкая песчаная равнина, покрытая лессом и травой дересун (Lasiagrostis splendens). Мы нашли здесь несколько кочевых стоянок монголов, принадлежащих к тому же хошуну, что и монастырь Юм-бейсе. Как и во всех пограничных районах Центральной Азии, население палаток было чрезвычайно разнообразно. Кроме нас, прибывших сюда через Торгут из Монгольского Алтая, здесь были калка-монголы по крайней мере из полудюжины хошунов, или племенных объединений, и несколько тибетцев из Амдо, тех, которые обосновались в этом районе. Некоторые из них утверждали, что являются бывшими ламами великого монастыря Кумбум в районе Синин провинции Кансу.

После пересечения покрытой травой равнины мы прибыли к реке, текущей с северо-запада на юго-восток. Это был крошечный поток, на берегах которого были разбиты несколько палаток монголов. Здесь нам предлагали купить прекрасного белого верблюда. К сожалению, животное было слишком молодо для длительного перехода, но монголы настаивали на этой покупке. Белые верблюды считаются самым лучшим подарком, который можно предложить одному из великих лам Тибета. Мы отказались, опасаясь, что животное слишком молодо и не выдержит длительной поездки до Тибета. Мы должны были запастись водой из реки, так как нам сообщили, что на маршруте ее нет.

После переправы реки вброд мы вступили в пересеченную холмистую область невысокого рельефа. Здесь и там можно было видеть выходившие на поверхность гранит, порфир и другие камни. После длинного перехода в двадцать пять миль мы разбили лагерь в круглой низине среди холмов, хорошо защищенной от частых ветров, выравнивающих ландшафт. До сих пор погода была умеренна и даже встречались теплые дни. Местоположение нашего лагеря носило название Кхара Боро, и, как говорили, оно получало значительное количество осадков в течение дождливых летних месяцев. Конечно, мы не имели никакой возможности проверить это утверждение наших проводников, но многочисленные высохшие миниатюрные озерца, найденные между холмами, указали нам, насколько обильны осадки здесь в дождливое время года.

После отъезда из Кхара Боро наш маршрут пересек несколько песчаных гребней, которым часто предшествовали зоны песчаных дюн. Все гребни тянулись с северо-запада на юго-восток. Между ними лежали песок и каменистые обширные долины, покрытые кустами саксаула. Ветры собрали небольшие холмики песка и лесса вокруг растений, и эта деталь местности образует одно из самых больших препятствий для продвижения на автомобиле через этот район.

День перехода, в течение которого мы должны были достичь колодца, расположенного в горах, возвышавшихся на юге, был необычайно длинным. К семи часам мы остановились на ночлег на маленьком каменистом плато, защищенном невысокими холмами. К северу и северо-востоку плато было открыто, и мы могли видеть вдали неровное очертание гор Байн Ундюр.

Местоположение лагеря носило выразительное название Дзого-узу, которое означает «испробованная вода». «Дзого» – вежливое монгольское выражение, означающее «принимать участие». Вежливый термин используется потому, что Далай лама делал остановку здесь во время его известного бегства из Лхасы в 1904 г. Его Святейшество следовал тем же самым маршрутом, но в противоположном направлении. Местные монголы, помня этот важный случай, дали бывшим лагерям Далай ламы причудливые названия, чтобы отличать их от других.

От Дзого-узу путь поднимался по низкому гребню горы к югу от лагеря. С этой вершины мы спустились в однообразную долину, которая сливалась с сухим руслом реки. Холмы стали выше, и мы восхищались скалистыми утесами и выветренными базальтом и гранитом, вышедшими на поверхность. Это был наш первый жаркий день – бриз от открытых пространств пустыни не мог проникнуть через узкое речное ущелье. Острые камни и валуны блокировали тропу в нескольких местах. Удивительно было видеть верблюдов, идущих по такой трудной поверхности без какого-либо признака неудобства. Мы заметили по пути несколько глубоких шурфов, погрузившихся в гравий речного русла. Они, как говорят, прежде были золотыми копями, оставленными много лет назад. Копи относились к периоду, предшествовавшему разбойной деятельности Джа ламы приблизительно на десять или двенадцать лет.

К заходу солнца мы вышли с холмов и разбили лагерь на северной границе каменистой равнины, густо заросшей кустами саксаула. Мы собирались ставить наши палатки, когда внезапно холодное дуновение ветра, сопровождаемое отдаленным грохотом в горах на северо-востоке от лагеря известило о подходе монгольского урагана. Через несколько мгновений буря бушевала над лагерем. К счастью, это продолжалось недолго, и ураган пронесся в юго-западном направлении на равнину, поднимая облака песка. Мы приняли все предосторожности, укрепив наш лагерь так прочно, насколько это возможно, но ночь прошла тихо. Этот песок и бури всегда большое бедствие для путешественников. Почти невозможно защититься от них в одиночку. Ураган ломает шесты, срывает полотна палаток и покрывает пол палатки и кровать толстым слоем песка.

На следующий день мы снова двинулись на юг, двигаясь по сухому руслу реки, которая когда-то текла с гор по равнине на юг. Дни стали более жаркими, и верблюды начали терять клочки шерсти.

После восьми часов перехода через каменистую равнину мы остановились на ночлег у заброшенного колодца с солоноватой водой, которая имела дурной вкус. Вокруг возвышались невысокие песчаные холмы. Далеко к югу стояли горы Шара-Хулусун, таинственное место, которое все мы стремились посетить. Согласно нашим проводникам, Шара-Хулусун был узким лесистым ущельем с небольшим горным потоком, бегущим через него. Много историй рассказывалось про этот одинокий оазис, расположенный в самом сердце пустыни Гоби.

Гоби между Юм-бейсе и Аньси чоу представляет собой цепь хребтов кристаллических горных пород, пересекающих пустынные равнины. Большинство хребтов относится к горной системе Алтая, которая простирается с северо-запада на юго-восток, пересекая бесплодную пустынную местность, расположенную между южной частью гор Хандаи и восточными ответвлениями Тянь Шаня и гор Баркол. Я уверен, что многочисленные каньоны на склонах пустынных хребтов дадут вполне подходящие возможности для изучения ископаемых, если исследовать их должным образом.

