Воскресенье, 25.08.2019, 08:14

Приветствую Вас Гость | RSS | Главная | Форум | Регистрация | Вход

[ Новые сообщения · Участники · Правила · Поиск · RSS ]
  • Страница 2 из 3
  • «
  • 1
  • 2
  • 3
  • »
Форум » ЧИТАЛЬНЫЙ ЗАЛ » ЗАРУБЕЖНАЯ ПУБЛИЦИСТИКА » ЖИЗНЬ РАМАКРИШНЫ (Ромен РОЛЛАН)
ЖИЗНЬ РАМАКРИШНЫ
Горний_ПутникДата: Понедельник, 18.03.2019, 19:37 | Сообщение # 11
Группа: Админ Общины
Сообщений: 4054
Статус: Offline
______________________________________
1 Я говорил только о величайших из них. Но есть еще многие другие. В Индии никогда не было недостатка в божьих посланцах, основателях сект и религий. И в наше время они не перестают появляться. Совсем недавно вы­шедшая брошюра Helmuth von Clasenapp. Religiose Re-formbewegungen im heutigen Indien, 1928, Leipzig, /. С Hinrich. Coil Morgenland касается двух весьма любопытных сект: атеистической церкви Сверхчеловека — Дэва Самаджа и мистической церкви божественного звука (или сло­ва) — Радхасвами Сатсанг. Если я не упоминал о них, то лишь потому, что их деятельность относится к несколько более позднему периоду. Дэва Самадж, хоть и основанный Шива Нараяна Агнихотрой в 1887 году, вылился в форму сверхчеловеческого атеизма только после 1894 года; и его ожесточенная война с богом, объявленная во имя разума, морали и науки «сверхчеловеком» Дэв-гуру — основателем секты, прежде всего сделавшим себя объектом поклоне­ния, — теперь в самом разгаре. Что касается Радхасвами Сатсанг, Троицы, нерастворимой, хоть и составленной из трех последовательно вступавших в нее святых гуру, смерть которых приходится на 1878, 1898 и 1907 годы, то эта доктрина твердо установилась только к концу прошлого столетия. Поэтому мы не коснулись их в своем изложении. Отметим лишь, что обе эти секты приобрели влияние в Северной Индии. Центр Дэва Самаджа — Лахор, и сфера его распространения — Пенджаб. А два главных центра Радхасвами — Аллахабад и Агра.

Глазенап ничего не рассказывает о новых религиозных явлениях в Южной Индии, значение которых нельзя пре­уменьшать: таков, например, крупный гуру Шри Нараяна, чье благотворное умственное влияние испытывают на себе в течение уже 40 лет около двух миллионов его последо­вателей в княжестве Траванкор (он умер только недавно, в 1928 году). Его учение, проникнутое метафизическим мо­низмом Шанкары, но направленное в сторону практической деятельности, носит черты, резко его отличающие от мис­тицизма Бенгалии, сердечные излияния которого (бхакти) внушают Нараяне недоверие. Это, я бы сказал, действенный джнани и представитель умственной религии, умеющий живо чувствовать народ и его социальные потребности. Он много содействовал подъему угнетенных классов юга Ин­дии, в некоторые моменты он действовал заодно с Ганди (см. статьи его ученика P. Natarajan в The Sufi Quarterly, Женева, 1928, декабрь и последующие месяцы).

Речь идет о таинственном слове, обозначающем Все­могущее Существо (вместо знаменитого ведического ОМ, отодвинутого на второй план), — о божественном звуке, вибрирующем во Вселенной, — о словесном Аккорде, завершающем музыку сфер (если говорить языком нашей греко-латинской древности, который мы в несколько изме­ненном виде встречаем в мистических учениях Майтраяна-Упанишад).

2 Кешаб Чандра Сен. Диалог этот приводит свидетель А. Кумар Датт (Жизнь Рамакришны, с. 516).

3 Надо признать, что ирония Рамакришны в данном случае не совсем справедлива. Он не учитывает (вероятно, просто не знает) ни полного бескорыстия Махарши, ни тех тяжелых жертв, на которые он шел сознательно и гордо в течение ряда лет. Здесь сказывается недоверие человека из народа к знатному аристократу.

В другом рассказе, заимствованном из «Евангелия Ра­макришны», который приводит Шаши Бхушан Гхош, иро­ния немного смягчена; в нем отдается должное царственно­му идеалисту и не наносится при этом ущерба проницатель­ности Рамакришны.

Рамакришна рассказывает, что он был представлен Дебендранатху так: «Вот божий безумец»... «Дебендранатх показался мне сосредоточенным на своем внутреннем „я". Почему бы нет? Он обладал знаниями, славой, богатством, всеобщим уважением. Но я обнаружил, что в его жизни мирно уживались йога и бхога (пользование материальными благами)... Я сказал ему: «Вы настоящий Джанака в наше грешное время. У Джанаки были широко раскрыты оба глаза. Так, вы сохранили вашу душу для бога, в то время как тело ваше движется в этом мире материи. Вот почему я пришел посмотреть на вас. Скажите же мне что-нибудь о боге...»

4 Рабиндранату Тагору в то время было 4 года, Рама­кришна был введен в дом Тагоров своим покровителем Матхуром-бабу, единомышленником Дебендранатха. Любо­пытная подробность, которая, быть может, заинтересует наших европейских психофизиологов: как только его пред­ставили, Рамакришна обратился к Дебендранатху с про­сьбой раздеться и показать ему свою грудь, на что тот согласился, не выразив большого удивления. Его кожа была ярко-красного цвета, Рамакришна ее разглядывает и ставит диагноз: «Да, вы видели бога...» Ибо эта постоянная крас­нота груди есть признак некоторых йогических упражнений.

Впоследствии Рамакришна неизменно обследует грудь сво­их учеников, их дыхательную способность, состояние их кровообращения, прежде чем разрешить или запретить им упражнения в самососредоточении.

5 Джанака, царь Видехи и Митхилы, отец-кормилец Ситы.

6 «Этот мир похож на канделябр, и каждый из нас подобен шарику в нем. Когда мы не горим, весь канделябр меркнет. Бог создал человека, чтобы он прославлял его...»

По рассказу Шаши, Рамакришна при этом наивно за­мечает:

«Как странно: когда я предавался размышлениям в Панчавати (роща в Дакшинешваре), мне тоже представля­лось что-то вроде канделябра. Дебендранатх положительно очень глубокий человек».

7 Он и у него нашел характерную красноту груди.

8 Я имею в виду памфлет Б. Мазумдара Professor F. Мах Miiller on Ramakrishna the World on K. Chunder Sen, 1900, Calcutta (см. ГЛ. II): «Нелепые выдумки и донесения Максу Мюллеру учеников Рамакришны», главу III — «Различия между двумя доктринами», и главным образом оскорбитель­ную V главу: «О Вивекананде, осведомителе Макса Мюл­лера», в которой авторы не стесняются выступать заодно с англо-американским духовенством, уязвленным пламенной религиозной полемикой Великого Свами.

9 G. В. Mazoomdar. Указ. соч., гл. И. В своем трактате о йоге Кешаб говорит: «Сознание и бхакти — два тожде­ственные понятия. Бхакти доступен только тем, кто сохра­няет сознание, бессознательный бхакт — вещь невозмож­ная». Но это не относится к религиозным экстазам Рама­кришны, так как надо сначала доказать, что он не сохранял в таком состоянии более высокой формы сознания. Это только указывает на другой характер созерцаний Кешаба, для которого самое высокое состояние духа заключалось в полном единении его разума с Разумом вечным, без нару­шения внешнего сознания и без ущерба для дел житейских, общественных и семейных.

В этом отношении Кешаб оставался верен традициям Брахмр. В другом месте (глава II) Мазумдар приводит следующие слова Кешаба: «Сто раз позор йогу, если он оставляет все из любви к йоге... Грешно забывать тех, кого бог отдал нам на попечение». В этом Мазумдар усматри­вает обвинение против Рамакришны, пренебрегающего сво­ими обязанностями в отношении жены. Но ведь он не пренебрегал ими. Он их возвеличил. Он не только любил свою жену глубокой и чистой любовью, он сумел вну­шить и ей такую же любовь, ставшую для нее источником счастья и покоя. Мне уже пришлось говорить, как серьезно он относился к своим обязанностям в отношении к ней. В дальнейшем я покажу, что он не позволял своим учени­кам, для того чтобы следовать за ним, отказываться от долга, взятого ими на себя по отношению к родителям, жене и детям, нуждавшимся в них.

10 «С начала моей религиозной жизни я привык, — писал он, — получать знания от тебя, мой Господь...»

11 Я был счастлив встретить у Манилала Парекха (христианского ученика Кешаба) в его прекрасной, полной чистой веры книге (Brahmarshi Keshab Chunder Sen, 1926. Oriental Christ House Rajkot. Bombay) мнение, аналогичное моему. Манилал Парекх открыто признает, что Кешаб мно­гим был обязан Рамакришне, больше, пожалуй, чем Рамакришна ему. В этом он видит (как и я) еще одно основание для восхищения широтой ума и величием души Кешаба.

12 Он говорил также: «Бог вселил в меня способность впитывать в себя все хорошие качества каждого человека».

13 Он его отметил уже в 1865 году, когда Кешаб был еще помощником Дебендранатха и стоял во главе Адибрахма Самаджа. Облик Кешаба поразил его. Он врезывался в память. Это был высокий человек с овальным лицом и «светлой, как у итальянца», кожей (Мукерджи). Но если его ум, как и лицо, был окрашен нежным солнцем Запа­да, то душа его оставалась индуистской. Рамакришна сра­зу понял это, лишь только увидел его, погруженного в размышление. «Некоторые размышляли, сидя на крыльце Брахма Самаджа, — рассказывает он. — В центре группы был Кешаб, погруженный в раздумье: он был неподвижен, как кусок дерева. Он тогда еще был молодым человеком, но рыба клевала именно на его удочку...» (привычная ме­тафора, означающая, что только на его призыв отзывал­ся бог).

14 Интересно еще для европейской науки отметить, что единственным способом пробудить Рамакришну из экста­тического состояния — его племянник Хридай учил жену Рамакришны прибегать к нему — было шепнуть ему то или другое имя господа или соответственную мантру (мо­литвенную формулу) применительно к форме и степени экстаза. Итак, характер его психической сосредоточенности поддается определению, и, следовательно, не приходится говорить о каком-либо расстройстве его психики в это вре­мя; разум крепко держит вожжи в руках.

15 В 1862 году, когда Кешаб был еще во главе Адибрахма Самаджа, под началом Дебендранатха, пели гимн: «Сидя на коленях Матери...»

В 1886 году в учебнике Брахмо находим: «О божест­венная Мать, свяжи меня твоими милостями!.. О Мать, приди, приблизься!..»

В 1875 году: «Блажен я! Я погрузился в сердце Мате­ри, теперь я среди ее детей; Мать танцует со своими деть­ми...» Но как раз в это время состоялась встреча Кешаба с Рамакришной (см.: Мазумдар Б. Указ. соч. Гл. III).

16 Праматхлал Сен говорит, что он ежедневно общался с богом.

«Пусть молитва будет вашей главнейшей заботой. Мо­литесь усердно и беспрерывно в одиночестве и сообща с другими, пусть это будет альфой и омегой вашей жизни!»

17 Жизнь и учение Парамахансы Рамакришны, статья Дхармататва.

18 Бабу Гириш Чандра Сен и Чиранджиб Шарма, на которых ссылаются для подкрепления своего тезиса рамакришнаисты, конечно, преувеличивают влияние Рамакриш­ны на Брахма Самадж Кешаба. Кто слишком горячо до­казывает — внушает сомнение. Писать, как Чиранджиб Шарма, что поклонение богу как Матери заимствовано у Рамакришны, — значит не считаться с фактами. Доста­точно сказать, что пример Рамакришны содействовал его укреплению в Брахма Самадже. Культ брахмы был немного сух. «Тень Рамакришны, — выражаясь образным языком бабу Гириш Ч. Сена, — смягчила его».

19 Однако Мазумдар в своей «Жизни Кешаба» допуска­ет, что встреча с Рамакришной, не изменив теистского принципа Нового Избавления, побудила Кешаба изложить этот принцип в более доступной и приемлемой для всех форме:

«Рамакришна объединил все главные концепции инду­истского политеизма в одну оригинальную систему эклек­тического спиритуализма. Этот спиритуализм навел Кешаба на мысль расширить духовную структуру своего собствен­ного учения. И национальная концепция божественных ат­рибутов, прекрасная и истинная, явилась ему внезапно, как лучший и вернейший способ сделать свою веру доступной всему народу. Конечно, его основная идея универсального теизма остается неприкосновенной...» Но Мазумдар с со­жалением замечает, что этот теизм с добавлением множе­ства божественных атрибутов был впоследствии истолкован в духе идолопоклонства.

20 Ср. Dhan Gopal Mukerji, The face of silence, 1926. Шарадананда передает ту же притчу в своей главе о Брахма Самадже и Рамакришне.

21 Вот образец молитвы брахмо, помещенной в «Еван­гелии Рамакришны»:

«ОМ! Ты наш отец. Даруй нам познание. Не губи нас.

ОМ! Брахман! Истина! Познание! Бесконечность! Он блаженство и бессмертие. Он Свет! Он Мир! Он Добро! Он Един!

Мы преклоняемся перед тобою, о Высшее Существо, о Великая Первопричина.

Мы преклоняемся перед тобою. О Свет Познания, о Столп всех миров...

От нереального приведи нас к реальному! Из мрака выведи нас к Свету! Проникни в нас! Достигни нашего „я". Защити нас, о Могучий, от Неведения твоим сострадатель­ным ликом!»

22 Жизнь Рамакришны, с. 365, и Мукерджи, указ. соч.

23 Жизнь Рамакришны, с. 405.

24 В рассказе Махендранатх Гупты, автора «Еванге­лия Рамакришны», приводятся два из них, относящиеся к 27 октября 1882 года, а в рассказе другого свидетеля, Нарендранатха Гупты, упоминается третий, относящийся к 1884 году (см.: The Modern Review. Калькутта, май 1927).

25 Нарендранатх Гупта. Во время другого экстаза, опи­санного М., Рамакришна говорит Матери: «О Мать, все они заперты в своих границах, они несвободны: возможно ли освободить их из тюрьмы?»

26 Притча о Воздушном Змее находится, как мы уже говорили, в гимне Рампрасада, который Рамакришна любил петь: «Божественная Мать и освобожденная душа»; в гимн Нарешандры, который упоминается в «Евангелии», тоже входит эта притча. Почти все метафоры (о пловце, ныря­ющем на дно божественного Океана) в разных вариантах многократно встречаются в поэтическом и песенном фольк­лоре Бенгалии начиная с XV века.

27 Сравните это с учением Ганди, отрицавшего всякую религиозную пропаганду путем письменного и устного сло­ва. На вопрос «Можем ли мы делиться нашим опытом с другими?» он ответил: «Наш внутренний опыт неизбежно сообщается другим, хотим ли мы этого или нет. Но только через нашу жизнь, через слово, являющееся далеко не со­вершенным проводником его. Наш внутренний опыт глуб­же, чем сама мысль. Достаточно одного факта существова­ния, для того чтобы он проявлялся вовне... но, если вы захотите передать свой внутренний опыт другому, вы воз­двигнете между ним и вами духовный барьер...» (Дискуссия на Совете Федерации International Fellowship, Satyagraha Ashram, Sabarmati, 15 января, 1928).

28 Мукерджи, указ. соч.

29 «Евангелие Рамакришны», отдел V, гл. I и II. Это было 28 ноября 1883 года, в конце дня. Рамакришна при­шел с несколькими своими учениками в дом Кешаба.

30 В гостиной, уставленной красивой мебелью и зерка­лами, Рамакришна, едва пробудившись от экстаза, смот­рит вокруг, улыбается и говорит сам себе: «Да, все это было полезно несколько времени тому назад, но теперь это уж не нужно... Ты здесь. Мать... Как ты прекрас­на!» В этот момент входит Кешаб и падает к ногам Ра­макришны. «Я здесь», — говорит он. Рамакришна смот­рит, как будто не совсем узнавая его, и продолжает гово­рить о Матери и о человеческой жизни. Между этими двумя людьми и речи нет о здоровье, явившемся, однако, поводом для посещения. Только через значительный про­межуток времени Рамакришна произносит слова, которые я привел выше.

31 Садовник хорошо знает, как обращаться с обыкно­венной розой, и он знает, как обращаться с розой бассорской. Для нее он окапывает землю вокруг корней, чтобы они могли пользоваться ночной росой. Роса придает розе силу и свежесть. То же самое с вами. Божественный са­довник знает, как с вами обращаться. Он окапывает землю вокруг вас, чтобы на вас упала его роса и вы стали бы чище и чтобы ваш труд стал еще более великим и ваше здание — более прочным. («Евангелие Рамакришны», т. I, отдел V, гл. II.)

32 Кажется, никто не заметил, какое влияние имели некоторые слова, сказанные Рамакришной во время про­щального свидания, на последние мысли Кешаба.

Рамакришна в долгом разговоре о Матери высказал ему следующую мысль: «Она бдительно охраняет своих детей. Она знает, как им получить настоящее избавление и ис­тинное познание. Ребенок ничего не знает. Его мать знает все. Все устроено согласно ее воле. Ты следуешь единст­венно своей воле, о божественная Мать! Ты делаешь то, что ты считаешь нужным. Неразумный же человек говорит: «Это сделал я».

И Кешаб в своих предсмертных муках, утешая настоя­щую — смертную — мать, упрекавшую себя за то, что она дала ему жизнь, говорит: «Божественная Мать посы­лает мне все для моего же блага. Она играет со мной, переворачивая меня с одного бока на другой».