Местность на северо-востоке от нашего маршрута – район Сайн-Ноин, область вокруг Цаган-нора, восточные ответвления Монгольского Алтая, горные хребты Бага Богдо, Артса Богдо, и Гурбун Сайкхан – была полностью исследована с точки зрения геологии и палеонтологии Третьей Азиатской экспедицией под руководством доктора Роя Чепмена Эндрюса в 1922-1923 гг. До сих пор Юго-Западная Гоби привлекала слишком мало внимания. Только немногие из европейских путешественников коснулись этой безлюдной местности, и многое придется сделать, чтобы восстановить геологическое прошлое этой пустынной страны. Портнягин и некоторые из наших монголов несколько раз пересекали восточную часть монгольской Гоби от Халгана и Пао-тоу, но все они утверждали, что никогда не видели такой бесплодной и безлюдной местности, как Юго-Западная Гоби.

К настоящему времени нашей обычной практикой стало отправляться в путь днем, разрешая верблюдам все утро пастись, поедая кусты саксаула, найденные в горах. 5 мая мы решили отправиться в путь рано утром, чтобы достигнуть оазиса Шара-Хулусун и дать нашим верблюдам больше времени пастись в лесу оазиса. День выдался исключительно жарким. Далеко к югу возвышались в туманной дымке бесплодные горы Шара-Хулусун. В течение первых двух часов верблюжья тропа вела через широкие участки песка, покрытые высохшей потрескавшейся грязью и пересекающиеся узкими полосами гравия. Плоская равнина была разрезана невысоким хребтом из известняка и песчаными дюнами. Наше продвижение между холмами было очень медленным, так как поверхность в мелких ложбинках была покрыта грязью, и верблюды часто проваливались в песок.

Оставив песчаный хребет позади, мы вышли в широкую песчаную долину, постепенно поднимающуюся к юго-западу. Приблизительно через шесть миль путь продолжился вдоль сухого русла реки с большими скоплениями обломков от соседних утесов из песчаника. Затем путь снова вышел на каменистую равнину, медленно поднимающуюся по направлению к горам Шара-Хулусун, которые теперь ясно вырисовывались на фоне неба. Со значительного расстояния каменистое плато было только гигантским сухим руслом некоторого могучего потока, который когда-то мчался с гор через равнину. Валуны, обломки, и сухие стволы деревьев блокировали проход. Монгольские проводники уверяли нас, что даже в настоящее время, в течение периода летних дождей, уровень воды Шара-Хулусун-гола поднимается, и мощный поток обрушивается вниз на равнину. Летние дожди в Гоби в основном бывают в июле и в августе и часто разрушительны.

Чрезмерный ливень будет формироваться несколько дней и превратится в поток, который унесет обломки вниз в равнину и прорежет глубокие ущелья в горе. Несколько месяцев спустя мы пережили такой ужасный поток, которому предшествовали несколько дождливых ночей в засушливых горах Нань Шаня.

К четырем часам дня, когда люди и животные были полностью измучены необычайной жарой, мы заметили несколько темных пятен у подножья гор и около входа в узкое ущелье, скрытое за длинным уступом. Кто-то в колонне каравана закричал: «Деревья!» Мы не поверили своим глазам, так как большинство из нас были твердо убеждены в том, что в лучшем случае мы увидим только жалкие кусты можжевельника. Тем не менее вдали виднелись настоящие деревья, пустынные тополя (Populus euphratica), растущие по берегам реки. Как ощущалась свежесть при вступлении в прохладу лесистого ущелья и при разбивке лагеря на зеленых лугах!

Погонщики верблюдов быстро разгрузили животных и увели их в густую чащу туи, находящуюся немного дальше от потока. Мы пересекли реку в поисках тенистого места для стоянки и нашли восхитительное место для лагеря в тополиной роще, самое лучшее, что мы имели со времени нашего отъезда из Урги. Я могу добавить, что это даже было намного приятнее всех наших стоянок во время пересечения Тибета по очаровательным рододендроновым лесам Тхангу в Сиккиме.

Мы решили поставить наши палатки в роще и возвратились на другой берег реки. Верблюды, перевозящие палатки, были еще не разгружены, но погонщики бурно протестовали против переправы верблюдов через реку. Согласно их возражениям, надлежащее место для лагеря было недалеко от берега реки, а не на другой стороне. Удивительно, как эти караванщики приучаются к одному и тому же месту и всегда останавливаются только на нем. После длительного обсуждения мы вынудили погонщиков перевести верблюдов через поток под охраной половины наших людей. Поток был мелок и не представлял никаких трудностей для поддерживания связи между двумя лагерями.

Оазис Шара-Хулусун находится в узком ущелье, орошаемый крошечной рекой Шара-Хулусун-гол, которая разбухает в огромный поток в дождливый сезон. Тополиные рощи растут вдоль речных берегов, покрытых густой зеленью тростника, от которого и произошло название местности – «Желтый тростник». Оазис остался с того периода, когда область получала большее количество осадков, и условия были благоприятны для земледелия. Многочисленные мертвые стволы деревьев и пни указывают на то, что в прошлом оазис занимал обширную область и что леса простирались вдоль подножья гор далеко в каменистую равнину. Оазис – любимое место крупной дичи и птиц. Кроме монгольской антилопы (Antilopea gutturosa), или джейрана, мы видели многочисленных волков и несколько диких ослов, или куланов (Equus hemionus). Зайцы (Lepus tolai) были в изобилии. Королевство птиц было представлено несколькими ястребами (Vultur monachus), огромными черными птицами, которые пролетали над высокими скалами, защищавшими ущелье. Мы также видели несколько гусиных семейств (Anser anser) и турпанов (Casarca casarca). Оазис использовался водоплавающими птицами как остановка на пути их ежегодных перелетов.

Горный массив, в котором расположен оазис Шара-Хулусун, представляет несколько интересных проблем в связи с вопросом о климате Гоби и количестве осадков в пустынных областях Внутренней Азии. Генерал П.К.Козлов во время его экспедиции в 1901 г. обнаружил прекрасные луга, леса и стремительные потоки на плоскогорье Атик Богдо, которое кажется продолжением хребта Шара-Хулусун. Британский исследователь, Дуглас Керразерс, во время его экспедиции в горах Карлик-таг восточнее Баркола, нашел лиственные и сосновые леса в южном и восточном ответвлениях горной цепи Карлик-таг (Керразерс, «Неизвестная Монголия»). Я спрашивал наших монгольских проводников и торговцев, тех, кто следовал путем на Ку-ченг, и все говорили, что это есть массивный горный хребет, который простирается от Атик Богдо к горам Карлик-таг. Изучение жизненных зон Внутренней Гоби и ее оазисов, потерянных в необъятных песках и каменистых пустынях, было бы прекрасной задачей.

Выше ущелья Шара-Хулусун мы обнаружили несколько разрушенных сооружений, и на одном из горных отрогов маленький китайский мяо, или храм. В нескольких местах речные берега были заняты насыпными полями. Наши монгольские проводники сообщили нам, что прежде это было маленькое китайское поселение. Китайцы имели обыкновение приезжать сюда из Аньси для разведения опиумного мака. Теперь уже в течение нескольких десятилетий долина покинута.

Ущелье Шара-Хулусун расположено на пересечении двух важных караванных путей Центральной Азии: маршрутов Юм-бейсе – Аньси и Коко-хото – Ку-ченг, соединяющих Китай с землями китайского Туркестана и Джунгарии. Кроме этих двух маршрутов, есть еще скрытый путь, во многих местах проходящий по реке Ецин-гол Торгутс, затем идущий через ущелье и соединяющийся с маршрутом Коко-хото – Ку-ченг.

Располагаясь недалеко от монгольской границы, ущелье всегда было любимым убежищем грабителей. Джа лама содержал там заставы, смотрящие за караванами, прибывающими из Китая, Тибета и Монголии. Даже после смерти Джа ламы ущелье было все еще посещаемо бандами грабителей. Только за месяц перед нашим приходом в ущелье был разграблен большой караван на пути в Ку-ченг, и один из погонщиков был убит. Наш монгольский проводник советовал нам быть осторожными и выставлять охрану на ночь. Большим недостатком нашего положения, в случае нападения, была необходимость защищать два лагеря вместо одного. Однако этот самый недостаток сохранил нас от убийства невинных людей. Следующий отчет пояснит это.

Был уже поздний вечер, около девяти часов, когда внезапно в полной темноте в лагерь примчался один из наших монгольских погонщиков, наблюдавший за верблюдами, и принес нам тревожное сообщение о том, что в ущелье появились вооруженные всадники. Любым способом необходимо было выяснить, кто эти люди. Мы все еще обсуждали, какие нужно предпринять меры, когда внезапно раздался громкий выстрел из винтовки, эхом откликнувшийся в ущелье, следом другой через короткий интервал. Наш сторожевой на другом берегу реки немедленно забил тревогу, и все помчались за оружием. Сторожевой ясно видел в темноте двух вооруженных винтовками всадников, один из них, на белой лошади, скрылся в кустарнике и выстрелил около лагеря. Каковы были намерения наездников? Было очевидно, что они нападали на лагерь, и что в любой момент мы могли бы ожидать дико кричащих людей, выскакивающих из-за кустов и камней, окружающих лагерь. Руководитель экспедиции поручил мне собрать людей из охраны экспедиции и обеспечить безопасность лагеря.

Было невозможно защитить оба лагеря сразу, и поэтому я решил оставить лагерь с багажом под охраной четырех из наших стрелков, а с остальными людьми занять линию южнее второго лагеря. Эта позиция позволяла нам не только защитить оба лагеря винтовочным огнем, но и сделать легким нападение на противника, в случае, если бы он предпринял открытый налет на лагерь с тяжелым багажом.

Мы провели долгие, напряженные минуты, так как выстрелов больше не было, но по шуму мы могли понять, что большой вооруженный отряд людей и животных шел через ущелье и приближался к нашему лагерю. Было тяжело удерживать людей от стрельбы по каждому темному пятну, которое появлялось вдалеке. Было необходимо выяснить, кто были наши противники и где они находились. Я решил послать разведывательный отряд, поддержанный группой наших стрелков. Портнягину было поручено защищать лагерь с остальными людьми, а я с двумя из наших монголов занял удобную позицию в кустах на берегу недалеко от места, где путь из Коко-хото подходил к реке. Наш тибетец добровольно вызвался в разведку и исчез в кустах. Длительное безмолвие царствовало в ущелье. Внезапно мы услышали лай собак. Присутствие собак привело нас в легкое замешательство. Я возвратился в лагерь, чтобы сообщить это и госпоже Рерих, которая также слышала собак и была уверена, что это был караван или группа странников. Но почему они стреляли на таком близком расстоянии от нашего лагеря?

Тибетец возвратился после продолжительного отсутствия и рассказал о своих впечатлениях о незнакомцах. Он нашел их лагерь выше ущелья. Это был большой караван, который путешествовал из Коко-хото в Ку-ченг и Урумчи. При его приближении к лагерю все люди сидевшие вокруг костра вскочили, загасили огонь и приняли его в полной тишине. Когда он появился среди них, эти люди просили его не вредить им, так как были убеждены, что он член большой банды грабителей, остановившейся в ущелье Они даже обещали ему большое вознаграждение деньгами или товарами. Караванщики были смертельно напуганы, и тибетец потратил немало труда, прежде чем объяснил им, что мы – научная экспедиция. Наконец они поверили ему и сообщили, что они принимали нас за лагерь грабителей и что начальники их каравана, китаец и татарин из Кульджи, прискакали к нашему лагерю и выстрелили, чтобы напугать нас! Это обычный маневр китайских караванов. В опасных местах они обычно стреляют в воздух или в подозрительно смотрящих людей, чтобы испугать их. Было большой удачей, что все мы были во втором лагере, так как если бы мы были в первом, мы конечно ответили бы на выстрелы и, возможно, нанесли бы урон. Мы все возвратились к нашим палаткам, счастливые от того, что все повернулось так хорошо. Многие наши люди были немного разочарованы – они предпочли бы бороться против реальных грабителей, а не испуганных торговцев.

Рано утром начальники китайского каравана нанесли нам визит и принесли извинения за то, что стреляли рядом с нами. Один из них был китайский торговец из Коко-хото, другой – мусульманин из Кульджи. Оба очень боялись грабителей. Караван принадлежал американской фирме братьев Бреннер в Тинцине.