33 После нового раскола Брахма Самаджа (в 1878 г.) Рамакришна остался верен Кешабу, покинутому некоторой частью учеников. Но он не принял ни одного из учений, ни одного из трех ответвлений Брахмо. Он присоединялся то к одному, то к другому для молитвы. «Евангелие Рама­кришны» сохранило для нас воспоминание о некоторых из его посещений, например 28 октября 1882 года, когда он был приглашен и принял участие в годовом празднестве Брахмо Кешаба. Вокруг него толпятся люди, и на их во­просы, касающиеся религии, он отвечает со свойственной ему широтой ума. Он принимает участие в пении и в священных плясках. Перед уходом он обращается с при­ветствием ко всем формам благочестия и заканчивает его хвалой Брахме:

— Приветствую ноги джнянина! Приветствую ноги бхакта. Приветствую благочестивых, верующих в бога без образа! Приветствую благочестивых, верующих в бога, имеющего образ. Приветствую старые пути познания Брах­мана. Приветствую новые пути познания Брахма Самаджа.

Два других ответвления Брахмы высказывали ему го­раздо меньше уважения. Самая новая из них, Садхаран Самадж, не могла ему простить его влияния на Кешаба. А в Адибрахмо Дебендранатха его, должно быть, считали стоящим на более низком уровне. При одном его посещении (2 мая 1883 года) — о котором Рабиндранат Тагор, быть может, сохранил воспоминание, так как он, тогда еще от­рок, присутствовал при нем, — его приняли очень холодно («Евангелие Рамакришны»).

34 В особенности преемник Кешаба, Пратапчандра Мазумдар и Виджай Кришна Госвами, который впоследствии отошел от Брахма Самаджа. Знаменитый композитор и певец из Самаджа Кешаба, Трайлокьянатх Саньял, уверяет, что многие из его лучших песен были навеяны экстазами Рамакришны.
 
Горний_ПутникДата: Понедельник, 18.03.2019, 19:43 | Сообщение # 12
Группа: Админ Общины
Сообщений: 4054
Статус: Offline
VIII

ПРИЗЫВ К УЧЕНИКАМ


Совершенно ясно, как много выиграла Индия от встречи Рамакришны с Брахма Самаджем. Несомнен­но, выиграл и сам Рамакришна, хотя это и менее очевидно.

В первый раз он оказался в личном и длительном контакте с культурной буржуазией своей страны и благодаря ей, носительнице прогресса, — с идеями Запада. Он почти совершенно не был знаком с этим направлением мысли.

Он не был человеком, который, подобно упрямо­му, ограниченному ханже, спешит захлопнуть ставни своей кельи. Напротив, он открыл их настежь. Он был слишком человечен, ненасытно любознателен, жа­ден к плодам древа жизни, чтобы их не попробовать. Он изучил своим проницательным взглядом, прони­кавшим, как лиана, через все щели дома, различные покои того же хозяина и все его духовные выявления. Чтобы понять их, он сам становился ими. Он постигал вместе с их чувствами их границы и предоставлял каждому существу иметь свое собственное представ­ление о высшем начале и о личном долге. Он бы никогда не подумал навязать представление или по­ступок, который противоречил бы самому существу человека, он, для кого религиозное отрешение было и осталось навсегда первым и последним словом правды, открыл, что большинству оно было чуждо. И он не удивился этому и не опечалился. Эти различия, воз­двигнутые стараниями людей как заборы, казались ему кустами, которые цвели на одном поле и придавали ему разнообразие(1). Он понимал всех, он любил всех. Он видел пути и намеченную цель каждого человека; он видел их яснее, чем они сами; и он им их указывал. Говоря с людьми — свидетели восхищались этим, — он тотчас же начинал пользоваться оборотами и мыс­лями, свойственными им. Это не было проявлением его неустойчивости. Его ум твердо держал руль барки. И если он вел каждого к иному месту на берегу, это был всегда берег божий. Он помогал им, незаметно для них самих, пристать к берегу своими собственными средствами. Так как всякое существо было, в его глазах, от бога, он считал своим долгом развивать каждого согласно с его собственным призванием, по­могая ему достигнуть наибольшей цельности.

Случай ему раскрыл, что он обладает даром ду­ховного руководства, которого он до сих пор не ис­кал. Одно западное изречение, взятое итальянским Ренессансом как девиз, гласит: «Кто хочет, тот мо­жет». Бахвальство молодости! Она еще не знает жиз­ни... Человек правдивый, отвечающий за свои сло­ва, для которого они должны претвориться в дейст­вие, переворачивает девиз и читает: «Кто может, тот хочет».

Рамакришна сразу почувствовал и доставшиеся ему силы, и призыв мира к их применению. Влияние, которое он оказывал на избранные умы Индии, пока­зало ему слабости, нужды этих интеллигентов, их не­удовлетворенные стремления, недостаточность ответов их науки и необходимость его вмешательства. И Брах­ма Самадж открыл ему значение организации, красоту духовного объединения, воспитывающего молодые ду­ши вокруг старшего брата, который подносит их вме­сте с собой, как корзину цветов любви, Возлюбленной Матери.

Немедленным результатом было то, что его мис­сия, до тех дней неопределенная, стала ясной, она со­средоточилась в пылающем ядре сознательной мысли, где концентрировалось решение. Затем она перешла к действию.

Прежде всего надо ясно видеть себя и своего бога. Он понял, что этот бог, который был в нем(2), не удовлетворялся, как у других садхака(3), личным спасе­нием. Он требовал от него любви и служения(4) людям. Его духовная борьба, его экстазы, его познания бога ничего не давали ему самому...

Sic vos, поп vobis.

Они предназначались для подготовки путей чело­веческого развития, для новой эры духовного богопознания. Другие люди имеют право стремиться к освобождению и могут на него надеяться, он — нет. Он не мог на это рассчитывать. Он должен был всегда, из века в век, стремиться на помощь людям, пока они будут в опасности(5).

Вот тот пароль и то слово спасения, которое он должен принести людям сегодняшнего дня(6).

1) Все религии истинны, если они взяты в своей основе и порождены искренним чувством верующих. Открытие этой универсальной Истины, до которой Рамакришна дошел здравым смыслом и интуицией, было основной целью его появления на земле.

2) Три больших течения метафизической мысли: дуализм, монизм «измененный» (или смягченный) и монизм абсолютный — три этапа на пути, который ведет к высшей истине. Они не противоречат друг другу; они присоединяются один к другому и допол­няют друг друга. Каждый — это перспектива, откры­вающаяся с точки зрения разума определенной группе людей. Массам людей, которые подчиняются чувст­вам, полезны дуалистические формы религии с обрядностями, музыкой, изображениями и символами. Чис­тый разум может дойти до «смягченного» монизма; он знает, что есть что-то вовне; но ему не дано «по­чувствовать» это находящееся вовне. Иное же течение мысли — Адвайта, Абсолют, бесформенный, непередаваемый, к которому учение йогов является преддве­рием, переходящий границы логических средств слова и разума. Это последнее слово богопознания. Это есть тождество с единой Действительностью.

3) Этой лестнице мысли соответствует, конечно, и лестница обязанностей. Обыкновенный человек живет в обществе и должен исполнять там свои обязанности с сердечным рвением, не оказывая себе предпочтения (или, по крайней мере, стремясь к этому), как хорошая служанка, которая заботится о доме, но хорошо знает, что дом не ее. При помощи чистоты и любви идешь к освобождению от желаний, но шаг за шагом, с терпением и скромностью...

— Совершайте только поступки, находящиеся в границах ваших мыслей и целомудренных снов. Не старайтесь обольщать себя гигантскими делами, бери­те на себя обязанности такие же малые, как и ваша преданность богу. Затем, по мере того как будут расти ваше самоотречение и ваша чистота (а дела души растут быстро), они проложат себе дорогу через ма­териальный мир и будут озарять своей добродетелью других людей, подобно тому как Ганга, проложившая себе русло между твердыми скалами Гималаев, оро­шает своей благодатью тысячи километров(7).

«...Итак, не спешите и идите каждый своим ша­гом! Будьте уверены, что достигнете цели! Не бегите! И тем более не останавливайтесь!.. „Религия — это дорога, ведущая к богу. Дорога — это не дом..." — „А будет ли она длинной?" — „Смотря по обстоя­тельствам. Она одинакова для всех. Но одни уже раньше начали свой путь, и цель приближается..."»

«Горшечник сушит свои горшки на солнце. Неко­торые из них уже обожжены. Другие еще нет. Стадо проходит и топчет их ногами... (Это смерть.) Горшеч­ник подбирает их. До тех пор пока вы не обожже­ны, горшечник может опять положить вас на гончар­ный круг и не дать вам исчезнуть. Но как только солнце божье закончило обжиг, горшечник бросает обломки, ибо в плане Майн вы больше не нужны. Все же он сохраняет некоторые из тех, обжиг которых закончен, чтобы они служили образцом для человече­ства»(8).

Рамакришна — один из них. И он должен искать тех, кто находится на предпоследнем этапе(9), чтобы основать с ними — таково его прямое назначение и желание Матери — новый орден людей, объединив­шихся друг с другом и приносящих миру слово правды, которое содержит в себе все остальные слова, и слово это — «Всеобщий». Союз и единство всех проявлений бога, всех порывов любви и значения, всех видов человечности. До этого дня каждый стремил­ся постигнуть лишь один образ Высшего Существа. Нужно постигнуть их все. Это долг настоящего, и человек, достигший этого, сливаясь воедино со всеми и каждым из живущих братьев, сливаясь с ними гла­зами, чувствами, разумом и сердцем, становится корм­чим и проводником, в которых нуждается новый век(10).

* * *


Как только явилось ему это видение, он загорелся желанием воплотить его в жизнь(11). И как птицелов, он бросил в воздух свой призыв крылатым умам, чтобы собрать их вокруг своей голубятни. Время при­шло. Он не мог больше ждать. Ему нужно было собрать вокруг себя своих птенцов. Днем и ночью им владела мысль о любимых товарищах. Он взывал в душе...

«Не было границ моему жгучему желанию. Днем мне еще как-то удавалось сдерживать его. Я не мог слушать то, что говорилось вокруг меня, они запол­няли мой ум. Я видел их. Я заранее обдумывал, что скажу каждому из них... Но к концу дня мысль о них преследовала меня... Еще один день прошел! А их нет!.. Колокола звонили. Раковины звучали. Наступа­ла ночь, я поднимался на крышу и с тоскою в сердце кричал: „Идите ко мне, мои мальчики! Где вы? Я не могу жить без вас..." Больше матери, больше друга, больше возлюбленного я любил их, желал их, умирая от их отсутствия».

Этот мощный вопль души поднимался ночью, как священная змея, и очаровывал небесных птиц. Не понимая, чье веление, чья сила притягивает их, они чувствовали, что их тянет невидимая нить, и, образуя круг, приближались со всех сторон, и скоро пришли один за другим.

Первыми учениками, явившимися в 1879 году, были два двоюродных брата — интеллигентные калькуттские буржуа: один — врач Калькуттского медицинского фа­культета, убежденный материалист и атеист, Рамчандра Датт; другой — женатый, глава семейства, Маномохан Митра. Их внимание было привлечено несколькими строками газеты, издаваемой Брахмо, в которых упо­миналось о Рамакришне. Они пришли и были плене­ны. Они не отказались от мирской жизни, и Рамакришна не старался оторвать их от нее, но необыкновенный человек завоевал, очаровал их своей личностью. Это они привели к нему двух его выдающихся учеников: того, кто стал первым настоятелем ордена Рамакришны под именем Брахмананды (Ракхал Чандра Гхош); и того, чей гений засиял над Индией и над всем миром под име­нем Вивекананды (Нарендранатх Датта).

Прежде чем говорить особо о последователях Ра­макришны, приведем здесь возможно полный перечень наиболее известных лиц, которые за время с 1879-го по 1888 год(12) были его учениками, с указанием их происхождения и профессии.

1879 год: 1) и 2) — врач Рамчандра Датт и его двоюродный брат Маномохан Митра;

3) Лату, слуга Рамчандры, простолюдин из Биха­ра, известный впоследствии под монашеским именем Адбхутананды;

4) Сурендранатх Митра, богатый служащий одной английской коммерческой фирмы, домовладелец, член Брахма Самаджа.

1881 год: 5) Ракхал Чандра Гхош, сын заминдара (землевладельца), впоследствии первый настоятель ор­дена, носивший прозвище Брахмананда;

6) Гопал-старший, бумаготорговец (впоследствии Адвайтананда);

7) Нарендранатх Датт, молодой интеллигент из касты кшатриев (впоследствии Вивекананда).

1882 год: 8) Махендранатх Гупта, директор выс­шей школы Vidyasagar Highschool в Шамбазаре, Каль­кутта, написавший впоследствии под псевдонимом М. The Gospel of Sri Ramakrishna (Евангелие Рамакриш­ны) и, если не ошибаюсь, до сих пор заведующий большой школой, основанной им самим: The Morton Institution;

9) Таракнатх Гхошал, сын юриста, член Брахма Самаджа, теперешний настоятель ордена, носящий имя Шивананда;

10) Иогендранатх Чоудхури, брахман из Дакшинешвара, член аристократической семьи (впоследствии Иогананда).

1883 год: И) Шашибхушан (впоследствии Рамакришнананда);

12) Шаратчандра Чакраварти (впоследствии Шарадананда), бывший более четверти века секретарем Ramakrishna Mission, крупный биограф Рамакришны; как и предыдущий, он был брахманом из Калькутты и членом Брахма Самаджа;

13) Калипрасад Чандра, сын учителя английского языка (впоследствии Абхедананда);

14) Харинатх Чаттопадхья, брахман (впоследст­вии Туриянанда);

15) Харипрасанна Чаттерджи, студент (Виджнянананда).

1884 год: 16) Гангадхар Гхатак, молодой 14-лет­ний студент (впоследствии Акхандананда);

17) Гириш Чандра Гхош, великий актер и драма­тург, основатель Бенгальского нового театра, директор Star Theatre в Калькутте.

1886 год: 18) Субодх Гхош, студент 17 лет, сын основателя храма Кали в Калькутте (впоследствии Субодхананда);

19) Пурначандра Гхош, один из шести ближай­ших учеников Рамакришны, пришедший к нему в 13 лет.

Я не смог точно установить, когда явились к Рамакришне следующие лица:

20) богатый, зрелый, очень благочестивый человек Баларам Бос, много пожертвовавший на создание ор­дена;

21) молодой спирит-медиум Нитья Ниранджан Сен, которого Рамакришна силой оторвал от оккульт­ных(13) верований (впоследствии Ниранджананда);

22) Девендра Мазумдар, зрелый человек, жена­тый, служащий заминдара, брат бенгальского поэта Сурендранатха;

23) Бабурам Гхош, студент 20 лет (впоследствии Премананда);

24) Тулси Чаран Датт, студент 18 лет (впослед­ствии Нирманананда);

25) Дурга Чаран Наг, главный ученик Рамакриш­ны, живший в миру, стал настоящим святым из «Зо­лотой легенды»... и т. д.

Как видно, за исключением бедного слуги Лату, большинство молодых и уже зрелых учеников Рама­кришны принадлежали к людям свободных профессий, к брахманской аристократии или к богатой бенгальской буржуазии; некоторые из них сформировались под влиянием Брахма Самаджа. Здесь я говорю только о тех из них, которые тесно связались с Рамакришной и стали слугами его мысли.

Толпа людей всех классов, всех каст осаждала его теперь своими вечно бурными волнами; они приходи­ли, смешавшись вместе, — махараджи и нищие, жур­налисты и пандиты, артисты и святоши, брахманы, христиане и магометане, люди веры и деловые, энер­гичные люди, старики, женщины и дети. Они прихо­дили часто издалека, чтобы задать ему несколько вопросов. Рамакришне нет больше отдыха ни днем ни ночью. Он отвечал всем, двадцать часов в сутки, несмотря на то что его слабое здоровье окончательно разрушалось; он не отказывал никому, он дарил всем свое сочувствие, своеобразный свет и силы своей ду­ши, запускавшей когти(14) в сердце посетителей, даже когда он молчал, и оставлявшей их надолго преобра­женными. Он относился с уважением ко всем искрен­но верующим и охотно заставлял спорить в своем присутствии людей разных религий, чтобы создать между ними гармонию.

Но примирение религий было для него лишь одним из факторов великой гармонии. Он хотел бесконечно большего: он хотел, чтобы человек весь целиком по­нял, почувствовал и полюбил человека в целом, чтобы он слился с существом всего человечества. Так как божественное начало присуще всякому существу, вся­кая жизнь стала для него — должна была стать для всех — религией. И чем сильнее мы любим челове­ка — человека самого несходного с нами, — тем бли­же мы к богу(15). Нет необходимости искать его в храмах, призывать его для чудес и откровений. Он здесь, повсюду и ежечасно, мы видим его, касаем­ся его, он наш брат, наш враг, он — это мы. И так как этот Вездесущий исходил из всего существа Ра­макришны, так как его солнце спокойно разлива­лось на эту окружавшую его толпу, толпа чувство­вала себя, сама того не понимая, поднятой и воскре­шенной.

Он говорил своим ученикам:

— Мы должны строить на других основах, чем созидатели религии. Мы должны жить интенсивной внутренней жизнью, чтобы она сама стала Сущест­вом. Существо даст начало неисчислимым светочам правды... Реки низвергаются оттого, что породившая их гора остается неподвижной... Воздвигнем же посредине человечества гору господню! Не важно, где и когда. Когда она будет воздвигнута, от нее поте­кут реки света и сочувствия на всех людей во все времена(16).

Итак, вопрос был не в создании, не в изложении нового верования.

«Мать! — слышал Премананда, как он молил­ся, — не приноси мне почестей, приводя ко мне ве­рующих! Не излагай моими устами нового вероуче­ния!»(17)

И он предостерегал своих учеников против всякого рамакришнаизма.

Прежде всего не надо преград!

«Река не нуждается в преградах! Если ее загра­дить, вода становится застойной и ядовитой».

Нужно не запирать, а открывать, открываться са­мому и открывать других, чтобы воссоздать вместе всемогущее единство. Это должно быть прямым на­значением избранных учеников: их общим усилием «воссоздать Существо, которое будет питать мужчин и женщин грядущих веков».

Это активная роль, требующая больших дарований, полноценности ума и сердца. И не надо дорожить собою, надо отдать себя целиком.

Вот почему, призывая все существа без единого исключения к божественной общности, он весьма строг в выборе своих учеников: ибо они будут дорогой, по которой пройдут ноги человечества.