Мы остались в Шара-Хулусуне на большую часть дня и дали верблюдам достаточно времени попастись. В пять часов вечера мы разобрали лагерь и продолжили продвижение через ущелье. На протяжении первых трех миль ущелье было узким. По обеим сторонам возвышались массы гранита, гнейса и порфира. После трех миль пути ущелье расширилось, и дорогу пересекло несколько насыпей гравия и обломков пород. Растительность исчезла вскоре после того, как мы оставили лагерь, и остальной маршрут пролегал по бесплодной местности. Мы встретили несколько брошенных верблюдов, оставленных здесь китайским караваном. У животных были воспалены ноги, и они были не в состоянии следовать за караваном.

Вскоре после того, как мы оставили ущелье и начали продвигаться через песчаную равнину, полная темнота окутала окружавшую местность. Мы прошли в темноте по однообразной равнине с невысокими холмами по обе стороны пути, и было невозможно определить реальный характер местности. В час ночи мы подошли к месту у ручья с пресной водой, названного Билгекх, пригодному для лагерной стоянки. От этого пункта обычный маршрут каравана идет по направлению к юго-западу, но путь, по которому мы следовали, ответвлялся к югу.

Мы потратили немало времени, разбивая лагерь. К трем часам палатки были поставлены, и все могли подкрепиться чаем.

Следующие фрагменты моего дневника описывают переход экспедиции через область Мацу Шань. (Мацу Шань – монгольское произношение китайского Мацунг Шань; мы сохраняем монгольскую форму названия.)

Суббота, 7 мая 1927 г. День обещает быть жарким. Облака парят над горизонтом. Всюду песок. Песчаные дюны простираются далеко к югу. Мы начали приготовления приблизительно в полдень. Монгольские погонщики напоили верблюдов, закрепили вьючные седла и смазали кровавые раны под седлами на боках животных. Шерсть животных скатывается под седлом, и седла сдирают кожу постоянным трением. Расширяющиеся раны могут скоро стать открытыми язвами и заживление будет почти невозможным. Около трех часов дня весь караван в трех колоннах начал движение на юг.
После пересечения зоны песчаных дюн, которые обычно опоясывают подходы горных хребтов Гоби, караван прибывает на огромную равнину Гоби, покрытую гравием. Черная поверхность каменной пустыни искрится с глубоким опаловым оттенком. Миражи колышутся в горячем воздухе – озера и острова, покрытые растительностью.

Перед нами – три дня пути по безводной пустыне, и люди и животные каравана степенно двигаются по едва видимой тропе. Сохранение силы верблюдов – главная забота в течение этих длинных переходов через безводные пустыни. В противном случае опасность становится неминуемой. Мы пересекаем узкое ущелье, заблокированное огромными валунами, невысокий непрочный гребень массивных гор, известных под названием Хан-ин-нуру, так же, как и большинство горных хребтов Юго-Западной Гоби, простирающийся с северо-запада на юго-восток. С обеих сторон дороги возвышаются острые камни гранита, переходящие в темные, почти черные массы базальта. Вершины гор увенчаны фантастическими образованиями из выветренных камней, которые принимают форму неприступных замков или цитаделей, охраняющих караванный маршрут.

Снова каменная пустыня – черный гравий Гоби. Верблюды идут в своем равномерном темпе, степенно поворачивая головы в поиске конца каменной пустыни, которая режет подошвы их ног. По пути мы встречаем большое количество фаллических изображений, вырезанных на маленьких белых камнях, лежащих на поверхности гравия. Монгольские погонщики уверяют нас, что создателями этих изображений были китайские торговцы.

Мы пытались пройти как можно больше. Как волшебны рассвет и закат в пустыне! Внезапно тени заката вспыхивают темно-фиолетовым, и огромная равнина светится фиолетовым сиянием. Через несколько секунд большая часть интенсивного блеска и цветов блекнет и обширное пространство пустыни погружается в фиолетовую темноту. На удивительно темном небе Центральной Азии появляются звезды. При исключительной сухости атмосферы они кажутся необычайно яркими, подобными тысячам ламп, горящих вокруг невидимого алтаря. К одиннадцати часам восходит луна и освещает своим мягким голубоватым светом пустыню – мертвое сердце Азии, покрытое мрачным черным камнем. К полуночи караван останавливается, ставятся палатки, и верблюды привязываются внутри лагеря.

Палящий жаркий день следует за тихой звездной ночью. Трудно себе представить обжигающий жар, излучаемый поверхностью камней пустыни. Мы решаем отправиться раньше, несмотря на высокую температуру, чтобы достигнуть скорее обещанного колодца. Верблюды, которые во время зимы способны путешествовать шесть или семь дней без глотка воды, в весеннее время сильно страдают от жажды. Они становятся сонными, и ветер разносит их протяжные крики. Их глаза становятся бесцветными и унылыми.
Мы отправились в путь около двух часов дня по едва видимой тропе, ведущей на юг. Со всех сторон простирается то же самое черное каменное царство. Мы идем весь день и вечер. Около полуночи останавливаемся, чтобы дать отдых утомленным животным. Никакие палатки не ставятся, и все проводят ночь под открытым небом. На рассвете мы загружаем верблюдов и снова движемся вперед. Некоторые из верблюдов так ослабели, что их приходится поить из наших фляг. К полудню высокая температура становится нестерпимой, и все в караване считают часы, приближающие нас к скалистому хребту, который простирается далеко к югу в туманной атмосфере палящей пустыни.

В четыре часа, после мучительного перехода по трудной местности, мы достигаем колодца Алтан-усу. Это место расположено у подножья массивного горного хребта с многочисленными сухими руслами рек. Около двадцати лет назад китайские золотодобытчики из Кансу имели обыкновение прибывать сюда и добывать золото, которое они находили в песке сухих русел рек. Обломки китайских лачуг указывают на то, что место было плотно населено. Теперь все опустело. Наши монголы говорят, что оно имеет дурную репутацию из-за убийств и других преступлений, совершенных здесь. Горные хребты Гоби изобилуют золотоносным песком, и в прошлом китайские старатели имели обыкновение посещать эти отдаленные места. После того, как Джа лама захватил этот район, добыча золота была прервана.

Алтан-усу и горы южнее ее часто посещались грабителями, и банды Джа ламы все еще действуют в многочисленных узких ущельях. Сильно пересеченная местность и запутанная система массивных скалистых холмов напоминает одну из границ Афганистана. Местность изобилует укрытиями для грабителей, используемыми всевозможными преступниками, которые заполонили торговые маршруты.
Поэтому мы решаем предпринять все возможные предосторожности и посылаем разведывательный отряд перед основной колонной каравана. С этого времени лагерь должен защищаться удвоенным количеством часовых в ночное время и все должно быть устроено так, чтобы в любой критической ситуации около половины охраны было готово к действию. Для этого решено, что половина людей будет спать вооруженными и одетыми.
Прикрепления: 1489180.jpg(28.2 Kb)
 
МилаДата: Четверг, 21.05.2020, 00:34 | Сообщение # 20
Группа: Админ Общины
Сообщений: 10295
Статус: Offline
На следующий день (9 мая) мы дали верблюдам краткий отдых и отправились в путь только в четыре часа дня. Дорога поднималась на плоский мыс и вела в узкое ущелье. В некоторых местах мы находили высушенную траву и следы лошадиных копыт. Очевидно, люди были недалеко. Наши проводники часто поднимались на близлежащие холмы и внимательно исследовали местность.

Наши разведывательные группы обыскивали ущелье перед колонной каравана и сообщали знаками, если проход был свободен. Некоторые из караванщиков, у которых не было оружия, несли палаточные шесты, помещенные в ружейные чехлы. С расстояния это выглядело, как будто бы целый караван был вооружен до зубов. Мы прошли мимо места бывшего лагеря, следов очагов из камня, куч аргала и лошадиного навоза. Навоз был все еще свежим, и все выглядело так, как будто лагерь был перемещен только за несколько дней до нашего прихода. Наши проводники сообщили, что во времена Джа ламы ущелье охранялось крепким фортом с вооруженными бандитами.

Мы пересекли крутой перевал, который вел через горы Артсегин-нуру, вступили на широкую каменистую равнину и остановились только в одиннадцать часов в полной темноте. Пока еще не встретилось никакой воды, хотя около лагеря располагалось сухое русло реки. На юге-юго-западе возвышался массивный Икхе Мацу Шань и его продолжение Бага Мацу Шань. Весь этот район был когда-то местом действий Джа ламы и его банд. Его бывшие последователи часто посещают близлежащие горы и часто грабят караваны, так как память о Джа ламе все еще живет среди его людей. Китайские власти из Аньси неспособны остановить разбой и предпочитают оставить все так, как есть.

Вокруг нашего лагеря мы находим многочисленные пустые патроны, напоминание о присутствии разбойников. Наш монгольский проводник-лама сказал, что на этом месте было большое сражение. Позже мы находим многочисленные скелеты мертвых лошадей и верблюдов в ложбине недалеко от нашего лагеря. Караван был уничтожен здесь.

Портнягин и я охраняли лагерь по очереди. При обходе лагеря мы обнаружили огромные фигуры ступ, построенные из белого булыжника на черном гравии. По словам монголов, это была работа пленников Джа ламы. Это место называется Сукхаи-Бом, оно получило свое название от кустов можжевельника, найденного недалеко отсюда.

Ночь была тихой, и мы не заметили ни людей, ни животных поблизости.

В путь мы отправились днем. Земля стала сырой, и мы проходили через большие участки земли, покрытые соляной коркой. Верблюды, чувствуя присутствие воды, передвигались быстрее. Все было тихо, так как караванные колокольчики были связаны, как предосторожность против возможных столкновений.
Мы послали наш разведывательный отряд вперед, чтобы найти место для лагеря на ночь. Высокие силуэты наших людей на верблюдах исчезли в темноте. Мы знали, что находимся недалеко от крепости Джа ламы, которая все еще была занята остатками его людей. Караван перестроился в компактную колонну, и наездники были выдвинуты, чтобы защитить фланги.

Внезапно мы увидели огонь, блеснувший на расстоянии. Был ли это лагерь кочевников, или это были наши люди? Караван остановился, и мы с Портнягиным отправились на разведку. Скоро мы услышали голоса наших людей, ориентирующие нас в темноте.

Мы решили остановиться здесь, так как местность была трудной для продвижения ночью. Был найден ручей с пресной водой, и мы могли напоить верблюдов. Через час маленький ровный участок земли был покрыт палатками и лагерь засветился в темноте, бросая вызов крепости, которая, как упоминалось выше, была недалеко отсюда.

Ночью лагерь охранялся удвоенным количеством караульных, а остальная охрана экспедиции получила строгий приказ быть готовой к любой опасности. Люди спали вместе с оружием. Ночь была исключительно темной из-за облаков, но соседние холмы казались полностью безлюдными
Ранним утром мы довольно сильно удивились, неожиданно обнаружив устрашающий замок Джа ламы непосредственно к югу от нашего лагеря. Не было никаких сомнений в том, что необходимо занять замок, вместо того чтобы оставаться в лагере, так как в случае, если он занят грабителями, они могли бы легко напасть на наш лагерь. Ранним утром профессор Рерих решил разведать окружающую местность и занять форт. Следуя его инструкциям, я приказал половине нашей охраны сопровождать нас с Портнягиным к крепости. Люди, обычно весьма дисциплинированные, ответили дружным отказом. Они сообщили нам, что были готовы бороться против китайцев, тибетцев или монголов, но никогда не будут входить в крепость Джа ламы или драться с его людьми.

Все наши убеждения были тщетны, и мы должны были идти одни. Было решено, что мы должны подать знаки нашими винтовками с вершины сторожевой башни, в случае если крепость будет безлюдной. Выстрелы с нашей стороны означали бы, что мы встретились с каким-то сопротивлением. Мы быстро продвинулись и заняли первую сторожевую башню, откуда мы могли легко наблюдать за крепостью. Она казалась полностью безлюдной. Тогда мы вошли в первый внутренний двор. Мертвая тишина. Ни собак, ни людей, только кучи мусора, оставленные прежними жителями Второй двор был также пуст.
Крепость стоит на небольшом холме, тыльной стороной к невысокому гребню, который является частью Бага Мацу Шаня. Основное здание, которое служило резиденцией самого Джа ламы, представляет собой двухэтажный квадратный дом с плоской крышей, имеющий маленькие подобия башен, выступающих на каждом из четырех углов. К нему ведут два внутренних двора, окруженные высокими кирпичными стенами. Во внутренних дворах расположены помещения для охраны, конюшни и складские помещения. В самом доме большая дверь. На первом этаже – большой зал с очагом в центре. Маленькая каменная лестница ведет на второй этаж, где были расположены личные комнаты Джа ламы. Крепость выглядела совершенно запущеной. Комнаты и потолки почернели от пожара. Окна не имели рам, и состояние полов было такое, что они могли бы выдержать только двух или трех человек одновременно. Внутренние дворы были полны мусором и грязью, скелетами рогатого скота и собак.