Он не выбирает их, — по его словам, их выбирает Мать(18), но Мать — не есть ли это наше глубочайшее «я», которое мы несем в себе? И это «я» приобрета­ет у таких людей, как Рамакришна, исключительную способность сохранять на открытом просторе жиз­ни, омываемой рекой человеческих масс, самую интен­сивную сосредоточенность уединения, это «я» облада­ет щупальцами, безошибочно осязающими невидимое в людях. При самом поверхностном соприкосновении оно обнажает дно — силы и слабости, добродетели и пороки, скрытые даже от самого наблюдаемого, — то, что есть, то, что будет. Обыкновенные люди склонны отрицать возможность интуитивного прозрения, про­стирающегося из настоящего в будущее. Но это выходит за пределы законов природы не больше и не меньше, чем дрожание волшебной палочки «искателя воды» на земной коре, покрывающей водное простран­ство.

Рамакришна был такой волшебной палочкой в ру­ках Матери. Рассказывают об удивительных проявле­ниях его повышенной физической и духовной чув­ствительности. Подобно тому как в конце его жиз­ни, вследствие отвращения к богатству, прикосновение к золоту вызывало у него ожог(19), простая близость несчастного человека вызывала у него, как утверж­дают, физическое страдание, точно от укуса кобры(20).

Он тотчас же читал в душах тех, кто к нему при­ближался, и принимал их в ряды своих учеников лишь после тщательного изучения(21).

В едва сформировавшемся юноше, затуманенном сомнениями, он открывал прямое назначение, для ко­торого тот был создан, а иногда и великие судьбы, о которых сам этот человек подозревал менее, чем кто-либо другой.

Возможно, что он способствовал их зарождению, возвещая о них. Это был великий ваятель душ, под огненными пальцами которого расплавлялись, подобно воску, не только мягкие и нежные Иогананда и Брахмананда, но и отлитый из бронзы Вивекананда. Лю­бопытно то, что самые страстные независимые натуры, подобно Вивекананде, твердо решившие противостоять ему, были обречены рано или поздно подчиниться его духовному выбору. Более того, они с такой же страс­тью покорялись ему, с какой когда-то старались сопротивляться. Он умел видеть, захватить и сохра­нить умы, предназначенные к служению его миссии. И кажется, что никогда его взгляд парящей птицы — Парамахансы — не ошибался.


____________________________________________
1 Какая разница, спрашивали его, существует между брахмасамаджистами и другими индуистами?

— О, небольшая, — отвечал он. — В концерте гобоев один тянет все ту же ноту, другой украшает ее вариациями. Брахмасамаджисты всегда возвращаются к той же ноте — образу бога, не имеющему формы. Индуисты же наслаж­даются им в разных образах.

2 Рамакришна все же признавал то, что впервые было провозглашено Бхайрави Брахмани, — что он был божест­венным воплощением. Но он не любил об этом говорить и не переносил, чтобы об этом говорили в его присутствии. Он скорее был склонен публично отказать себе во всяком духовном преимуществе, вызывая неудовольствие своих близких, желавших этим воспользоваться. Мы увидим, что, предсказывая Вивекананде его будущую судьбу, он припишет себе меньшую роль, чем своему ученику. Итак, его вера была делом его внутренней сущности, тайным светом, которого он никогда не выставлял напоказ. Я спрашиваю тех европейцев, которых это может поразить, станут ли они отрицать, что страстное чувство определенной миссии, при­нятой на себя нашими великими людьми дела и мысли, аналогично интуиции, полноте существа, выходящей за пре­делы человеческой личности. Не все ли нам равно, как его зовут?

3 Садхана — сам акт духовного созерцания, приводя­щий к одной из форм постижения. Садхака — тот, кто посвящает себя этому действию.

4 Слово «служение», которое учениками Рамакришны будет взято девизом для их миссии, не было ясно произ­несено учителем. Но все его учение, проникнутое действен­ной любовью к другим, доходящей до полного личного самопожертвования, является по существу доктриной «слу­жения». Служение является в ней, как хорошо отметил Свами Ашокананда, «двигательной силой» (см.: Prabuddha Bharata, Алмора, февраль 1928 года: «Происхождение док­трины служения Вивекананды»), Мы вернемся к этому вопросу.

5 Как курьез отмечаю, что, показывая на северо-запад (Россию), Рамакришна говорил, что через 200 лет он во­плотится там.

6 «Жизнь Рамакришны», с. 342—347.

7 См. Мукерджи Д. Дж., указ. соч.

8 Беседы с Бонким Чандра Чаттерджи 6 декабря 1884 года.

9 Он сказал — «тех, кто родился последний раз».

10 См.: Свами Ашокананда, указ. место.

11 Бхайрави Брахмани первая объявила ему около 1863 года, что много верующих с чистым сердцем придет к нему. Но Рамакришна совсем не думал об этом до 1866 года. Лишь в конце долгого Самадхи этого года он, как говорит Шарадананда, почувствовал сильное желание иметь учеников и каждый вечер призывал их громкими криками. Высшая точка кризиса приходится на конец сле­дующего шестилетнего периода (1866—1872); такой промежуток времени был ему необходим, чтобы уяснить себе духовное состояние тогдашней Индии и свои способности как учителя. Также к концу этого периода ему явились в видении его будущие ученики (см. «Жизнь Вивекананды»). Его первые проповеди относятся к концу 1874-го или на­чалу 1875 года, когда он познакомился с Кешабом. Обык­новенно считают, что его проповеди продолжались в течение двенадцати лет — с 1874-го по август 1886 года.

12 По словам Шарадананды, все ученики Рамакришны явились к нему до конца 1884 года. Большинство — меж­ду серединой 1883-го и серединой 1884 года.

13 «Если ты всегда будешь думать о духах, то будешь духом. Если ты будешь думать о боге, ты будешь богом. Выбирай».

14 «Сила тигра», как говорили о мягком учителе неко­торые свидетели, ассоциируя поразительным образом впе­чатление дикой жизненной силы с могуществом освобож­денной души.

15 «Вы ищете бога? Ну так ищите его в человеке! Бо­жественность проявляется в человеке больше, чем в чем-либо другом» («Евангелие Рамакришны», с. 350).

16 Мукерджи Д. Г., указ. соч.

17 Когда настаивают, чтобы он определил бога, Рама­кришна говорит:

— А если я вам дам определение бога, что вы с этим сделаете? Догмат веры для создания новой религии моего имени? Я не пришел на землю, чтобы создать еще один культ! О нет!..

И еще:

— Не ищите религии! Будьте религией!..

18 «Я не выбираю их. Божественная Мать приводит их ко мне. Она заставляет меня освидетельствовать их. Ночью я размышляю. Покровы спадают. Она показывает их мне... Вы видите тогда всю сущность мужчины и женщины как сквозь стенки стеклянного ящика... Я убеждаюсь в свойст­вах своих учеников много раньше, чем я их принимаю...»

Кто из людей с большой интуицией не знаком с этим ходом мыслей, не чувствует этого внутреннего ока, откры­вающегося под спущенными веками, в одиноком центре разума на бренных, еще теплых останках мира, пойманных в сети чувств? Только одно выражение меняется. И зор­кость глаза.

19 Вивекананда рассказывает:

«Даже во сне рука его сжималась и тело его становилось как бы парализованным, когда я прикасался к нему моне­той» («My Master»). •

20 Вот еще один чудесный рассказ:

Однажды, по доброте своей прикоснувшись к человеку, внешне безупречному, но с порочной душой, который на­стаивал, чтобы его приняли учеником, Рамакришна закри­чал от боли. Он ласково и огорченно сказал этому человеку: «Прикосновение блаженства божьего превратилось в вас в яд кобры. Оно еще не наступит в этой жизни, мой сын» (подразумевается — «ваше освобождение»).

Можно упомянуть сотни проявлений такой сверхчувст­вительности: удар, нанесенный взбешенным человеком про­хожему, оставлял физические следы на теле Рамакришны. Его племянник рассказывает о том, как покраснела и рас­пухла у него спина при виде человека, спина которого была исполосована ударами. Праведный Гириш Чандра Гхош тоже подтверждает наличие таких стигматов. Этот контакт души со всеми проявлениями жизни заставляет Рамакришну сочувствовать даже животным и растениям. Говорят, и Шарадананда подтверждает это, что каждый грубый шаг по земле отзывался в его собственном сердце.

21 Он не полагался на одну только интуицию закрытых глаз. Он посещал воспитателей своих юных учеников, осве­домлялся о них, изучал их во время молитвы. Со стран­ным и тщательным вниманием он отмечал физиологичес­кие особенности их дыхания, сна и даже пищеварения. Он придавал им большое значение для установления своего суждения о духовных способностях и о судьбе своих уче­ников.
 
Горний_ПутникДата: Понедельник, 18.03.2019, 19:58 | Сообщение # 13
Группа: Админ Общины
Сообщений: 4054
Статус: Offline
IX

УЧИТЕЛЬ И ЕГО ДЕТИ


В этой свите людей с высокой душой, которой он себя окружает, нужно различать две категории: члены особого монашеского ордена, мужчины и женщины, которые остаются в миру, служа богу, и синклит апос­толов.

Поговорим сначала о первых: ибо ученики или слушатели второго или третьего круга покажут нам, насколько велика терпимость Рамакришны и насколь­ко его религия постоянно считается как для других, так и для него самого с основными обязанностями человека.

Он не требует от праведников, чтобы они по доб­рой воле покинули все и следовали за ним. Он не разрешает себе сказать тем, кто связан мирскими ни­тями, людям женатым, отцам семейства: «Откажитесь от всего, чтобы достигнуть спасения!»

Наоборот, он запрещает жертвовать законными правами кого бы то ни было, «потому что вы хотите стать святым, мой сын». Личное спасение — это эго­изм в слишком многих случаях. И тогда это худшая смерть души.

«...Существует долг по отношению к богам. Суще­ствует долг по отношению к родным. Существует долг по отношению к жене. Никакая работа не может быть хорошо сделана, если ты не выполнил долг по отно­шению к родным... Хариш отказался от своей жены и живет здесь; но, если бы его жена не была всем удовлетворена и всем обеспечена, я считал бы его преступником... Некоторые люди беспрестанно цити­руют Писание, но их поведение противоречит ему. Рамапрасид говорит, что Ману приказал служить садху. И вот его старая мать умирает с голоду и должна просить милостыню на самое необходимое!.. Это воз­мущает меня. Даже недостойная мать никогда не должна быть отвергнута... Никакое проявление благочестия никому не принесет пользы, если его родные тоже не удовлетворены...»(1)

«...Брат С. пришел сюда на несколько дней. Он оставил жену и детей на попечение зятя. Я побранил его. Разве это не преступно — уходить из свое­го дома, когда у тебя столько малолетних детей? Разве чужие должны их кормить и возиться с ни­ми? Это позор... Я сказал ему, чтобы он искал ра­боты...»(2)

«...Вы должны воспитывать ваших детей, содер­жать вашу жену и обеспечить ей необходимое после вашей смерти. Если вы этого не сделаете, значит, у вас нет сердца, а человек, лишенный сострадания, недостоин имени человека...»(3)

«...Я учу людей выполнять их мирские обязанности с таким же рвением, с каким они думают о боге. Я не прошу их отказаться от всего... — Он продолжал, улыбаясь: — На днях Кешаб, читая лекцию, сказал: „О боже, даруй нам возможность погрузиться в реку благочестия и достигнуть океана Сатчитананды (веч­ное бытие, познание, блаженство)!.." Женщины были здесь же, они сидели за ширмами. Я сказал Кешабу, указывая на них: „Как можете вы погрузиться все сразу? Какова тогда будет их участь?.. Поэтому вы­ходите из воды время от времени, погружайтесь и выходите попеременно!.." Кешаб и другие рассмея­лись»(4).

«...Ваш долг женатого человека — жить с вашей женою, как брат с сестрой, после рождения одного или двух детей и молить господа дать вам обоим силы вести безупречную жизнь в духовности и благочестии, властвуя над собой...»(5)

«...Конечно, для того, кто уже достиг божествен­ного блаженства, мир непереносим. Вести религиозную жизнь в миру то же, что оставаться в комнате со слабым лучом света. Те, кто привык жить на вольном воздухе, не могут больше жить в тюрьме...(6) Но если вы в доме, у вас есть обязанности, которые вы долж­ны там выполнять. Учитесь, выполняя их, всегда наслаждаться этим лучом света! Не теряйте ни частички его никогда!..

Когда вы работаете, пусть одна рука держит ра­боту, а другой касайтесь ног господа! Когда ваша ра­бота будет закончена, возьмите эти ноги обеими ру­ками и положите на ваше сердце!..(7) Что бы вы выиг­рали, отказавшись от мира? Семейная жизнь для вас крепость...(8) К тому же тот, кто достиг познания, сво­боден повсюду. Только глупец, говорящий „я зако­ван", в конце концов становится закованным... Дух — это все. Если он свободен, то вы свободны... В миру или в лесу, я не связан. Я сын бога, царя царей. Кто же наложит на меня цепи?..»(9)

Он предлагает всем средства освободиться, на­питься из внутреннего источника, участвовать в ра­дости всеобщего бытия, — которое заключено в каж­дом и которое является богом, — не идя против самой Природы, не уродуя, не насилуя ее и в особенности не причиняя вреда даже одному волосу тех, кто от них зависит(10). Далекий от того, чтобы запрещать законные привязанности, он пользуется ими, чтобы про­светить людей. Они являются тем спокойным каналом с прекрасными отблесками, который приводит чистых и простодушных к богу. Вот прекрасный пример.

Дочь одного из его учеников (брахмасамаджиста Манилала Малика) была рассеянна. Она с го­речью говорила Рамакришне, что ей не удается со­средоточиться во время молитвы. Рамакришна спро­сил ее:

— Что вы любите больше всего в жизни? Она ответила:

— Маленького ребенка моего брата.

— Хорошо, — сказал ей любящий учитель, — со­средоточьте на нем ваши мысли!

Она так и сделала, и увидела образ маленького мальчика, дитя Кришну...(11)

Как дорог мне этот цветок нежности, какой в этом глубокий смысл! В каждом из нас, если даже его сердце наполнено тьмой, есть божественная иск­ра, которая проявляется в самом скромном порыве истинной любви. Нет человека, совершенно лишен­ного хоть маленького светильника; его света доста­точно, чтобы озарить путь. Все дороги хороши, даже плохие(12), и все личные судьбы хороши, если каж­дый будет следовать своей с настоящей искренно­стью. Остальное — от бога. Имейте доверие и иди­те вперед!

Насколько материнский глаз Рамакришны, как и глаз самой Матери, умел со снисходительностью про­никнуть, понять и направить смятенные сердца самых потерянных из его детей, показывает достойная фран­цисканской легенды история его отношений с актером Гириш Чандрой Гхошем.

Великий актер и драматург был пьяницей и гуля­кой, восставшим против бога, несмотря на то что из-под его гениального пера временами выходили пре­красные религиозные произведения(13). Но в его глазах это была лишь игра.

Он не видел того, что с первого взгляда постиг Рамакришна, — что он сам был игрою бога.

Он услышал о Парамахансе. Ему хотелось посмот­реть на него, как на какого-нибудь диковинного зверя на ярмарке. Он был пьян: при первой встрече он оскор­бил его. Рамакришна спокойно и насмешливо сказал ему:

— По крайней мере пейте во славу бога! Может быть, он тоже пьет...

Пьяница, разинув рот, воскликнул:

— Откуда вы это знаете?

— Если бы он не пил, как бы он мог создать этот сумбурный мир?

Гириш был потрясен. Когда он ушел, Рамакришна тихо сказал своим изумленным ученикам:

— Он очень благочестив к господу(14).

По просьбе Гириша он пошел посмотреть на его игру в театре в Калькутте(15). Гириш был тщеславен и добивался похвалы. Рамакришна сказал ему.

— Мой сын, ваша болезнь — горбатая душа.

Взбешенный Гириш осыпал его бранью. Рама­кришна благословил его и ушел. На следующий день Гириш стал умолять о прощении. Он привязался к Рамакришне, но никак не мог отказаться от пьянства. Рамакришна никогда этого и не требовал. Именно поэтому Гириш сам отказался от вина. Рамакришна внушил ему чувство свободы.

Но этого было недостаточно. Рамакришна говорил ему, что не делать зла — слишком отрицательная добродетель. Нужно приблизиться к богу. А Гириш на это не способен. Никогда он не мог подчиниться никакой дисциплине. В отчаянии он сказал, что пред­почитает самоубийство размышлениям и молитве...

— Я не прошу у вас многого, — сказал Рама­кришна. — Одну молитву перед едой. Одну молитву перед сном. Неужели вы и этого не можете?

— Нет. Я ненавижу рутину. Я не могу молиться, погружаться в раздумье. Я не могу думать о боге даже минуту!

— Хорошо, — сказал Рамакришна. — Если вы хотите видеть господа и если вы, однако, не желаете сделать ни одного шага к нему, то не хотите ли вы доверить это мне? Я буду молиться за вас. Продол­жайте вашу жизнь!.. Но внимание! Обещайте мне жить впредь совершенно во власти божьей...

Гириш согласился, не предусмотрев всех последст­вий. Это означало жить без единого личного желания, во власти внутренних сил, подобно листу, колеблемо­му ветром, или же котенку, которого мать с таким же успехом может отнести на ложе короля, как и в ящик с нечистотами(16). Он должен был принять все и ни о чем не спрашивать. Это было нелегко. Гириш старался честно держать свое слово. Но однажды он сказал:

— Да, я хочу сделать это.

— Что вы сказали! — воскликнул строго Рама­кришна. — У вас больше нет воли, чтобы сделать или не сделать. Вспомните, вы все доверили мне. Вы поступаете согласно тому, что хочет в вас господь. Я молюсь за вас; но мои молитвы ни к чему не приведут, если вы не откажетесь от всякой инициа­тивы.

Гириш покорился.

И результатом этой дисциплины было то, что че­рез некоторое время он осуществил отречение от свое­го «я» и был принят богом.

Он не отказался, однако, от своей профессии дра­матурга и актера, и Рамакришна и не желал этого. Но он ее очистил. Он был первым, кто ввел женщин на бенгальскую сцену. И теперь он спасал от нище­ты многих несчастных девушек и поднимал их; впо­следствии он направлял их в монастырь Рамакришны. Он стал одним из наиболее верующих последовате­лей учителя и самым замечательным его учеником в миру. Несмотря на его откровенность и едкий юмор, он пользовался уважением и почетом среди учени­ков, живших в обители, и после того, как их учи­тель умер.

Умирая, он сказал:

— Безумное стремление к материальному — устра­шающая завеса. Убери ее с моих глаз, Рамакришна!(17)

Так умеет Рамакришна среди проходящих изби­рать того или тех, кого его религиозное чувство — это шестое чувство, являющееся у него всегда пер­вым, — открывает ему как предназначенных к боже­ственному севу. Тех, в ком дремлет бог. Ему доста­точно одного взгляда, одного жеста, чтобы разбудить его. Почти все его ученики открывают ему, даже помимо их желания, при первой же встрече, трепет свое­го «я». Он проникает в них до конца. Остальным людям предоставляется самим искать собственное спа­сение. Истинные ученики должны руководить ими, они несут ответственность за их души. Вот почему они, как я уже говорил, подлежат испытанию физи­ческому(18) и моральному; и после их принятия за ними устанавливается хотя и отеческий, но всегда бдитель­ный надзор.

Он выбирает предпочтительно юных, иногда очень юных, чуть ли не подростков(19), неженатых, «еще не захваченных в сети желаний, не посаженных в клет­ку богатства, свободных от привязанностей...» Ес­ли кто-либо из них женат, как Брахмананда, он из­учает его жену, он удостоверяется, что она не бу­дет мешать молодому супругу в его назначении, что она будет ему помощницей. Вообще учениками это­го человека, лишенного образования, были образован­ные юноши, знающие по крайней мере один ино­странный язык, владеющие санскритским. Но это не является необходимым. Пример Лату знаменателен (хотя можно сказать, что это единственное исклю­чение подтверждает правило). Этот смиренный слу­га, чужой в Бенгалии, невежественный крестьянин из Бихара, которого один взгляд Рамакришны про­будил к вечной жизни, был одарен, не зная этого, подобно учителю, особым талантом сердечного чувства...(20)

— Многие из вас, чтобы прийти к богу, — гово­рил своим ученикам Рамакришна, — должны были пересечь нечистые воды знания... но Лату перескочил их, подобно Хануману...

Чему учил он их? Вивекананда хорошо отметил(21) оригинальность его метода, в особенности для того времени и для Индии (впоследствии некоторые из его приемов, продиктованные инстинктом, были переняты и рационализированы «новыми школами» в Европе). Слово учителя до сих пор в Индии было законом. Гуру пользовался у челья (ученика) большим почте­нием, чем даже родители. Рамакришна ничего этого не хочет. Он ставит себя на равную ногу со своими молодыми учениками. Он их товарищ, их брат; они беседуют запросто. Нет никакого превосходства! Со­веты, которые он им дает, не идут от него. Мать говорит его устами... «При чем же я тут?..» Итак, не является ли слово просто придатком? Оно — не по­учение. Настоящее поучение не в том, чтобы внедрить, а только «передать»... Что? Свое существо? Даже не то (или гораздо больше!)... Существо... Скажем: это состояние внутреннего изобилия, очищенного богатст­ва жизненной силы, называемого духовностью(22). И ее передают, «как дарят цветок». Так хороший садовник одаривает нерасцветшие бутоны, вверенные его попе­чению, только солнцем и, питательной тенью, чтобы они расцвели и распространили свой духовный аромат. Ничего иного. Остальное придет само собой. «Когда лотос распускается, пчелы прилетают, чтобы брать из него мед. Пусть же лотос души расцветает так же естественно!»

Исходя из этого, учитель должен остерегаться по­мешать этому развитию, ставя себя между солнцем и человеческими ростками. Уважение, любовь к лично­сти другого, страх поработить ее идут у Рамакришны так далеко, что он словно боится быть слишком лю­бимым. Он не хочет, чтобы чувство его учеников к нему сковывало их...

— Пусть пчелы расхищают твое сердце, но бе­регись сделать хоть одну пленницей красоты твоей души!

Тем более нет вопроса о том, чтобы внушить им свои мысли. Нет установленного credo! Я уже цити­ровал слова: «Мать! Не излагай моими устами новых вероучений!»

А тем более ритуалов!

«Бога можно постигнуть не сетью обрядов», а лишь вашей любовью и искренностью.

Не надо праздных дискуссий о метафизике и тео­логии!

— Я не люблю дискуссий. Бог вне рассуждений. Я вижу, что все существующее есть бог. Тогда зачем рассуждать? Войдите в сад, отведайте священных пло­дов мангового дерева и уходите! Вы вошли не для того, чтобы сосчитать листья на манговом дереве. За­чем же растрачивать свое время на споры о перево­площении или изображении бога? Мне совсем не важ­но, верен ли счет или нет!..(23)

Что же действительно важно? Испытание самого себя. Прежде испытать себя, а потом уже верить в бога. Вера не должна предшествовать, а должна сле­довать за религиозным испытанием. Если она прихо­дит раньше, она лишена постоянства.

Все же Рамакришна своей верой предрешает, что бог — во всем, Что он — все, и, следовательно, тот, кто открывает глаза и смотрит вокруг себя, должен неизбежно встретить его. Это является у него столь глубоким и постоянным ощущением, что он не испы­тывает никакой потребности его доказывать(24). Он не думает навязывать его. Он слишком уверен, что каж­дое здоровое, искреннее существо само дойдет до этого, и только само. Итак, у него нет другой забо­ты, как сделать своих учеников людьми искренними и здоровыми.

Но что сказать о моральном воздействии этого су­щества, всецело проникнутого богом? Слишком оче­видно, что его спокойное и постоянное прозрение, слитое с его плотью, как запах ели — с осенним медом, просачивается на языки изголодавшейся моло­дежи, которая упивается его жестами, его движениями. Он и не подозревает этого. Он оставляет их свобод­ными, как он думает. Он полагает, что бог просто распространяет через него свой запах, как тимьян, по которому пробегает ветер. Тимьян не старается убе­дить вас. Вдыхайте его аромат полной грудью.

В этом — вся основа учения Рамакришны. Преж­де всего имейте и сохраняйте тело, чувство, разум цельными и чистыми, без пятна, без царапины, — все существо молодым, как Адам.

Первое правило этого — воздержание.

Это правило, которое наши западные антиклери­калы делают в простодушном неведении монополией Римской церкви и против которого они неустанно со­бирают и пускают все те же тупые стрелы, так же старо, как мир, — хотя, если бы оно применялось всем миром, он бы, очевидно, не состарился. Все великие мистики и большая часть крупных идеалистов, самые гениальные созидательные умы постигли ясным созна­нием или инстинктом огромную силу духовной со­средоточенности и накопления созидательной энергии, возникающего благодаря воздержанию от органических и психических затрат, вызываемых половым чув­ством. Даже такие неверующие люди, предоставлен­ные случайностям ощущений и вспышкам желаний, как Бетховен, Бальзак или Флобер, чувствовали и го­ворили это...

— А что же мне останется для лучшего (для бога, для животворящего искусства)? — восклицал однаж­ды Бетховен, оттолкнув призыв телесной страсти. Еще с большим основанием люди, преисполненные стра­стью к богу, не могут допустить дележа! Они хорошо знают, что бог откажется посещать их в доме, запол­ненном и загрязненном желаниями (потому что не только самое действие является предосудительным, но — еще более! — мысль: половое воздержание ни к чему не приведет, если похоть укрепится в тайниках сердца, это будет бессилием — то есть еще одним поражением, — а не освобождением). Это правило непреложно для каждого индуистского саньясина, и такие несходные между собой духовные наставники, как нежный, ясный, женственный Рамакришна и фа­кел страстей, колеблемый всеми ветрами, — мужест­венный, пылкий, неистовый Вивекананда, не разреша­ли здесь никаких компромиссов(25).

— Чтобы постигнуть бога, нужно осуществлять полное воздержание... Если человек будет совершен­но воздержан в течение двенадцати лет, он приобре­тет сверхчеловеческое могущество. Новый нерв ра­зовьется в нем, называемый «нервом ума». Он суме­ет вспоминать все и знать все... Отказ от Камини Канчана (женщины и золота) — самое существен­ное...(26)

Бедность. Целомудрие. Мистическое супружест­во святого Франциска. Не нужно указаний церквей и священных книг, чтобы родственные умы Востока и Запада пришли к тем же выводам, к тем же резуль­татам. Вообще же человек, посвятивший себя своему внутреннему миру (как бы ни назывался он — Хрис­том, Шивой, или Кришной, или же чистой идеей мыслителя или художника), «должен иметь абсолют­ную власть над своими чувствами»(27).

И этого еще недостаточно. Для тех — а их боль­шинство, — кто должен соприкасаться с миром и ра­ботать в нем, необходимо, чтобы их «власть» распро­странялась также и на предмет их работы, и на ин­теллектуальные страсти, являющиеся содержанием ее. Они должны остерегаться стать рабами той деятель­ности, которой они себя посвятили, как бы возвышен­на она ни была(28).

«Вы не можете обойтись без работы, ибо приро­да (Пракрити) толкает вас к ней. Это значит, что всякая работа должна быть сделана так, как нужно. Если она будет сделана „без привязанности", она при­ведет к богу. Работа, сделанная так, есть средство дойти до цели, и цель эта — бог».

«Без привязанности не значит без добросовестно­сти, без усердия, без любви к хорошей работе. Но без заинтересованности».

«Работать без привязанности — значит работать, не ожидая никакой награды, не боясь никакого нака­зания в этом мире и в будущем...»

И Рамакришна слишком человечен, чтобы не знать, что такой идеал может быть весьма редко достигнут из-за слабости людской.

«Работать без привязанности весьма трудно, в осо­бенности в наше время. Это выполнимо только для избранных...»

Но долг каждого — по крайней мере стремиться к этому отрешению ревностной молитвой и настоящим милосердием.

Остановимся здесь: слово заставляет задуматься. Почти как общее правило, милосердие и филантропия сделались синонимами. Что же касается последней,

Рамакришна проявляет к ней особое недоверие, кото­рое не может поразить наших западных сатириков, наших Диккенсов, Мирбо, вскрывающих со смехом или суровостью лицемерие некоторых «благодеяний», но которое может опечалить или задеть многих хоро­ших людей. Несколько раз Рамакришна предостере­гал своих учеников от тщеславной филантропии. Его интуиция скрытых движений души слишком часто по­зволяла ему угадывать в активности и в проявлени­ях милосердия эгоизм, тщеславие, жажду славы или ту бесплодную суетливость, стремящуюся без истин­ной любви заполнить жизненную скуку, которая, бро­сая беднякам грош, делает это, чтобы скорее освобо­диться от неприятной картины, а не чтобы помочь несчастным. Доброму Маллику, предлагающему осно­вать больницы и благотворительные учреждения, он сказал:

— Да, но с условием, чтобы вы были «отрешены» (то есть совершенно бескорыстны), делая добро.

Мы видим, как он почти вспылил в беседе со светскими людьми, с Банкимчандрой Чатерджи, ро­манистом, или с редактором одной газеты («Hindu Patriot»), которые, не придавая никакого значения глу­бине души и намерениям и ценя только действия, были по горло заняты общественными делами: дорогами, общественными работами и т. д. Он не допускает, чтобы истинное благо, благо длительное, способно бы­ло исходить из порочной души. Пусть прежде всего они очистятся от эгоизма. Потом только они сумеют работать с пользой для мира.

Чтобы ответить на мои вопросы и осветить это отношение Рамакришны, самым авторитетным из на­ходящихся в живых учеников или же представляющим его учение — Свами Шивананде и Свами Ашокананде — пришлось приложить много усилий; и, несмотря на наличие нескольких случайных поступков, свидетельствующих об активной благотворительности Рама­кришны (я выше указал их), они не сумели мне до­казать, что эта благотворительность делом занима­ет значительное место в учении Рамакришны. Это было бы важно с точки зрения людей Запада — я говорю о самых честных из них, — ставящих дело выше намерения и благо других выше личного спа­сения; это было бы важно, если бы мы не помнили, во-первых, о том, что Рамакришна отвергает, счи­тая эгоизмом, как личное спасение, так и филантро­пию вне бескорыстной любви, во-вторых, что его на­значение — именно зажечь в сердцах истинное ми­лосердие.

«Какая разница между милосердием и самолю­бием?(29) Милосердие — это любовь, которая рас­пространяется на всех и которая не ограничивается собой, своей семьей, своей сектой, своей страной. Са­молюбие — это привязанность к самому себе, к сво­ей семье, к своей секте, к своей стране. Углубляйте возвышающее нас милосердие, которое приводит к богу»(30).

Истинное милосердие — это для Рамакришны лю­бовь к богу во всех людях, ибо бог воплощен в чело­веке(31).

Нельзя по-настоящему любить человека и, следо­вательно, полностью прийти ему на помощь, если не любишь в нем бога. И наоборот, нельзя хорошо по­знать бога, пока не увидишь его в каждом чело­веке(32).

Вот почему настоятель ордена Шивананда, пред­ставляющий в настоящее время истинную сущность учения Рамакришны, написал мне следующие строки(33), духовный смысл которых покажется знакомым чита­телям Паскаля:

«Вы, вероятно, постигаете разницу между реа­лизацией божества в человеке и сознанием всеобщего страдания в качестве мотива служения людям. Мне кажется, что это не различные состояния духа, это два вида того же состояния; только восприни­мая божество нераздельно от человека, мы сможем по-настоящему охватить глубину человеческого страдания, ибо только тогда состояние духовного пора­бощения человека, лишение его совершенства и бо­жественного блаженства становится для нашего со­знания почти осязаемой очевидностью. Мучительное чувство контраста между божественным в человеке и присущим ему неведением, вместе с вытекающим от­сюда страданием, — вот что побуждает сердце служить человеку. Без этой реализации божественно­го духа, который есть в себе и в других, истин­ная симпатия, истинная любовь и истинное служение невозможны. Вот почему Шри Рамакришна хотел, чтобы его ученики достигли реализации своего „я", прежде чем отдаться с пользой служению человече­ству»(34).

Но в ожидании этого человечество страдает, чело­вечество умирает, покинутое. Оставит ли он его без помощи? Нет. Ибо то, чего Рамакришна не делает, не может сделать сам, ограниченный рамками своей кармы и горизонтом своей жизни (жизни, которая готова уже угаснуть), он завещает исполнить своему величайшему ученику, наследнику своего слова — Вивекананде, тому, который в одном видении (я еще будут говорить о нем) предстает ему как божествен­ная эманация, более высокая, чем его собственная, и призвать которого к людям для их же спасения он считает своей личной миссией. На него он возложит, почти что помимо его желания, обязанность действо­вать в мире и «облегчить страдания смиренных и бедных»(35).

И Вивекананда внесет в это свою действенную энергию и всепожирающую страсть. Конечно, его натура, совершенно иная, чем у учителя, не могла бы ждать ни одного дня, ни одного часа в своем стрем­лении прийти на помощь несчастным. Он страдает за них своей собственной плотью. Они преследуют его, они исторгают у него крики отчаяния. Он не обладает необычайной ясностью духа, которая осеняет в послед­ние годы дух Рамакришны — этот бесплотный дух, проникший в страшную область по ту сторону добра и зла.

«Абсолют не связан ни с добром, ни со злом. Он таков, как свет лампы. Вы можете благодаря ему читать Священное Писание, но можете также при этом же свете подделывать подписи... Каков бы ни был грех, зло или страдание, которые мы нахо­дим в мире, они являются страданием, злом и грехом только по отношению к нам. Абсолют ими не за­тронут. Он над ними и вне их. Его солнце одина­ково сияет над Злом и над Добром...(36) Я боюсь, что вы должны принять события, совершающиеся во Вселенной, такими, как они есть. Человеку не да­но познать с ясностью пути господни(37). Я вижу, я постигаю, что все три — жертва, плаха и приносящий жертву — та же субстанция. О, какое ви­дение...»(38)

Да, это видение полно трагического величия и по­добно океану. Хорошо было бы, чтобы каждая муже­ственная душа от времени до времени в него погру­жалась. Хорошо, что в глубине сердца, полного неж­ности, Рамакришна хранит его царственный шум и соленое дыхание. Но оно не создано для обыкновен­ных смертных. Оно может их свести с ума или заставить похолодеть от ужаса. В своей слабости они не способны осуществить синтез абсолюта со своим «ego»; чтобы не подкосить в них жизненного порыва, нужно сохранить им «палочку ego», брошенную в оке­ан Сатчидананды (Бытие, Познание, Блаженство).

Это только "черта, проведенная по воде». Но «если вы ее уничтожите, останется только единый нераз­дельный океан»(39). Сохраните ее, чтобы защитить себя от головокружения! Сам бог разрешил эту видимость, чтобы укрепить нетвердые шаги своих детей. Они все-таки будут с ним.

Тем, кто спрашивает в тоске Рамакришну:

— Господин, вы говорите нам о том, кто осущест­вляет единство «Я — это он...». Но те, кому это не дано, те, кто говорит: «Ты — не я, и я ищу тебя...» Что случается с ними?

Он отвечает со своей успокаивающей улыбкой:

— Нет никакой разницы, если вы называете его «Ты» или думаете: «Я — это он». Люди, которые постигают его, говоря «Ты», поддерживают с ним наилучшие отношения. Так же, как старый предан­ный слуга и его хозяин. По мере того как они оба старятся, хозяин опирается на него. Он советуется с ним обо всех своих делах. Однажды он берет его за руку и сажает на свой трон. Сконфуженный слуга говорит ему: «Что вы делаете, господин?..» Но хо­зяин удерживает его на троне возле себя и гово­рит ему: «Вы такой же, как и Я, мой горячо любимый!..»(40)

Рамакришна всегда умеет приспособить свою мысль к пониманию каждого из своих учеников; и, весьма далекий от разрушения хрупкого равновесия челове­ческого духа, он заботится об его укреплении, осто­рожно соблюдая различные соотношения его состав­ных элементов у каждого. Мы увидим, как он меняет свои приемы в зависимости от темперамента каждого настолько, что иногда кажется, что он высказывает противоречивые положения. Ангельскому Джогананде, грешащему слишком большой мягкостью, он рекомен­дует энергию: «Благочестивый не должен быть ду­раком».