Крепость была защищена несколькими концентрическими поясами стен с башнями. Соседние холмы и скалы, возвышающиеся над крепостью, были увенчаны сторожевыми башнями, каждая из которых, вероятно, имела свой собственный маленький гарнизон. Вне стен крепости – кучи отбросов и заброшенные каменные очаги, ведь во времена Джа ламы крепость была окружена огромным поселением бродяг, состоящим из нескольких сотен палаток. Теперь все разрушено, но монголы говорят, что люди Джа ламы все еще часто посещают это место, используя его как зимние жилища. Профессор Рерих сделал эскиз этого безлюдного замка, окутанного многочисленными легендами.

После исследования остальной части крепости и соседних сторожевых башен мы возвратились к первой из них и подали знак, что крепость пуста. Возвращаясь в лагерь, мы встретили нашу охрану, идущую в форт. Теперь, когда все знали, что он пуст, они решились осмотреть его.

Наши погонщики верблюдов обнаружили ниже в долине китайский караван из Коко-хото, направляющийся в Ку-ченг. Это были торговцы из Коко-хото, которые предварительно подписали «соглашение о неприкосновенности» с грабителями. Мы послали одного из наших людей, чтобы поговорить с китайцами. Он нашел в их палатке подозрительно смотрящего вооруженного торгута, который поинтересовался, сколько у нас людей и сколько оружия. Он, кажется, был одним из последователей Джа ламы, и его лагерь находился в холмах к западу от крепости. Он сообщил нашему человеку, что несколько семейств бывших разбойников живет по соседству. Он жаловался на недостаток снаряжения и использовал старое фитильное ружье, для которого он мог приготовить что-то сам. Его карабин Маузера лежит без дела в палатке, так как он не может обеспечить достаточно патронов к нему. Согласно его утверждениям, около двух сотен людей все еще укрываются в холмах к северу и юго-западу от Мацу Шаня.

Позже некоторые из разбойников пришли в наш лагерь. Их тела были прикрыты лохматыми шубами, и они носили меховые шапки или синие платки, повязанные вокруг головы. Их вооружение состояло из старых берданок, карабинов Маузера и устарелых фитильных ружей. Они живут за счет выращивания рогатого скота и охоты. Холмистый район вокруг Мацу Шаня изобилует дичью. Меха позже продаются на рынках в Аньси и Ю-мен шина или используются самими охотниками.

Наше оружие, кажется, произвело на разбойников сильное впечатление, и после короткого визита они ушли. Один из наших тибетцев имел неприятный опыт встречи двумя месяцами ранее с отрядом казаков-киргизов, прежде состоявших на службе у Джа ламы. Он пересекал Гоби около Алтан-усу с тибетским караваном, когда был задержан бандой вооруженных киргизов. Группа всадников появилась из-за небольшого холма, спешилась с лошадей и заняла позицию позади холма. Тибетцы были хорошо вооружены огнестрельным оружием и решились ответить на огонь. Нападавшие киргизы, вероятно, поняли их намерение и послали человека, чтобы поговорить по этому делу. После обычных вопросов о том, откуда караван идет и куда направляется, киргизы пригласили тибетцев выпить араки, или китайский коньяк, по случаю китайского Нового года. Тибетцы должны были принять приглашение, но выставили охрану на все время, и руководитель каравана спрятал маленький браунинг в своем большом рукаве. Киргизы оказались бывшими солдатами Джа ламы. По словам нашего тибетца, они были все хорошо вооружены берданками и карабинами Маузера. Они не стали вредить каравану и спокойно уехали.

Около трех часов дня мы разобрали лагерь и долго шли вдоль Бага Мацу Шаня. После двух часов пути мы вошли в узкую горную долину, протянувшуюся с севера на юг, и пошли вдоль берега маленькой речушки, называвшейся Балгунтай. Река пересохла, но говорят, что она несет значительный объем воды в течение сезона дождей. Мы разбили лагерь на ровном участке земли, ограниченном маленьким ручьем со свежей водой. Мы повстречали отряд торгутов, едущих на охоту, один из которых был нашим вчерашним знакомым. У одного из людей было отрезано правое ухо, и вся их компания выглядела неприятно. Наши люди восстановили свое мужество и смеялись над вооруженными торгутами. Торгуты информировали нас, что основная масса их людей скрылась на севере, так как они боялись наступления китайских отрядов генерала Фена, которые шли к Хами.

На следующий день первые шесть миль путь следовал по долине реки Балгунтай. Долина во многих местах предоставляла идеальные места для стоянок кочевников, с хорошими пастбищами и родниками. В верхней части долины мы нашли большой верблюжий караван, расположившийся лагерем. Это была часть того же самого каравана, который мы встретили за день до этого.

Недалеко от верхней части долины Балгантай мы наблюдали большое стадо горных козлов на вершине крутого уступа на западе долины. Оставшуюся часть пути тропа вела по бесплодным каменисто-песчаным холмам. Мы разбили лагерь на ночь на маленьком плато недалеко от большой гужевой дороги Коко-хото-Хами.

Утром мы продолжили наш путь по горной долине, которая постепенно расширялась в плоскую долину со скудной травой. Для нескольких семейств торгутов с гор Савур, южнее озера Зайсан на русско-китайской границе, долина служила пастбищем. Мы остановились поздно ночью у подножья крутого утеса, увенчанного разрушенной сторожевой китайской башней. Маленький ручей дал достаточный запас воды для нашего каравана.

Следующим утром мы поднялись на утес, чтобы исследовать башню. Мы должны были взобраться по гладкой поверхности и скользким камням, на которые было очень трудно наступать уверенно. От башни почти ничего не осталось, кроме части стены.

Мы разобрали лагерь после полудня и следовали по долине, которая незаметно сужалась в сухое русло реки. Монгольский проводник сказал, что река текла здесь во время сезона дождей.

Мы остановились на ночь около маленького ручья, вытекающего из-под камня, который был замечен маленьким китайским мяо. Раньше храм украшало несколько изображений из глины, но теперь все разрушилось на части и внутренняя часть храма стала грудой развалин.