Он бранит его за неумение защищать себя в жиз­ни. Неистовому Вивекананде, всегда готовому ид­ти против неприятеля и уничтожить обидчика, Ра­макришна предписывает забвение обид и кротость. У учеников «героического типа» он допускает некото­рые слабости, которых не разрешает слабым, ибо пер­вые не могут быть задеты ими надолго. С безошибоч­ным тактом он всегда умеет рассчитать силы проти­водействия каждого существа.

Можно было бы думать, что человек, живущий в постоянном контакте с Абсолютом, вне норм, регули­рующих течение обычной жизни, не способен охва­тить тысячи оттенков повседневных поступков и на­правлять их. У Рамакришны как раз наоборот. Осво­бодившись от цепей Видимости, он стремится прежде всего снять с себя шоры всех предрассудков, всякого фанатизма, всякой узости сердца и ума, и, не встречая больше помех свободному и открытому взгляду, он судит обо всем и обо всех с добродушным здравым смыслом. Удивление вызывают его сократовские бесе­ды. В них он моментами ближе к Монтеню и Эраз­му, чем к Галилеянину. Их ироническая проникно­венность, их веселый юмор производят освежающее впечатление. Тем более ценны они в этой жгучей Бенгалии, для этих юных, всегда возбужденных умов. Я приведу два чудесных примера, две притчи — о Слоне и о Змее. В одной Рамакришна с очарователь­ной иронией предостерегает своих учеников от двух противоположных крайностей — от насилия и от аб­солютного непротивления. В другой же он как бы иронизирует сам над собой. Он постиг опасности амо­рализма и индифферентизма в поступках, могущих вы­звать в этих молодых возбужденных умах внезапный ослепительный удар познания вездесущего бога; он насмешливо измеряет степень его присутствия в нас и вокруг нас, иерархию его форм и проявлений.


СЛОН


В одном лесу жил отшельник, у которого бы­ло много учеников. Однажды он поучал их, говоря: «Бог — во всех вещах, и потому мы должны с обожанием склонять голову перед всеми предметами мира». Случилось, что один из его учеников пошел за дровами для жертвенного огня. Вдруг он услышал крик: «Посторонитесь! Посторонитесь! Вот прибли­жается бешеный слон!» Все тотчас же убежали, кро­ме него. Он рассуждал так: «Слон — это бог в одном из его видов, зачем же я стану спасаться?» И он остался там, где был, поклонился слону, как богу, и начал петь ему хвалу. Вожак надрывался: «Спасайся же! Спасайся!» Но ученик не хотел двинуться ни на один шаг. Слон схватил его хоботом и далеко отбросил. Несчастный юноша, совершенно оглушенный, помятый, окровавленный, остался недви­жим... Учитель узнал об этом. Он прибежал вместе с другими. Они отнесли его в дом и ходили за ним. Когда он пришел в себя, они спросили его: «Почему же ты не посторонился, когда услышал крики вожа­ка?» Юноша ответил: «Учитель учил нас, что бог открывается в каждой его твари. Я считал слона богом и не хотел двинуться с места». Тогда его гуру сказал: «Мой сын, конечно, верно, что этот при­ближающийся слон был богом. Но разве бог-вожак не предупреждал тебя, уговаривая стать в сторону? Правда, что бог проявляется во всем. Но, если он проявился в слоне, почему же не проявился он так Же или в большей степени в вожаке? Скажи же мне, почему ты не послушался предостерегающего тебя голоса?»(41)

А вот лукавая беседа учителя с молодым Вивеканандой.
 
Горний_ПутникДата: Понедельник, 18.03.2019, 19:59 | Сообщение # 14
Группа: Админ Общины
Сообщений: 4054
Статус: Offline
ЗМЕЯ


Учитель (улыбаясь). Что ты об этом дума­ешь, Нарендра?(42) Люди, живущие в миру, часто судят строго о тех, кто посвящает себя богу. Когда слон идет своей дорогой, множество собак и других живот­ных всегда бегут за ним, визжа и лая. Но он прики­дывается, что не слышит их, и продолжает свой путь. Предположи, мой мальчик, что люди говорят о тебе дурно за твоей спиной. Что ты сделаешь?

Нарендра (с презрением). Я сочту их уличны­ми собаками, лающими на меня!

Учитель (смеясь). Нет, мое дитя, никогда не следует заходить так далеко. Знай, что бог живет во всех вещах, одушевленных и неодушевленных. Значит, все должно быть предметом нашего внимания. В на­ших сношениях с людьми все, что мы можем сде­лать, — это стараться бывать в обществе хороших и избегать общества злых. Правда, что бог даже в тигре. Но из этого не следует, что мы должны броситься к нему на шею и прижать его к сердцу.

(Ученики смеются.)

Нарендра. Не оставаться же спокойным, если мерзавцы оскорбляют нас?

Учитель. ...На одном поле, где маленькие пас­тухи стерегли скот, жила страшная ядовитая змея. Однажды святой отшельник проходил мимо. Дети подбежали к нему и закричали: «Святой отец, не проходи здесь, берегись змеи!» «Дети мои, — сказал святой старец, — я не боюсь вашей змеи. Я знаю такие молитвы, которые защищают от всякого зла». Говоря это, он продолжал свой путь... Змея видит его и приближается, поднимая голову. Святой отец шепчет заклинания, и змея падает к его ногам, бессильная, как земляной червь. «Почему же ты так живешь, причиняя зло другим? –– сказал святой отец. —

Я тебе назову священное имя (господа), и ты будешь повторять его и научишься любить бога; в конце кон­цов ты увидишь его, и желание делать зло покинет тебя». Он шепчет на ухо змее священное имя. Змея склоняет голову и говорит: «О учитель, что я должна сделать, чтобы достигнуть спасения?» «Повторяй свя­щенное имя, — сказал святой отец, — и не делай зла ни одному живому существу. Я приду посмотреть, как ты ведешь себя». И, сказав это, святой отец удаля­ется...

Прошли дни. Маленькие пастухи заметили, что змея перестала жалить. Они бросали в нее камни. Один из мальчишек схватил змею за хвост и стал вертеть ее над головой, потом несколько раз ударил ее о камни. Змея потеряла много крови, ее оставили, думая, что она мертва. Ночью она пришла в себя, тихо-тихо притащилась к своей норе; все тело у нее было разбито. Через несколько дней она преврати­лась в скелет. Боясь детей, она выходила только ночью. После посещения ее брахманом она перестала причинять зло божьим тварям. Она старалась жить кое-как, питаясь листьями и разными сухими тра­вами.

Святой отец возвратился. Он смотрел во все сто­роны и искал змею. Дети сказали ему, что ее больше нет в живых. Брахман удивился: он знал, что имя господне, повторяемое змеей, имело духовную силу сделать смерть невозможной до разрешения проблемы жизни, то есть до лицезрения бога. Он принялся за поиски и несколько раз позвал змею по имени. Змея вышла из своей норы и склонилась перед своим на­ставником. Завязался диалог.

Святой отец. Ну! Как живешь?

Змея. О учитель! Благодарю вас. Милостью божьей живу очень хорошо.

Святой отец. Почему же от тебя остались только кожа да кости? Что случилось?

Змея. О учитель, слушаясь вашего приказания, я старалась не причинять вреда никакой твари. Я пи­талась листьями и прочими травами. Поэтому возмож­но, что я исхудала.

Святой отец. Боюсь, что не только пища при­вела тебя в такое состояние. Есть что-то еще. Ну-ка расскажи мне!

Змея. А!.. Возможно... Да, конечно... Я знаю, в чем дело. Однажды маленькие пастухи обошлись со мною весьма жестоко, они меня взяли за хвост и несколько раз ударили о камни. Бедные! Они не пред­ставляли себе, какая во мне произошла перемена. Как могли они знать, что я никого не укушу!

Святой отец. Какие глупости! Какие глупости! Нужно быть идиотом, чтобы не знать, как помешать своим врагам так обращаться с собою. Я запретил тебе только кусать какую-либо тварь. Но почему же ты не зашипела на тех, кто хотел убить тебя, чтобы испугать их?..

И Рамакришна, глядя на своих учеников смеющи­мися глазами, закончил:

— Итак, выпускайте жало... Но не кусайтесь!.. Человек, живущий в обществе, и в особенности граж­данин, отец семейства, должен делать вид, что сопро­тивляется злу для своей защиты, но в то же время он должен быть осторожен, чтобы не платить злом за зло...(43)

Я не отвечаю за превосходство жизненного и мо­рального рецепта, весьма-близкого к «Si vis pacem, para bellum», в западню которого мы, увы, попа­дались. Но я удерживаю в памяти только лукавую улыбку умелого рассказчика, напоминающего мне Лафонтена. И в самом деле, нужно думать, что метод Рамакришны в барке действия, качающейся в опас­ности с борта на борт под напором двух противопо­ложных ветров, восстановит под мощным давлени­ем здравого смысла равновесие между двумя крайно­стями(44).

Совершенно ясно, что он сам осуществляет в жиз­ни и проповедует Ах им су («несовершение зла»), так же как и Ганди. Он ясно выражает это много раз по отношению не только к человеку, но и к каждому живому существу.

Но, отличаясь большим юмором и большей душев­ной тонкостью, чем Ганди, он вовсе не стремится указать единое правило, и, охватывая одним взглядом за и против, он — страстный поклонник Абсолю­та — чутко ощущает в этом мире Майи золотую середину. И, как Мать, бросая, подобно бумажному змею, души в пучину неба, он возвращает их на зем­лю, потягивая веревку здравого смысла. Час еще не настал для них, чтобы улететь...

Они должны остаться в миру, чтобы поучать его. И прежде всего нужно, чтобы они учили самих себя. Они должны точно разобраться в своей собственной природе, в существах, окружающих их, в божествен­ной сущности, пронизывающей всех. Большинство до­стигнет этого только длительной работой, последова­тельной и непрерывной. Эта работа должна произво­диться ими самими, их же собственными средствами, конечно, при отеческой помощи гуру; но ни в коем случае воля гуру не должна подменить их волю; он тут для того, чтобы направлять их. Лишь в исключи­тельных случаях он соглашается вмешаться(45) и влиять на их волю в первом периоде, когда они должны быть сами мастерами своего развития. Он только питает их своим внутренним огнем, удесятеряя их энергию. Во­обще же только на последней стадии их развития, когда они честно завоевали самостоятельными усилиями свое счастье, достигнув стоянки, ожидающей их на верху горы, учитель соглашается дать им послед­ний толчок, ведущий к озарению. Тогда достаточно немногого — одного слова, взгляда, прикосновения. Это подобно молнии Благодати. Она всегда падает на подготовленные души, на вершины, уже достигнутые. Это — не открытие нового знания(46). Но все, что было уже познано, все медленно приобретенное веде­ние становится осязаемой жизнью и живой действительностью.

— Итак, вы убеждены, что все вещи живут, как и вы, в боге. Вы становитесь will power (волей к власти) и сознанием всего, что есть. Ваша воля ста­новится волей всей Вселенной...(47)

Это еще не последняя стадия, ибо вне этого вре­менного откровения есть еще высшее познание, абсо­лютное Тождество, достигаемое в Нирвикальпа самадхи (наивысшем экстазе). Но оно предназначено толь­ко для людей, исполнивших свое назначение в жизни. Это наивысшее запретное наслаждение — ибо по­сле него не возвращаются те, кто не обладает исключительными свойствами, выпавшими на долю Ра­макришны. Несмотря на просьбы учеников, он отка­зывался дать им возможность испытать его: они еще не имеют на это права. Он слишком хорошо знает, что эти «соляные куклы»(48), едва прикоснувшись к первым волнам океана, растаяли бы. Тому, кто хо­чет достигнуть тождества с Единственной действительностью, необходимо чудо, чтобы получить обрат­ный билет.

Ученики должны оставаться здесь, внизу, на пред­последней остановке, которая является состоянием еди­нения со всеми живыми существами, со всею реаль­ностью(49), и это в настоящем смысле Озарение. Мы все можем к нему стремиться и вести к нему других. Мы должны это делать...

А что иное мы делаем, мы, свободные умы Запа­да, постигшие разумом или любовью единство живых существ? Не является ли это постоянной целью наших усилий, страстью, согревающей нас, нашей глубокой верой, дающей нам жизнь и носящей нас по окровав­ленным волнам людской ненависти, не смачивая даже подошвы наших ног? Не в этом ли наше стремление, которое рано или поздно осуществится, объединит на­ции, расы, религии? И не являемся ли мы в этом, не ведая того, учениками Рамакришны?

_________________________________________

1 «Евангелие Рамакришны», II, с. 251 и след. Rama-krishna Mission последовала наставлениям своего учителя. Она никого не допускает к монастырской жизни, если семья не отказалась от него добровольно. Ибо, как говорят, че­ловек, бегущий от своих обязанностей в миру, слишком слаб, чтобы налагать на себя обязанности еще более тяже­лые на службе богу (см. Мукерджи).

2 «Евангелие», I, с. 42.

3 «Жизнь Рамакришны», с. 587.

4 «Евангелие», с. 266. Насколько лучше, чем богатый Кешаб, знает этот крестьянский сын о жизненных потреб­ностях и о том, что большая заслуга для бедного тружени­ка — найти время в течение целого дня хотя бы для одной мысли о боге, чем для праздных богомольцев — посвящать целые часы религиозным обрядам.

«Нарада однажды (я привожу в сокращении одну из содержательнейших и чудеснейших его притч) решил, что он — самый набожный человек. Господь велит ему пойти к крестьянину, еще более набожному, чем он сам. Он идет туда. Крестьянин призывает имя Гаури, вставая и ложась спать; в остальное время он работает на своем поле. Нарада ничего не понимает. Тогда господь приказывает ему взять чашу, до краев полную масла, и обнести ее вокруг всего города, не пролив ни одной капли. Нарада повинуется. Когда он возвращается, не пролив ни капли, господь спра­шивает его: «Сколько раз ты подумал обо мне?» «Госпо­ди, — отвечает Нарада, — как я мог думать о тебе? Все мое внимание было сосредоточено на чаше с маслом...» Тогда господь пояснил Нараде, насколько велика набож­ность крестьянина, который, несмотря на свой труд, не забывает призывать его имя» (Sri Ramakrishna's Teachings, I, с. 45).

5 «Евангелие», I, с. 403.

6 Беседы с Трайлокья Саньялом.

7 Беседы с Кешабом и его учениками, 1882 год.

8 «Жизнь Рамакришны», с. 400.

9 Беседы с Кешабом и его учениками, 1882 год.

10 Маловероятно, чтобы он одобрил нашу святую Иоан­ну из Шанталя и особенно святую Марию, оставившую своего 11-летнего сына, чтобы отдаться богу (см.: Анри Бремон. Histoire litteraire du sentiment religieux en France).

11 Другой рассказ в таком же роде.

Одна старушка начала дряхлеть. Она захотела удалить­ся в Вриндаван и отдаться религиозной жизни. Рамакришна отговорил ее, сказав, что она слишком любит свою внучку и что та будет ей помехой в ее молитвах. Он добавил:

— Все хорошее, что вы ожидаете от жизни в Вриндаване, будет вам дано само собой, если вы отдадитесь нежному чувству к внучке, думая, что она сама есть Шри Радхика (возлюбленная Кришны). Ласкайте ее сколько хо­тите, кормите ее, одевайте, балуйте ее досыта. Думайте только при всех ваших деяниях, что вы поклоняетесь богине Вриндавана (Sri Ramakrishna's Teachings, I, p. 70).

Итак, живите своей жизнью, любите ваших возлюблен­ных в полной невинности и в мире! Нужно только видеть бога под их драгоценной завесой и воздавать ему благодар­ность.

12 «По какой бы дороге вы ни шли, главное — это горячее стремление к истине. Бог знает тайны вашего серд­ца, и для него не важно, что вы идете по неправильному пути. Нужна только ваша искренность. Он сам опять вы­ведет вас на правильную дорогу... Известно, что нет ни одного пути без ошибок. Каждый думает, что его часы хорошо идут; на самом деле никто не знает точного вре­мени. Это не мешает работать» («Жизнь Рамакришны», с. 647).

13 Одно из них было переведено с бенгальского на анг­лийский: «Искание Бесконечного». Его считают величай­шим из драматургов Бенгалии с классических времен Калидасы.

14 Благочестив в том полном смысле, которого мы все время придерживаемся в этой книге, — преданный богу, отдавшийся ему целиком.

15 К концу 1884 года. Он присутствовал на одном из первых представлений «Чайтаньилила» и видел в 1885 го­ду четыре или пять других пьес Гириша, среди них театрализованную жизнь Будды.

16 Это классическое изображение бхакти «в виде кош­ки» (Марджари): кошка спасает своих котят, унося их, неподвижных. Секты на юге Индии представляли себе так спасение, которое должно быть осуществлено исключитель­но самим богом (см.: Поль Массон Урсель. Очерки из истории индуистской философии. С. 247).

17 Я следовал в этом маленьком рассказе прекрасному изложению Мукерджи.

18 Он придает должное значение цветущему здоровью. Его наиболее выдающиеся ученики — Вивекананда, Премананда, Брахмананда, Шарадананда, Туриянанда — ка­зались атлетами: широкоплечие, высокие, они обладали ред­кой физической силой. Он всегда заботливо проверяет, хо­рошо ли функционирует организм, прежде чем разрешить предаваться интенсивному созерцанию.

19 Туриянанде было 14 лет, Субодхананде — 17.

20 Не много есть святых, жизнь которых была бы бо­лее трогательна, чем его жизнь, которую рассказывает Му­керджи. Слуга богатого врача, он приезжает на пароходе по Ганге, является к Рамакришне и от имени своего гос­подина кладет подарки к его ногам. Взгляды обоих встре­тились. Через два дня Лату возвращается и отдается ему, теперь уже на всю жизнь. Он настолько отказался от самого себя, что боится даже тогда, когда делает добро, попасться в ловушку самолюбия или прежних привычек; он спокоен лишь в тех случаях, когда чувствует, что рас­творяется в доброте господней. Этот неграмотный человек понимал глубокий язык музыки. Умирая, «выплевывая свое тело» (по его грубому выражению), он говорил в экстазе: «Я слышу игру на флейте... Наконец! Я иду на свидание с ним...»

21 В своей лекции «Мой учитель», прочитанной им в Нью-Йорке и опубликованной в IV томе собрания его со­чинений, 3-е издание, 1923 г.

22 «Не заботьтесь о доктринах! Только сущность жизни каждого человека имеет значение, то есть его духовность. Нужно достичь ее».

Вот в чем принцип его учения, по словам Вивекананды: «Сначала сформировать характер, достичь духовности. Остальное придет само собой» («Мой учитель»).

23 См. «Евангелие», в разных местах, и Мукерджи.

24 Оно доходит до галлюцинации: «Знаете ли вы, что я вижу? Я вижу его во всем. Человек и другие существа кажутся мне фигурками, покрытыми кожей; господь, пре­бывающий в них, заставляет их ворочать головой и двигать руками и ногами. Однажды у меня было такое видение: единая субстанция приняла все формы космоса и всех жи­вых существ: таков был бы дом из воска с садом, людьми, коровами, тоже из воска, только из одного воска» («Еван­гелие», с. 437).

«Однажды мне было открыто, что всё — есть непо­рочный дух! Принадлежности культа, алтарь, люди, живот­ные... Непорочный дух! И, как безумный, начал я дождем бросать цветы (с алтаря), цветы на все вещи. Все, что я видел, я обожал...»

«Я вижу, как он струится внутри человеческого тела, — подушка, плывущая там на реке, плывущая зигзагами, то опускаясь, то подымаясь вместе с волнами» («Евангелие», II, с. 204 и др.).

25 См. наше I приложение: «Физиология индийской ас­кезы».

26 «Евангелие Рамакришны», II, с. 223 и след., I, с. 252 и след. вопрос разбирается учителем в откровен­ных и смелых словах, без ложного стыда.

27 «Евангелие Рамакришны», II, с. 223.

28 Это высокое бескорыстие в отношении к своим про­изведениям встречается у некоторых величайших худож­ников и замечательных ученых Запада даже в середине XVIII века. Я восторгался им у таких тщеславных людей, как Глюк и Гендель, таких чувственно-человечных, как Гассе и Моцарт, обнаруживших полную незаинтересован­ность к судьбе своих творений после своей смерти, отка­зываясь от них, чтобы умереть или углубиться в себя, как Расин, еще в полном расцвете творческих сил. Я осмелюсь сказать, что нет истинно великого человека, который не достиг бы этой ступени.

29 «Самолюбие», конечно, в первоначальном смысле: «любовь к самому себе».

30 «Евангелие Рамакришны», I, с. 261.

31 «Вы ищете бога? Ну так ищите его в человеке! Бо­жество проявляется в человеке сильнее, чем во всяком дру­гом предмете... Поистине, бог во всех, но его могущество проявляется в них больше или меньше. Бог, воплощенный в человеке, это могущество бога, сильнее всего проявившее­ся в плоти... Человек — это величайшее проявление бога» («Евангелие», I, с. 350).

32 «Совершенное познание достигается, когда видишь бога в каждом человеке» (там же, т. II).

33 7 декабря 1927 года.

34 Свами Ашокананда тоже пишет: «Служение рожда­ется из сочувствия. Так как страждущий человек есть бог, то сознание божественного в человеке является причи­ной служения; и это служение становится могущественным средством познания бога» (Прабуддха Бхарата, февраль 1928 г.).

Осмелюсь ли я сказать, что считаю более прекрасным, более чистым и нужным — любить и служить «стражду­щему» без единой мысли о божественном, просто потому, что он страдает? Это забвение божественного может быть ближе к божественному, чем постоянная забота, при кото­рой все же сохраняются, несмотря на все, остатки привя­занности к миру, — в том смысле, какой придает этому понятию Рамакришна.

35 В дальнейшем читатель найдет прекрасный эпизод, относящийся к 1886 году, который сообщил нам Свами Шивананда, бывший его свидетелем.

36 «Евангелие», I, с. 61, 87.

37 Там же, с. 101.

38 Там же, с. 437.

39 «Евангелие», т. И.

40 См. Мукерджи, указ. соч., стр. 161.

41 «Евангелие», I, с. 56.

42 Напоминаю, что Нарендра, или Нарен, — настоящее имя Вивекананды.

43 «Евангелие», I, с. 58.

44 Вот еще сноп прекрасных рассказов:

Прежде всего следующая удивительная притча: «Бог во всем» («Евангелие», II, 129).

«Был некий монастырь, обитатели которого ходили еже­дневно нищенствовать. Однажды монах, отправившись со­бирать милостыню, увидел заминдара (землевладельца), ко­торый избивал какого-то бедняка. Он вмешался. Разъярен­ный заминдар обратил свой гнев против него и бил его до тех пор, пока он не потерял сознание... Узнав об этом, монахи сбежались к нему; они нашли его распростертым на земле, отнесли в монастырь и положили на постель. Усевшись вокруг него с печальными сердцами, они обмахивали его. Один из них медленно влил ему в рот немного молока... Через некоторое время он пришел в себя, раскрыл глаза и осмотрелся кругом. Тогда один монах, желавший удостове­риться, что он узнает своих братьев, закричал ему в ухо: «Брат, кто это вливает тебе в рот молоко?..» Монах ответил умирающим голосом: «Брат, тот же, кто бил меня, вливает молоко мне в рот...»

А вот другой рассказ («Жизнь Рамакришны», с. 620).

«Молодой Кали удил рыбу. Учитель сказал ему: „Зачем эта жестокость?" Кали отвечал: „Я не делаю ничего худого! Мы все Атман, а Атман бессмертен. Значит, я в действи­тельности не убил рыб..." Учитель сказал ему: „Дорогое дитя, ты ошибаешься. Человек познания (то есть тот, кто познал в себе божество) никогда не может быть жестоким к другим. Это невозможно по самой его природе. Его ум даже не мыслит об этом..."» (См.: «Жизнь Рамакришны», с. 417; «Евангелие», II, 204.)

Рамакришна дошел до того, что не хотел больше рвать цветы для обрядных приношений.

Наконец, трогательная сцена, взятая из жизни и запи­санная Свами Шараданандой.

«Однажды (это было в 1884 году) Рамакришна бесе­довал со своими учениками. Он объяснял им основные принципы религии вишнуитов, один из которых — доброта ко всем существам.

«Наш мир принадлежит Кришне. Знайте, это в глубине вашего сердца и проявляйте доброту ко всем существам... Доброту ко всем существам...» — повторил он и впал в Самахди (экстаз). Придя в себя, он шептал: «Доброту ко всем существам... доброту... Не стыдно ли тебе! Ничтож­ное насекомое, как можешь ты проявлять милосердие к существам божьим? Кто ты, чтобы быть милосердным?.. Нет! Нет! Это не может быть милосердие... Служи им, как будто они были Шивой!..»

После этого Нарендра (Вивекананда), выйдя с другими, объяснил им глубокий смысл этих слов, который они поняли лишь наполовину. Он толковал их на основании доктрины служения, примиряющей высокую любовь к богу с деятель­ностью, направленной на благо людей.

45 Обыкновенно он отказывается, но не всегда. (Дальше будет сказано о том, как он завоевал Вивекананду: ему нужна эта царственная добыча; впрочем, Вивекананда в силах себя защитить!) Но даже тогда, когда Рамакришна хочет оставить своих учеников свободными, не влияя на них, всегда ли удается ему это? Он владеет любопытными и опасными силами йогов. Он как можно меньше пользу­ется ими, ибо он ненавидит тайные средства; он решитель­ный противник «чудес»; он допускает их возможность, но считает их бесполезными и даже вредными; он относится к ним с таким же отвращением, как и Христос; силы, назы­ваемые сверхъестественными, кажутся ему препятствием на пути к духовному совершенствованию, которое должно быть естественным плодом сердца. Но разве он всегда настолько владеет этими силами, чтобы не проявлять их? — Тулси (Нирманананда) не знает его еще. Он ждет на веранде, он видит, что мимо него проходит нетвердой походкой погру­женный в размышления человек; этот человек (Рамакриш­на), не останавливаясь, бросает на него взгляд: Тулси ощу­щает удар в грудь и остается на минуту парализованным. — Тарак (Шивананда) стоит напротив Рамакришны, непо­движный и молчаливый: взгляд учителя останавливается на нем; он начинает рыдать и дрожит всеми членами. — При первом посещении Калипрасад (Абхедананда) прикасается к Рамакришне: волна какой-то силы сразу заливает его, овладевает им.

Иногда учитель сам старается пробудить внутренние силы. Он помогает им, когда видит усилие доброй воли. Так, заметив, что Лату (Адбхутананда) изнуряет себя бес­конечными молитвами, он просит Мать даровать ему плод его благочестивого желания, и несколько дней спустя Лату достигает экстаза во время молитвы. — При втором посе­щении Субодха (Субодхананда) он прикасается к его груди, говоря: «Проснись, Мать, проснись!» — и пишет пальцем на его языке: Субодх чувствует поток света, идущего от мозга к сердцу, образы богов и богинь проходят, как искры, и тают в бесконечности; он теряет чувство своей личной сущности, которое ему почти тотчас же возвращает Рама­кришна, сам пораженный силой этих реакций. — Малень­кого Гангадхара (Акхандананда) учитель приводит в храм Кали и говорит ему: «Смотри на живого Шиву!» — и Гангадхар видит его.

Но пусть в этом не ошибаются! Учитель никогда не старается навязать ученику те видения или мысли, которых нет у самого ученика: он только пробуждает их. Интеллек­туальным натурам он первый не станет советовать искать познания бога воочию. Когда нежно любимый Бабурам (Премананда) умоляет его дать ему экстаз, божествен­ная Мать предупреждает Рамакришну, что Бабурам пред­назначен для «джняна» (познание разумом), а не для бхава (физическое восприятие божества). Того, кто станет его величайшим учеником-интеллектуалом, Шаратчандру (Шарадананду), он спрашивает: «Как любите вы познавать бога? Какие у вас видения, когда вы сосредоточиваетесь на самом себе?» Шаратчандра отвечает: «Я не люблю виде­ний. Я не стремлюсь видеть какое-либо определенное изо­бражение бога во время сосредоточения, я стремлюсь видеть его таким, каким он проявляется во всех существах на свете». Рамакришна улыбается и говорит: «Но ведь это последнее слово духовности. Вы не можете достигнуть его сразу». Шаратчандра возражает: «Я не удовлетворюсь ни­чем иным».

Даже для самых сенситивных натур познание зрением — только стадия, которую надо пройти. Абхедананда, увидев, как проходят в Рамакришне различные перевоплощения, однажды замечает, что все формы тают в одном светлом об­разе. Рамакришна объявляет ему, что впредь у него не будет видений. Он прошел этот этап, и действительно, с этого дня у Абхедананды будут только мысли о беспредельном, необъ­ятном, которые относятся к безличному Брахману. — Когда Бабурам настаивает, желая получить от учителя особую силу, Рамакришна упрекает его и говорит: «О чем можешь ты просить меня? Разве все, что у меня есть, не ваше? Все, чего я достиг в форме реализации, — все для вас всех. Вот ключ, откройте и возьмите все!»

Но он говорит еще ведантисту Харинатху (Туриянанде): «Если вы думаете найти бога в другом месте, не возле меня, идите. Я желаю только, чтобы вы возвысились над страданиями мирскими и чтобы вы насладились божествен­ным блаженством».

Таким образом, он старается тысячами способов руко­водить молодыми душами в их собственном религиозном чувстве так, чтобы они развивали свою подлинную и наи­высшую индивидуальность. Ни одной минуты он не думает завладеть ими. Он отдается им. Он не говорит им и не думает: «Вы должны отдаться мне». В этом большое от­личие его учения от учения Христа (обо всем этом см.: «Жизнь Рамакришны», с. 475, 488, 604, 606, 615 и т.д.).

Мы сочли необходимым указать западному читателю на эту любопытную сторону личного влияния, проявляемо­го Рамакришной на окружающих; но незачем добавлять, что мы не придаем этому такого значения, какое придают ему умы Востока. Мы придерживаемся в этом мнения Шаратчандры (Шарадананды): «Нам нужно наибольшее, мы не довольствуемся меньшим». Видимое глазами мало значит в сравнении с очевидностью, которая видна ра­зуму.

46 Ученики, прошедшие через эти испытания (среди них — многие большие умы, живущие еще доныне), утверж­дают, что здесь не было никакого действия гипнотической силы, которая насиловала бы их волю, навязывая им не­обычайные состояния: это было скорее что-то укрепляю­щее, возбуждающее. Они достигли под влиянием видений более ясного представления своих собственных идеалов. Те­перешний настоятель ордена, Свами Шивананда, пишет мне: «Рамакришна имел свойство поднимать других до са­мых высоких состояний сознания, передавая им силу своей" духовности. Он достигал этого или силой своей мысли, или своим прикосновением. Многие из нас имели счастье уно­ситься на величайшие высоты духовного сознания, если были на это способны; это не было ни гипнозом, ни глу­боким сном. Я сам имел счастье трижды достигнуть этого высокого духовного сознания благодаря прикосновению Ра­макришны и его желанию. Я еще жив и могу свидетельст­вовать о его большой духовной силе».

Ученые Европы, занимающиеся проблемами мистиче­ской психологии, должны связаться с этими живыми сви­детелями. Со своей стороны, я, повторяю, малолюбопытен в отношении этих феноменов, субъективная реальность которых очевидна, так как они подтверждены всеми гаран­тиями добросовестности и аналитического ума. Но я оста­навливаюсь в деле религиозного опыта только на том, что продолжает быть, а не на том, что было: на том, что есть или может повториться в каждом существе, а не на том, что было преимуществом некоторых.

47 Конечно, это не значит, что вы навязываете свою волю Вселенной, но то, что вы принимаете волю Все­ленной.

48 Эта притча уже приводилась выше.

49 «Мир — это есть место действия, куда вас поста­вили для работы, так же, как вы приезжаете по делам с дачи в Калькутту».
 
Горний_ПутникДата: Понедельник, 18.03.2019, 20:04 | Сообщение # 15
Группа: Админ Общины
Сообщений: 4054
Статус: Offline
X

ЛЮБИМЫЙ УЧЕНИК НАРЕНДРА


Среди его индуистских учеников, которые все впо­следствии отличались и верой, и делами, особенно выделялся один, к которому и Рамакришна относился особенно: с первого взгляда он избрал его еще тогда, когда юноша не ведал, что он должен стать духовным вождем человечества — Нарендранатх Датт, — Вивекананда.

Парамаханса — с его гениальной интуицией, уга­дывавшей по одному биению сердца, как развернется весь будущий путь его учеников, — предполагал, что еще до встречи со своим великим учеником в жизни он столкнулся с ним в чреве судеб.

Запишу здесь его прекрасные видения. Я мог бы так же, как наши психологи, попытаться объяснить их обычными способами. Но зачем это? Да, мы знаем, что яркое видение, являясь, творит и рождает то, что оно изображает. В более глубоком смысле, пророки будущего были истинными творцами того, чего еще не было, что не решалось еще осуществиться. Поток — гениальная судьба Вивекананды — потерялся бы в недрах земли, если бы взгляд Рамакришны не рас­сек одним ударом топора скалу, сковавшую его, и не дал возможности течению вырваться через брешь его души.

«Однажды я почувствовал, как мой дух улетал в высоты самадхи по дороге света. Вскоре он миновал страну звезд и вошел в неощутимую область идей. Поднимаясь все выше, я видел с двух сторон дороги образы богов и богинь. Дух достиг внешних границ этой области, светозарного барьера, отделявшего сфе­ру относительного существования от сферы Абсолют­ного. Дух прошел этот барьер. Он вошел в царство трансцендентального, где не видно было ни одного существа во плоти. Даже боги не осмеливались бро­сить туда взгляд. Они довольствовались пребыванием далеко внизу. Но через минуту я нашел здесь семь почитаемых мудрецов, находившихся в самадхи. Я по­думал, что эти мудрецы превзошли в знании, свято­сти, отрешении от мира и любви не только людей, но и богов. Преисполненный восхищения, я был погло­щен их величием и вдруг увидел, как частица этой однородной светозарной области уплотнилась, приня­ла форму ребенка. Дитя приблизилось к одному из мудрецов, нежно обвило его шею своими маленькими ручками и, обращаясь к нему ангельским голоском, старалось вернуть его дух с высот самадхи. Это ма­гическое прикосновение вывело мудреца из его надсознательного состояния, он остановил свои полуоткры­тые глаза на чудесном ребенке. Восхищенное выра­жение его лица указывало, что дитя было сокровищем его сердца. Странное дитя радостно сказало ему: „Я спускаюсь; ты должен тоже спуститься со мной". Мудрец молчал, но его взгляд, полный нежности, го­ворил о согласии. В то время как он созерцал ребенка, он вновь впал в самадхи. Я с удивлением увидел, как часть его тела и его духа спустилась на землю в виде снопа сверкающего света. Не успел я взглянуть на Нарендру, как я узнал в нем мудреца...»(1)

Духовидец не сказал, кем было это дитя. Но мы догадываемся (он признался своим ученикам(2)), что дитя — это был он сам. Он остался действительно всю свою жизнь бамбино, младенцем, губы которого сосут грудь Матери, который на мгновение отделяется от рук богородицы для того только, чтобы выполнить свое назначение. А это назначение, по его мнению, — послать людям лучше созданного, чем он, человека, чтобы указывать им дорогу и стать во главе их армии.

Он рассуждал правильно. Его большому сердцу, полному любви, которую он должен был раздать всему миру, нужно было сильное тело, руки, чтобы перевер­нуть землю, и ноги, чтобы обойти ее, нужна была рабочая сила и голова, управляющая ею. Осуществле­ние того, что его жаркая мольба вызвала из недр, указывает не только на его проницательность и силу его желаний, но и на то, что бенгальская земля созрела и лихорадочно ждала его призыва.

Вивекананда был порожден «в свое время» силами самой природы. Для этой формы духа настал час рождения.

Все же не менее удивительно, что Рамакришна сумел сразу увидеть в колеблющемся отроке, мятеж­ном и буйном, каким был тогда Нарендра, — буду­щего вождя, евангелиста, которого он ждал.