15 мая мы оставили позади холмы Пей Шань, которые возвышаются севернее низины Кансу. Эти холмы были увенчаны разрушенной китайской сторожевой башней, которая когда-то защищала эти пустынные места. Под палящим солнцем караван перемещался прямо к югу через беспредельную каменистую пустыню. К востоку протянулся невысокий гребень По-хсиен Шаня. Далеко к югу поднимались неотчетливые контуры северного хребта Нань Шаня. Равнина засушлива, ни ручья, ни колодца, но на расстоянии можно было разглядеть проблески строений китайских деревень и садов. Мы приближались к провинции Кансу.

После заката воздух значительно охладился и наши превосходные верблюды ускорили темп. Здесь и там мы замечали глубокие следы колес от тяжелых китайских повозок. Поздно вечером мы достигли реки Аньси-гол, или Су-ло хо, которая течет к Тунь хуану и по берегам которой проходил древний китайский военный путь. Мы решили остановиться на пару часов, чтобы дать отдохнуть людям и верблюдам, и послали нашего монгольского проводника разведать место брода через реку. Палатки не были поставлены, и все отдыхали на верблюжьей поклаже вокруг костров лагеря.

Тишина нашего лагеря была нарушена большим стадом овец, которое направлялось в Аньси. Стадо было доверено пожилой монгольской женщине, которая сообщила, что ее народ принадлежал к калкха монголам, но много лет назад они жили на краю Кансу продажей овец и овечьей шерсти на рынках в Аньси и Сучоу. Проводники посоветовали нам, что будет лучше для нас и наших верблюдов пересечь реку ночью, а горячую низину Кансу – во время прохладных утренних часов.

К трем часам дня караван бесшумно подошел к реке. Берега реки были покрыты песчаными дюнами, которые напомнили нам реки в далеком Китайском Туркестане. Русло Су-ло хо было очень широко, а дно – песчаным, но, к счастью для нас, река пересохла, т.к. вся вода ушла в каналы для орошения полей. Переправившись через реку, мы оказались на большой великолепной дороге, соединяющей Китай с отдаленной провинцией Шин-чан. Некоторое время мы следовали вдоль глубокого оросительного канала, который лежит к югу от дороги, и почти вошли в город Аньси, но тогда наши проводники внезапно решили повернуть обратно и пересечь канал где-нибудь вне города. Снова вся колонна каравана повернула и шла по своему следу, пока мы не нашли место переправы около китайской деревни.

Прекрасная дорога, соединяющая Пекин с Урумчи, столицей нового доминиона, представляет собой многочисленные глубокие следы колес. Здесь, около Аньси, она выглядела точно так же, как и в других частях Китайского Туркестана. Мы ожидали увидеть отряды, движущиеся по дороге, но не увидели никого, хотя нам говорили об их присутствии в большом количестве по маршруту. В этот ранний час дорога была совершенно безлюдна. Телеграфная линия на маленьких несчастных столбах следует вдоль дороги, соединяющей Ших-чан с Пекином.

Мы разбили лагерь около полудня в маленьком лесу, растущем по берегам притока реки Су-ло хо. Нирва ушел повидаться с некоторыми из его китайских друзей в деревне поблизости, а караван отдыхал в тени леса. Жара была угнетающая, и желтая завеса, оставленная позади прошедшей песчаной бурей, висела над местностью. Нирва вернулся в четыре часа с сообщением, что вдоль маршрута в Ших-пао-чьенг все благополучно и что мы должны отправиться в путь немедленно, чтобы достигнуть места назначения в течение дня.

Верблюды были загружены, и караван еще раз начал движение через горячую равнину у подножья Нань Шаня. Ни ветра, ни облаков, чтобы снизить дневную жару! Верблюды перемещались медленно, и часто испускаемый ими протяжный крик означал, что животные были измучены. Теперь они быстро теряли свою шерсть, и это причиняло нам много беспокойства. Способны ли мы достигнуть Ших-пао-чьенга прежде, чем начнем терять верблюдов? Люди должны были защитить их глаза ветвями деревьев, чтобы уменьшить ужасные отблески пустыни. После двух часов исключительных стараний мы вошли в узкое песчаниковое ущелье и пересекли небольшую седловину, которая отделяла низину Кансу от горной местности системы Нань Шаня. В горах стало значительно прохладней, и животные удвоили свой темп с возобновленной энергией. Мы спустились в широкую заболоченную долину. К югу от нее возвышался внушительный снежный пик Цаган Чулута. В долине располагались несколько монгольских лагерей и стада лошадей; рогатый скот и овцы оживляли картину. Мы разбили лагерь за пределами одного из монгольских поселений, на сухом участке земли.

Монголы вышли нас встречать и были чрезвычайно дружественны. Это были калкха монголы из хошуна Дайчинг-Вонг, которые иммигрировали в Кансу приблизительно десять лет назад. Они жили за счет выращивания рогатого скота и также поставляли животных китайским путешественникам, которые шли из Аньси в Ших-пао-чьенг. Среди них жили несколько торгутов с Ецин-гола, и одного из них мы приняли на службу в нашу охрану. В палатках монголов мы видели нескольких дед-монголов из Цайдама. Они живут выше в горных долинах и редко приходят к северным склонам Нань Шаня. Здесь мы купили нашу первую лошадь, драгоценную покупку, которая верно служила экспедиции долго, как Чу-на-кхе на тибетском нагорье, которая там и умерла от голода и солнца.

Наш доктор, который был одет в фиолетовое монгольское одеяние тибетских пуру, был принят всеми за ламу, и люди приходили просить благословения у него. В каждом лагере была большая потребность в докторе и его аптечке. Мы поставили только две палатки, а остальная часть отряда спала под открытым небом. Это была замечательная звездная ночь с видом на снега Цаган Чулута, ясно выделяющиеся на темном опаловом небе.

На следующий день мы начали движение поздно, к закату, и пересекли каменистую равнину, которая отделяла нас от гор. Расстояние от лагеря до подножия горы кажется пустяковым, но нам потребовалось полных три часа, чтобы пересечь равнину. Наше место назначения было Ших-бочен-ама, или вход в ущелье реки Ших-пао-чьенг. После вхождения в ущелье полноводной реки тропа следовала по левому берегу. Кусты ивы и тополя росли на плоских уступах. Мы остановились около одиннадцати часов на покрытом травой уступе, защищенном прекрасным старым тополем. Воздух был чудесно прохладен, и мы все отдыхали после гнетущей жары Кансу.