Рассказ об их первых встречах достоин быть пере­данным полностью: он вызывает у читателя влечение, родственное тому, которое испытал вопреки своей воле Нарендра и которое вопреки ей связало его с учите­лем, его избравшим.

Но прежде всего нам нужно набросать портрет этого гениального юноши в тот час, когда его звезда взошла и была навсегда вовлечена в орбиту Рамакришны(3.)

Он принадлежал к знатной аристократической семье кшатриев. Его воинственная каста наложила на него отпечаток, который он сохранил на всю жизнь.

Он родился 12 января 1863 года в Калькутте. Мать его была очень образованная, царственно-вели­чавая женщина, в которой сказания индуистского эпо­са воспитали героический дух(4.) Отец его вел жизнь бурную и роскошную, подобно французскому вельмо­же XVIII века. Он открыто проявлял почти вольтерь­янское свободомыслие, равнодушие к кастам, покоившееся как на сильно развитом чувстве гуманности, так и на спокойном сознании своего превосходства. Но дед его, судья, богатый и образованный, покинул же­ну, детей, высокие должности, богатство, общество и удалился в лес, чтобы стать саньясином. С тех пор его уже больше не видели.

Детство и отрочество Вивекананды протекали как у юного князя — любителя искусств эпохи Возрож­дения. Он был богато одарен телесно и духовно и всесторонне развивал свои таланты. Он был красив, как лев, небрежный и порывистый, словно дикий зверь, крепок физически. Сложен как атлет. Он до­стиг совершенства во всех физических упражнениях. Он умел боксировать, плавать, грести, страстно любил лошадей. Он был любимцем молодежи и судьей в вопросах вкуса. Он был очень искусен в исполнении торжественных религиозных плясок. У него был пре­красный голос, и его песни впоследствии восхищали Рамакришну. Он изучал в продолжение четырех или пяти лет вокальную и инструментальную музыку со знаменитыми индуистскими и мусульманскими про­фессорами.

В дальнейшем он пишет музыку и серьезное ис­следование о науке и философии индуистской музы­ки. Повсюду он признается музыкальным авторите­том. Музыка остается для него входом в храм(5), преддверием дворца Всевышнего. В университете он вы­делялся своим блестящим умом, охватывающим с оди­наковым увлечением математику, астрономию, философию, языки Индии и Запада. Он читал английских и санскритских поэтов, упивался историческими про­изведениями Грина и Гиббона. Он восхищался Фран­цузской революцией и Наполеоном. С детства он еже­дневно упражнялся (как и большинство индуистских детей) в сосредоточении мысли. По ночам он стал размышлять над Подражанием Иисусу Христу и над Ведантой. Он любил спорить о философских вопросах. Жажда спорить, критиковать и дознаваться принесла ему впоследствии прозвище Вивекананда. Он искал гармонию в эллинской красоте и в индогерманской мысли. Этот универсальный человек, словно созданный по канону Леонардо и Альберти, добавил к их духовной власти над жизнью венец религиозной души. Абсолютная чистота. Этот прекрасный юноша, сво­бодный, страстный, которому жизнь предоставляла все блага и наслаждения, наложил на себя строгий обет целомудрия. Не связанный ни с какой сектой, не избрав никакого credo, он чувствует (я изложил выше глубокую причину этого), что чистота души и тела — духовная сила, огонь которой проникает сквозь всю жизнь, и, если чистота чем-нибудь нарушена, огонь угасает. Сознавая уже свою великую судьбу, но не зная еще, в каком направлении она его увлечет, он хочет быть достойным ее, хочет осуществить ее в жизни.

Многочисленные дары природы и бурные страсти заставили его много лет прожить в душевном смяте­нии, до тех пор, пока не определилась его личность. Между 17 и 21 годами (1880 — конец 1884) он проходит через ряд умственных кризисов, которые становятся все острее и внезапно разрешаются успо­коением в религии.

Он был потрясен, прочитав «Исследование о ре­лигии» Стюарта Милля. Его первоначальный теизм, по внешности оптимистический, воспринятый им в модных брахмасамаджских клубах, рухнул. Лицо зла в природе предстало перед ним. Он восстал. Но не мог помешать извечной тоске (в духе Дюрера) и ра­зочарованию от пресыщения овладеть им. Напрас­но старался он разрешить свои сомнения с помощью теории Герберта Спенсера, которому он писал(6). Он пришел просить совета у своего старшего товарища по университету Браджендранатха Шила(7,) Он поде­лился с ним своим скептицизмом и просил стать его руководителем в поисках истины. Шилу он обязан тем, что прочел Шелли и омыл свой пылающий дух в волнах его поэтического пантеизма(8). Впоследствии его юный наставник хотел призвать его для служения богу разума — Парабрахману, — которого он для се­бя создал. Рационализм Браджендры был особого ро­да. Он пытался слить воедино чистый монизм Ведан­ты, диалектику абсолютной идеи Гегеля и «еванге­лие» Французской революции — свободу, равенство и братство. Для него принцип нераздельности был злом, универсальный разум — добром. Следователь­но, надлежало поклоняться чистому разуму. Это было большой модной проблемой, и Браджендра думал раз­решить ее при помощи революции. Этот революци­онный государственный рационализм мог удовлетво­рить лишь некоторые стороны властной личности Нарендры. Но его кипучая натура не в состоянии была замкнуться в ней.

Его ум согласен был принять для себя или для других владычество универсального разума и осно­вать мораль на абсолютном отрицании индивидуа­лизма. Но его поведение противоречило этому. Он жаждал насладиться красотами мира и узнать его страсти. Захотеть лишить его этого значило бы обречь молодого дикого зверя на вегетарианство. Его беспокойство, его мучения удвоились. Было насмешкой предложить ему как единственное содержание жизни самодовлеющий разум, этого бескровного бога. Ему нужно было — как настоящему индусу, для которого жизнь есть первый атрибут, если не сама сущность истины, — ему нужно было живое откровение, позна­ние Абсолюта, бог, превращенный в человека, святой гуру, который мог бы сказать: «Я видел его, я при­касался к нему, я был им...» А между тем его разуму, вскормленному Европой, его критическому уму, унас­ледованному от отца, противоречило это стремление сердца и чувства (это будет видно по тому, как сильно он вначале сопротивлялся Рамакришне).

Как всех молодых интеллигентов Бенгалии, его привлек чистый свет Кешаб Чандры Сена. Он си­ял еще полным блеском, и Нарендра позавидовал Кешабу. Он хотел быть Кешабом. Было естествен­но, что он сочувствовал его ордену и вошел в него. Его имя было внесено в список членов нового Брах­ма Самаджа(9). Ramakrishna Mission утверждала впо­следствии, что он не мог быть целиком согласен с духом категорических реформ этого самаджа, беспо­щадно разбивавшего все, даже наиболее чтимые пред­рассудки ортодоксального индуизма. Я же думаю ина­че. Необузданной цельной натуре молодого Нарендры доставляло удовольствие все ломать; он не был че­ловеком, который мог бы упрекать тогда своих но­вых товарищей за их иконоборство. Только впослед­ствии — главным образом под влиянием Рамакришны — он почувствовал и стал проповедовать уважение даже к устарелым верованиям и привычкам, когда они поддерживались длинной цепью традиций, глубоко ас­симилированных нацией(10). Но я убежден, что он при­шел к этому не без усилий, и это обнаруживается в его первоначальном недоверии к Рамакришне. В тот момент он присоединился к движению молодых последователей Брахма Самаджа Бенгалии, стремивших­ся объединить широкие массы индийского народа, без различия каст, рас и верований. Некоторые из них были более суровы в своих нападках на ортодок­сальный индуизм, чем христианские миссионеры. Но свободный и живой ум Нарендры неизбежно должен был быстро уловить ограниченную узость этих критиков, несвободных от фанатизма наизнанку, и этим был задет как его разум, так и национальная гор­дость. Он не мог согласиться с преклонением инду­истской мудрости перед плохо усвоенной наукой За­пада. Он продолжал все-таки присутствовать на со­браниях Брахма Самаджа, но сердце его не было удовлетворено.

Тогда он заставил себя вести жизнь аскета — жить в темной и сырой комнате, спать на полу на одеяле. Повсюду были разбросаны его книги, кипящий чайник стоял прямо на земле, и днем и ночью На­рендра читал и предавался медитации; временами его мучила острая головная боль. Он не мог примирить противоречивые страсти своей натуры. Их борьба тре­вожила его даже во сне.

«Начиная с юности, — рассказывал он, — каждую ночь, когда я засыпал, два сна являлись мне. В одном я видел себя среди великих мира сего, обладателем богатства, почестей, могущества и славы, и я чувст­вовал, что способность достигнуть этого была во мне. Но через минуту я видел себя отказавшимся от всего земного, одетым в простое рубище, живущим милос­тыней, спящим под деревом, и я думал, что я способен жить так, подобно древним риши. Из двух картин вторая была ярче, и я думал, что только этим путем я смогу достичь высшего блаженства. И я засыпал, предвкушая это блаженство. И каждую ночь все это повторялось»(11).

Таков он был перед встречей с учителем, который должен был определить его жизнь. В большом городе, где смешивались Индия и Европа, он обошел все высокие религиозные авторитеты(12) и вернулся разоча­рованным. Он напрасно искал, пробовал, отвергал. Он блуждал.

Ему было семнадцать лет, и он готовился к пер­вому университетскому экзамену. В ноябре 1880 года в доме своего друга Сурендранатха Митры, богатого ростовщика, обращенного индуистским Христом, во время небольшого праздника, на котором Нарендра спел прекрасный религиозный гимн, соколиные глаза Рамакришны в первый раз заметили неудовлетворен­ную душу. Он остановил на ней свой выбор(13). Он попросил Сурендранатха привести Нарендру в Дакшинешвар.

Юноша явился с ватагой ветреных друзей. Он вошел и сел, безразличный ко всему окружающему, словно не видя и не слыша ничего, погруженный в свои мысли. Рамакришна, наблюдавший за ним, по­просил его спеть. Нарендра послушался; его пение было полно чувства; учитель, как и он, страстно лю­бивший музыку, впал в экстаз. Здесь я предоставляю слово Нарендре.

«После того как я спел, он внезапно встал и, взяв меня за руку, повел на северную веранду и закрыл дверь за нами. Мы были одни, никто нас не видел. К моему великому удивлению, он залился слезами ра­дости. Он держал меня за руку и, обращаясь ко мне очень нежно, как к кому-нибудь, кого знаешь близко и уже давно, сказал: „Ах! Вы приходите так поздно! Почему вы были так недобры и заставили меня долго ждать? Мои уши устали слушать ненужные слова этих людей. О, как томился я желанием влить мой дух в дух того, кто был бы способен принять мои внутрен­ние испытания!.." Он стал говорить, рыдая. Затем, став передо мной и сложив руки, он сказал:

— Господин, я знаю, что вы древний мудрец Нара, воплощение Нараяны(14), родившейся на земле, что­бы уничтожить страдания человечества(15).

Тут я как будто свалился с неба. „К кому это я пришел? — подумал я. — Вероятно, он буйный сума­сшедший. Как он осмеливается так разговаривать со мною, сыном Вишванатх Датта?" Но я сохранил спо­койствие и позволил ему продолжать; он снова взял меня за руку и сказал:

— Обещайте мне, что вы скоро опять придете ко мне один!»

Нарендра обещает, чтобы отвязаться от странного хозяина, но твердо клянется себе не возвращаться сюда. Они входят в общий зал, где находятся дру­гие. Нарендра садится в стороне и начинает на­блюдать за этим человеком. Он не замечает ничего странного ни в его манерах, ни в его словах: только в его внутренней логике чувствуется, что они явля­ются плодом углубленной жизни, абсолютного отре­шения и величавой искренности. Он слышит, как Рамакришна говорит (и эти слова отвечают его тай­ным ночным исканиям): «Бог может быть познан. Можно видеть его, говорить с ним, как я говорю с вами. Но кто стремится к этому? Проливают слезы из-за жены, детей, имущества. Но кто это делает из-за любви к богу? Тому, кто это делает искренно, он является»(16).

У Нарендры такое впечатление, что это — не пустые слова и что тот, кто их сказал, сам испы­тал действие этого. Юноша не знает, как примирить стоящий перед его глазами образ простого и спокой­ного мудреца с непонятной сценой, свидетелем кото­рой он только что был. Он говорит себе: «Это маньяк, но он не лишен величия. Возможно, что он безумный, но достоин уважения». Он покидает Дакшинешвар в смятении мыслей, и, если бы его спро­сили в эту минуту о его отношениях с Рамакришной, он без сомнения ответил бы, что они на этом и кончатся.

Но странное видение не давало ему покоя.

Через месяц он возвращается пешком в Дакшинешвар.

«Я нашел его одного, сидящим на своей малень­кой кровати. Он был счастлив увидеть меня и, лас­ково обратившись ко мне, заставил сесть подле себя на краю кровати. Но через минуту я увидел, что он потрясен каким-то волнением. Устремив на меня гла­за, что-то шепча, он медленно приближался. Я поду­мал, что он, может быть, сделает что-нибудь необы­чайное, как в прошлый раз. Но прежде чем я мог предупредить это, он поставил на мое тело свою правую ногу. Его прикосновение потрясло меня. С от­крытыми глазами я увидел, что стена и все, что было в комнате, закружилось и исчезло в небытии... Вся Вселенная, а с нею и моя личность, казалось, готовы были растаять в безымянной пустоте, которая погло­щает все сущее. Меня охватил ужас, я подумал, что нахожусь перед лицом смерти. Не будучи в состоя­нии сдержаться, я закричал: „Что вы делаете! У меня дома родители!" Тогда он засмеялся и, проведя рукой по моей груди, сказал: „Хорошо, оставим это пока! Все придет в свое время!.." Не успел он произнести эти слова, как странное явление исчезло. Я обрел самого себя. Все и внутри, и снаружи было по-преж­нему...»

Я передаю этот удивительный рассказ, воздержи­ваясь от бесполезных рассуждений. Что бы ни по­думал читатель Запада, он, несомненно, будет захва­чен способностью к галлюцинациям этих индусов, которые напоминают страстных духовидцев Шекспи­ра. Отметим, что в данном случае духовидец отнюдь не является слабым, легковерным и лишенным кри­тицизма. Он с недоверием относится к своему ви­дению. Его сильная личность, предупрежденная об опасностях, чрезвычайно резко противится всякому гипнотическому действию; и он прежде всего спра­шивает себя, не был ли он игрушкой какого-нибудь внушения. Но он не замечает никаких признаков этого. Еще содрогаясь после циклона, он держится настороже. Но после этого большого толчка посеще­ние Нарендры оканчивается совершенно нормально. Рамакришна относится к гостю просто и тепло, с родственной фамильярностью, как если бы ничего не случилось.

При третьем посещении, которое произошло, ве­роятно, через неделю, Нарендра держится настороже, вооруженный всей силой своего критического отно­шения. Он не позволяет к себе приблизиться, и Ра­макришна не делает никаких к этому попыток. Они гуляют в саду. Потом возвращаются в гостиную, и Ра­макришна впадает в экстаз. Нарендра наблюдает за ним. Но посреди наблюдения он сам захвачен и, в свою очередь, теряет сознание. Придя в себя, он видит Рамакришну, который смотрит на него и проводит рукой по его груди.

Впоследствии учитель рассказал своим ученикам: — В то время как он был в таком состоянии, я задал ему несколько вопросов о его предках, его про­исхождении, о его назначении в мире, о продолжи­тельности его земной жизни. Он погрузился в глубины самого себя и принес мне ответ, который только под­твердил то, что я видел в нем. Это останется тайной. Но таким образом я узнал, что он мудрец, опытный в медитации, достигший в ней наибольших высот, и что в день, когда он придет к познанию своей настоящей природы, он сбросит с себя свое тело действием силы воли(17).

Он не открыл ему этой тайны, но оказывал ему почести. Нарендра занимал между учениками приви­легированное место.

Нарендра, однако, не торопился принять звание ученика. Ему не хотелось быть чьим бы то ни было учеником. Он был поражен непонятной силой Рамакришны. Она притягивала его, как магнит железо, но он был из крепкого металла. Его разум не признавал этой власти. Если прежде в отношениях с рациона­листом Браджендрой Шилом его сердце восставало против интеллекта, здесь интеллект не доверял сердцу. Он твердо решил сохранить свою независимость, ничего не принимать от учителя, строго не проконтро­лировав этого собственным разумом. Вера других без критики вызывала в нем презрение.

Нельзя себе представить более странных отноше­ний, чем те, которые установились между юношей и старым гуру(18). Нарендра ненавидел все формы сенти­ментального благочестия, слезы и все, что он считал женственным. Нарендра подвергал все обсуждению. Он вникал во все своим критическим умом. Он един­ственный взвешивал каждое слово Рамакришны, единственный сомневался в его словах. Не чувствуя себя оскорбленным, Рамакришна любил его за это еще |больше. До его встречи с Нарендрой слышали, как он молился: «О Мать, дай мне кого-нибудь, кто бы под­верг сомнению мое познание бога».

Мать исполнила его желание. Нарендра отрицал индуистских богов. И в то же время он отбрасывал адвайтизм, который считал атеизмом(19). Он открыто насмехался над велениями индуистских писаний. Он говорил Рамакришне:

— Хотя бы тысячи людей называли вас богом, я этого не скажу, пока сам не буду иметь доказательства.

Рамакришна, смеясь, соглашался с ним. Он гово­рил ученикам:

— Не принимайте ничего потому только, что я это сказал. Испытайте все сами.

Ожесточенная критика Нарендры, его страстные споры приводили его в восторг. Он был полон ува­жения к этой горячей искренности ума, к этой бешеной погоне за правдой. Он в этом видел проявление мо­гущества Шивы, которое в конце концов возвышается над всеми иллюзиями. Он говорил:

— Смотрите, смотрите, какая проникновенная си­ла. Он — ревущее пламя, которое уничтожает все нечистое. Сама Махамайя(20) может приблизиться к не­му не ближе чем на десять шагов: ее держит в отда­лении слава, которую она ему передала...

Ученость Нарендры доставляла ему такую радость, что она порою переходила в экстаз.