Следующим утром мы продолжили движение по речному ущелью, которое расширялось, как только горы по обеим сторонам отступали. У нас произошел неприятный случай с верблюдами, и все дело могло бы легко закончиться бедствием, так как невозможно управлять караваном испуганных верблюдов. Мы спокойно двигались по тропе, когда внезапно маленький осел выскочил из кустов. Этого было достаточно для верблюдов. Передний верблюд подскочил, сбросил наездника и побежал в панике к краю долины. Остальные верблюды последовали его примеру; некоторые сбросили свои грузы, остальные галопировали за первым. Было удачей, что верблюд госпожи Рерих и остальные наши ездовые верблюды были вовремя остановлены и не убежали. Сидя верхом на нашей новой лошади, я мог видеть, что отряд нашего первого верблюда с некоторыми из наших людей исчезает в оживленном галопе за невысоким уступом горы. Я поторопился к месту действия, чтобы найти погонщика верблюдов, лежащего без сознания на тропе, и остальных верблюдов, сбрасывающих грузы. У бедного погонщика был серьезный сердечный приступ после падения, и ему была необходима врачебная помощь. После больших усилий остальные погонщики и наши люди овладели верблюдами, но потребовался почти полный час прежде, чем мы привели все снова в походный порядок. Многие верблюды сильно кровоточили, так как носовые палки, с помощью которых верблюды были привязаны друг к другу, порвали их ноздри.

Сразу за большой китайской фермой мы вошли в прекрасный еловый лес, недалеко от каменных башен с древним каменным изображением Майтрейи, вероятно, относящегося к периоду, предшествующему десятому столетию На пути в Монголию Далай лама объявил, что это каменное изображение появилось чудесным образом на поверхности камня, и заказал маленькую часовню, которую нужно было установить над ним. Изображение представляет собой стоящего Майтрейю, и теперь оно является объектом поклонения среди местных монголов.

После прохождения китайской фермы с ее тенистым лесом мы повернули на юго-запад через песчаное плато и пошли по местности, пересеченной невысокими песчаными валами. На нашем пути мы снова встретили реку, которую при нашем движении мы переходили, по крайней мере, десять раз. Недалеко от реки мы встретили прекрасно выглядящего дед-монгола, едущего на большом верблюде. Он носил темно-синий халат, отороченный мехом выдры, и маленький белый фетровый головной убор своего племени. Его сопровождала жена, едущая на лошади. У них украли верблюда, и они ехали ловить вора.

После краткой беседы с парой монголов, которые оказались старыми знакомыми монгольских проводников и тибетца, мы продолжили движение. Монгол сообщил нам хорошие новости о Ших-пао-чьенге. Глава монголов оставался в оазисе и имел много хороших верблюдов в своем распоряжении.
Песчаниковые холмы становились все выше и выше, и их выветренные и разрушенные вершины напоминали фантастические замки и цитадели. Недалеко отсюда в этих холмах расположены маленькие Чен-фо-тон, или пещеры Тысячи Будд, посещенные сэром Аурелом Стейном во время его второй экспедиции в 1908-1909 гг.

Мы разбиваем лагерь поздно вечером на маленьком плато на берегу реки. На другом берегу блистают огни лагеря большого китайского каравана из Ю-мен шина, маленького городка восточнее Аньси. Китайские торговцы из Кансу проводят летние месяцы, торгуя среди монгольских племен в более высотных долинах Нань Шаня. Они содержат свои собственные большие караваны верблюдов и перемещаются с места на место, продавая китайские шелка, европейскую ткань, металлическое оборудование, рис, муку, получая в обмен верблюдов, овец, овечью шерсть, рогатый скот и лошадей. Вся торговля производится посредством обмена и, в значительной степени, основана на кредите, но не до такой степени, как в Кхалка Монголии до независимости. В окрестностях большого монгольского поселения или палаток старшин вы всегда найдете синюю палатку китайского торговца.

На следующее утро мы рано отправились в путь, и к десяти часам колонна каравана двигалась по речной долине. Растительность была все еще скудной. То здесь, то там росли кусты можжевельника и маленькие кусты ивы. Ущелье расширилось, и мы еще раз восприняли на расстоянии волшебство Цаган Чулута. Перед ним простиралась обширная равнина – оазис Ших-пао-чьенг. На нашем пути мы прошли несколько полей, обрабатываемых несколькими китайскими поселенцами, которые арендуют землю у местного главы монголов. Река разветвилась в многочисленные каналы, которые разрезали болотистую равнину. Позади темной линии оазиса лежали большие пространства пестрого гравия со скудными кустарниками. Я проехал вперед, чтобы найти место для нашего лагеря. С большими трудностями мы прошли через болота оазиса. Несколько раз верблюд нашего тибетского проводника тонул по колено и моя собственная лошадь падала в грязь. После часа поисков мы находим временное место для лагеря на песчаном плато, возвышающемся над одним из многих притоков реки. Остальная часть колонны каравана медленно перемещается в лагерь, и мы ставим наши палатки. Это был конец нашей поездки на верблюдах, и мы должны были позволить погонщикам идти и снимать грузы. Один из погонщиков был болен в течение нескольких дней и теперь попросил нашего доктора дать ему какое-нибудь лекарство. Доктор обнаружил у него пневмонию и слабое сердце. У этого человека не было надежды на выздоровление, и он умер на следующий день.

В тот же день нашего прибытия нас посетил местный монгольский старшина Мачен, толстый человек лет пятидесяти с хитрым взглядом. Он сообщил, что готов помочь экспедиции и даже может снабдить ее верблюдами и лошадями для поездки в Нагчу. Также он сказал, что в Ших-пао-чьенге довольно трудно найти достаточно провизии, но он может нам помочь получить продовольствие из Аньси или Чанг-ма пао-тзу, крупного китайского поселения на востоке оазиса. Мы расстались хорошими друзьями, и он обещал посетить нас на следующий день.
 
Форум » ПОДВИЖНИКИ ДУХА » СЕМЬЯ РЕРИХОВ » ПО ТРОПАМ СРЕДИННОЙ АЗИИ (Ю. Н. РЕРИХ)
  • Страница 2 из 2
  • «
  • 1
  • 2
Поиск:

AGNI-YOGA TOPSITES