Но минутами жестокая, беспощадная критика за­ставляла обливаться кровью сердце старого учителя. Нарендра говорил ему в глаза:

— Что вы знаете о ваших «единениях с богом»? Не являются ли они причудами вашего больного мозга, галлюцинациями?

И Рамакришна смиренно уходил искать в тревоге утешения у Матери, которая говорила ему:

— Терпение! Скоро глаза Нарендры раскро­ются!

Когда же вечные споры между Нарендрой и уче­никами начинали утомлять его(21), он молил: «О Мать, вложи хоть немного твоей Майи в Нарендру!» — чтобы хоть слегка успокоить жар этого ума и чтобы сердце его могло коснуться бога.

Но беспокойный дух Вивекананды вопиял: «Я не желаю бога, я желаю мира, то есть абсолютной правды, абсолютного познания, абсолютной бесконеч­ности...»

Он не видел, что такое желание переходило гра­ницы ума и свидетельствовало о властных требова­ниях сердца. Его разум никогда не довольствовался доказательством бытия бога. По индуистской мане­ре он говорил: «Если бог реален, его можно по­знать».

И вот Рамакришна постепенно замечает, что этот исступленный, который, как ему казалось, был весь во власти своего сердца, бесконечно больше владеет своим разумом, чем он сам. Позднее он скажет о Рамакришне:

— Он был весь бхакт(22) снаружи, весь джнянин(23) внутри. Я же — совершенная противополож­ность.

Но прежде чем дойти до таких выводов и прежде чем его гордая независимость отдалась добровольно в руки учителя, он искал его и бежал от него; и между двумя людьми происходила игра страстного влечения и тайных сражений. Резкость и прямота Нарендры, беспощадность ко всему, что он презирал, неумолимая война, которую он объявил всякому шарлатанству, его гордое безразличие к чужим мнениям навлекли на него неприязнь и клевету, на которые он не обращал вни­мания(24).

Никогда Рамакришна не допускал выражения их при нем. Он был уверен в Нарендре. Он говорил, что этот юноша — самое чистое золото и что скверна мирская не может коснуться его(25). Он опасался толь­ко, что этот замечательный ум затеряется в пути и что многие силы, сталкивающиеся в нем, найдут в конце концов дурное применение, например к основа­нию новой секты или новой партии, вместо того чтобы посвятить себя делу объединения и единства. Он ис­пытывал к нему страстную привязанность, беспокой­ные и умиленные выражения которой смущали и сер­дили Нарендру, когда он оставался вдали. Рамакришна сам их стыдился. Но он не мог заставить себя не проявлять их. Он возмущал Нарендру своими чрез­мерными похвалами, публично унижавшими всеми признанную славу Кешаба, возвеличивая тем самым проблематичную славу этого юноши, еще ничем не проявившего себя. Он искал его на улицах Калькутты, даже в храме Садхаран Брахма Самаджа(26), где его неожиданный приход во время богослужения произвел скандал и вызвал презрительные замечания. Нарендра, оскорбленный и в то же время растроганный, сурово говорил с ним, чтобы освободиться от этого преследования. Он говорил ему, что никто не должен без­мерно привязываться к другому существу, и если бы Рамакришна слишком полюбил его, то он упал бы со своей духовной высоты и стал бы подобен ему. На­ивный и чистый Рамакришна слушал его в тревоге и шел просить совета у Матери. Он возвращался утешенный.

— Ах, негодный, — говорил он ему, — я не буду больше слушать тебя. Мать мне сказала, что я люблю тебя, потому что вижу в тебе господа, и в тот день, когда я больше его не увижу, вид твой станет мне невыносим.

Вскоре роли переменились. Пришло время, когда присутствие Нарендры воспринималось Рамакришной с полным равнодушием. Он, казалось, не замечал его и беседовал с другими. Такое положение продолжа­лось в течение нескольких недель. И все-таки На­рендра терпеливо возвращался. Рамакришна спросил его, для чего это, если он даже не говорит с ним, и Нарендра ответил ему:

— Не только ваши слова меня привлекают. Я люб­лю вас. Мне нужно вас видеть.

Дух учителя мало-помалу овладевал мятежным уче­ником. Напрасно Нарендра обращал в насмешку все верования Рамакришны, обе крайности — как культ изображения, так и веру в Абсолютное Единство, — очарование бога медленно действовало.

— Зачем вы приходите сюда, если не хотите при­знать мою Мать? — спрашивал его Рамакришна.

— Разве я должен признать ее, если прихожу сюда? — возражал Нарендра.

— Прекрасно, — говорил учитель. — Через не­сколько дней вы не только признаете ее, но и восплачете о ней(27).

Так же было и когда Рамакришна хотел открыть Нарендре двери адвайтического Ведантизма, тождест­во с Абсолютом. Нарендра отталкивал такую мысль как святотатство и безумие. Он не упускал ни од­ного случая, чтобы не осмеять ее. Однажды он с другим учеником громко насмехался над этой нелепо­стью.

«Этот кувшин, — говорили они, — бог, и эти мухи — бог...» Рамакришна услышал из соседней комнаты смех этих взрослых школьников. Он спо­койно вошел. Он был в состоянии полусознания. Он коснулся Нарендры...(28) И снова налетел вихрь Духа.

В глазах Нарендры все тотчас же изменилось. Он видел, пораженный, что ничего не существовало, кро­ме бога. Он вернулся к себе. Все, что он видел, трогал, ел, — было бог... Он перестал действовать, поглощенный силой Вселенной. Его родители стали беспокоиться и сочли его больным. Такое состояние длилось несколько дней. Затем сон рассеялся, но воспоминание о нем продолжало жить в Нарендре как предвкушение адвайтического состояния. И он не раз­решал себе больше отрицать его.

Он прошел затем через мистические бури. Он по­вторял как безумный: «Шива! Шива!» Рамакришна смотрел на него с сочувственным пониманием.

— Да, у меня это продолжалось двенадцать лет.

Но его львиная натура, переходившая большими прыжками от отрицающей иронии к озарению, никог­да бы не выдержала и не допустила длительного пре­вращения, если бы толчок пришел не изнутри, а сна­ружи. Жестокий бич несчастья внезапно вырвал его из спокойного сомнения, из интеллектуализма роско­ши, где ему нравилось пребывать, и столкнул его ли­цом к лицу с трагической проблемой существования и зла.

***

В начале 1884 года утрата беззаботного и ра­сточительного отца, внезапно унесенного сердечным припадком, привела семью к разорению. Нужно бы­ло прокормить шесть или семь ртов. Туча кредито­ров. На другой же день Нарендра узнал нищету, погоню за работой, эгоистическое безразличие света и отказ от него друзей. Он рассказал свои горести на страницах, напоминающих самую мучительную ис­поведь(29).

«Я умирал с голоду. Босой, я ходил из конторы в контору, и повсюду мне отказывали. Я узнал на опыте, что такое человеческое сочувствие. Это было мое первое соприкосновение с действительной жиз­нью. Я открыл, что в ней нет места слабым, бед­ным, покинутым. Те, кто несколько дней тому назад гордились бы возможностью помочь мне, отворачи­вались, хотя вполне могли прийти мне на помощь. Свет казался мне порождением дьявола. В знойный день, держась с трудом на ногах, я присел на пло­щади под тенью какого-то памятника. Тут же было несколько моих друзей. Один, из них пел гимн в честь безграничной милости божьей. Это был для меня как бы удар дубиной по голове. Я подумал о плачевном состоянии моей матери и моих братьев. Я закричал: „Прекратите эту песнь! Подобные фантазии могут быть приятны только тем, кто родил­ся с серебряной ложкой во рту, тем, у кого нет родных, умирающих с голоду. Да, было время, ког­да и я думал так же, как вы! Но сегодня, когда я вижу все ужасы жизни, это звучит в моих ушах как мрачная насмешка". Мой друг был обижен. Он не мог понять моей ужасной скорби. Не раз, видя, что дома не хватает еды на всех, я уходил, говоря ма­тери, что меня пригласили в гости, и голодал. Мои богатые друзья иногда приглашали меня прийти к ним петь. Не было никого, кто полюбопытствовал бы узнать о моих страданиях, и я хранил их про себя...»

Он все же продолжал каждое утро молиться богу. Однажды, услышав его, мать, благочестие которой сильно пошатнулось от чрезмерных несчастий, сказа­ла ему:

— Глупец! Замолчи! Ты хрипнешь, молясь богу с детства! А что он сделал для тебя?

Тогда он в свою очередь почувствовал злобу про­тив бога. Почему не отвечал он на его отчаянные призывы? Почему допускал столько страданий на зем­ле? И горькие слова пандита Видьясагара пришли ему на ум(30): «Если существует бог добрый и полный милости, почему же миллионы людей умирают из-за недостатка куска хлеба?»

В неистовом возмущении он восстал против небес. Он объявил войну богу.

Он никогда не умел скрывать свои мысли. И он начал публично высказываться против бога. Он до­казывал, что его нет или он злобен. Репутация ате­иста установилась за ним. И, по привычке всех свя­тош, ему ложно приписали постыдные мотивы, запо­дозрили его в безнравственности. Эта бесчестность ожесточила его. С бахвальством мрачного презрения он громко объявил, что в таком подлом мире человек, как он, являющийся жертвой, преследуемый судьбой, имел право испить минутное забвение в каком бы то ни было удовольствии, и если он, Нарендра, придет к убеждению в действительности та­ких средств, он не отступит, боясь кого бы то ни было. Ученикам Рамакришны, пришедшим к нему для благочестивых увещаний, он отвечал, что только трус может из боязни верить в бога. И он прогнал их. Однако он страдал от мысли, что Рамакришна может осудить его, как другие. Но гордость его вопила:

— Пускай! Если репутация человека покоится на таких хрупких основах, я попираю ее ногами.

Все считали его погибшим. Один Рамакришна в своем убежище в Дакшинешваре сохранил к нему до­верие(31), но он выжидал своего часа. Он знал, что спасение Нарендры может прийти только от него са­мого.

Лето прошло. Нарендра все время продолжал свою изнуряющую погоню за заработком. Однажды вечером, голодный, измученный, мокрый от дождя, он опустился на краю дороги у порога какого-то дома. Лихорадочная дрожь охватила его распростер­тое тело.

Внезапно как бы разорвались покровы его души. И настал свет(32). Все сомнения прошлого разрешились сами собой. Он мог бы произнести слова: «Я вижу, я знаю, я верую, я образумился...»

Для его тела и души настал отдых. Он вернулся домой и провел ночь в размышлениях. Назавтра ре­шение его было принято. Он решил отказаться от света, как это сделал его дед. Он установил день для окончательного выполнения своего обета.

Но в этот же день внезапно явился в Калькутту Рамакришна. Он попросил Нарендру пойти с ним на всю ночь в Дакшинешвар. Напрасно Нарендра старался избавиться от этого. Он должен был следовать за учителем.

В своей комнате, ночью, запершись с ним, Рамакришна начал петь. Это прекрасное пение, заставив­шее молодого ученика разрыдаться, раскрыло ему, что учитель проник в его намерения. Рамакришна ска­зал ему:

— Я знаю, что ты не можешь навсегда остаться в миру. Но из любви ко мне не покидай его, пока я жив.

Нарендра вернулся к себе. Он нашел кой-какую переводческую работу и работу в конторе стряпчего, но у него все еще не было постоянных занятий. И семья никогда не была уверена в завтрашнем дне. Он просил Рамакришну молиться о нем и о его близких.

— Дитя мое, — сказал ему Рамакришна, — я не могу возносить такие молитвы, но сами вы, почему вы их не возносите?

Нарендра отправился в храм Матери. Он был в восторженном состоянии. Волна любви и веры напол­няла его. Но когда после его возвращения Рамакриш­на спросил его: «Ну что, о чем вы молились?» — Нарендра вспомнил, что он забыл попросить об об­легчении своих страданий. Рамакришна сказал ему: « Возвращайтесь!»

Он возвратился во второй раз, потом в третий. Лишь только он входил в храм, как из его сознания исчезал предмет его молитвы. В третий раз эта мысль все-таки вернулась к нему, но стыд одолел его. Ради каких ничтожных благ приходил он докучать Матери! И он молил:

— Мать, мне ничего не нужно — только знать и верить!

С этого дня новая эра открылась для него. Он познал и уверовал. И его вера, рожденная из горя, как старый арфист Гете, никогда не забывала ни вкуса хлеба, орошенного слезами, ни братьев по страданию, деливших между собой крохи. Он поведал это в воз­вышеннейших словах:

— Единственный бог, в которого я верю, — это сумма всех душ и надо всеми ими — мой бог; мой бог — несчастные, мой бог — бедные всех на­родов!

«Галилеянин победил!» Кроткий учитель из Бенгалии сломил сопротивление гордой души. Рамакриш­на не имел более покорного сына, чем великий кшат­рия, созданный, чтобы повелевать народами.
 
Горний_ПутникДата: Понедельник, 18.03.2019, 20:14 | Сообщение # 16
Группа: Админ Общины
Сообщений: 4054
Статус: Offline
Настолько полным стал их союз, что минутами их тождественность казалась осуществленной. Теперь уже приходилось скорее умерять веру этой пылкой души, не умевшей ничего ни желать, ни давать напо­ловину. Рамакришна знал опасность этого. Она кида­лась, шумная, мятущаяся, требовательная, от познания к любви, от абсолютной необходимости размышления к абсолютной необходимости действия. Она хотела бы объять все сразу. В последнее время жизни Рамакришны Нарендра часто настаивал, чтобы учитель да­ровал ему самую высокую степень подсознательно­го познания бога и высший экстаз, из которого нет возврата — Нирвикальпа самадхи. Рамакришна упор­но отказывался от этого.

«Однажды, — рассказывал мне Свами Шивананда, присутствовавший при том, что происходило в саду Кассинора близ Калькутты, — Нарендра дей­ствительно достиг этого состояния. Увидев, что он в беспамятстве, а тело его стынет, подобно трупу, мы побежали к учителю в большом волнении и сообщи­ли ему о случившемся. Учитель не проявил ника­кого беспокойства; он улыбнулся и сказал: „Пре­красно" — и пребывал в молчании. Нарендра снова пришел в сознание и отправился к учителю. Учитель ему сказал: „Итак, понимаешь ли ты теперь? Те­перь эта высшая степень познания бога останется под ключом. Ты должен будешь исполнить рабо­ту Матери! Когда ты окончишь ее, она отопрет за­мок". Нарендра сказал: „Учитель! Я был счастлив в самадхи, и я забыл мир в бесконечной радости. Я прошу вас, сделайте, чтобы я остался в этом со­стоянии". „Стыдно! — закричал учитель, — что та­кие слова исходят от тебя! Я думал, что ты — об­ширное вместилище жизни, а ты хочешь оставаться поглощенным своей личной радостью, как обыкно­венный человек. Это богопознание станет для тебя столь естественным благодаря милости Матери, что ты сможешь в нормальном состоянии познать еди­ное божество, единое во всех существах; ты сдела­ешь великое дело в мире, ты принесешь людям ду­ховное познание и облегчишь страдания смиренных и бедных"»(33).

Он провидел роль, выпавшую на долю Вивекананды. И заставил его взять эту роль на себя.

— Обычные души, — говорил он, — боятся учить других. Негодное дерево хочет только плавать на во­де — все равно каким образом. Как только на него сядет птица, оно тонет. Но Нарендра не таков. Он подобен тем толстым стволам, что носят на себе, пла­вая по Ганге, зверей и людей(34).


_______________________________________
1 «Жизнь Рамакришны», с. 438.

2 Шарадананда.

3 Я придерживаюсь здесь большой биографии: «The Life of the Swami Vivekananda» by his Eastern and Western Disciples», издание Адвайта Ашрам, Гималайя, 4 тома, 1914 г.

К ней я присоединил ценные сведения, сообщенные Шараданандой в его биографии Рамакришны и американ­ской ученицей Вивекананды, сестрой Христиной, «Неиз­данные воспоминания» которой мне были любезно предо­ставлены.

4 Никогда не надо забывать о влиянии этой женщины на сына. Вивекананда, воспитание которого доставляло ей много забот, ибо он был очень трудным ребенком, сохра­нил к ней до самой своей смерти нежную любовь. В Аме­рике (конец 1894 года) он публично оказывал ей почте­ние: он часто говорил о ней в своих произведениях, вос­хваляя индуистскую женщину; превозносил ее власть над собой, ее благочестие, ее возвышенную натуру. «Моя мать была моей постоянной вдохновительницей в жизни и в творениях».

Сестра Христина в своих «Неизданных воспоминани­ях» по интимным беседам с Вивеканандой в Америке дает несколько подробностей, характеризующих обоих его родителей.

От матери, гордой маленькой женщины, он унаследовал царственную осанку и многие из своих интеллектуальных способностей, а также исключительную память, нравствен­ную чистоту.

Своему отцу он обязан умом, аристократическим чув­ством и сострадательностью. Этот благородный индус, при­надлежавший к поколению, погруженному в поток запад­ного позитивизма, потерял веру. Он считал ее суеверием. Он восхищался поэзией Хафиза и Библией, но лишь как поэмой. Показывая на оба христианских Завета, он сказал своему сыну следующие любопытные слова: «Если бы су­ществовала религия, она была бы в этой книге». Но он совершенно не верил ни в душу, ни в загробную жизнь. Этот человек, щедрый до расточительности, отдавшийся, казалось, светскому, снисходительному скептицизму, стра­дал в жизни. Узнав о каких-нибудь безумствах своего юно­го сына, он говорил: «Этот мир ужасен! Пусть он его забудет, если сумеет!»

5 Храм богини Сарасвати, покровительницы искусств.

6 Спенсер поражался, говорят, его смелой критикой и восторгался ранним развитием его философского ума. Со­гласно Шарадананде, Нарендра продолжал свои занятия западной философией между первым экзаменом в 1881 го­ду и экзаменом, соответствующим нашему дипломному, в 1884 году. Он прочитал тогда Декарта, Спинозу, Юма, Канта, Фихте, Гегеля, Шопенгауэра, Опоста Конта и Дарвина. Но у меня являются сомнения, не сделал ли он это поверхностно и скорее по трудам общего характера, чем по подлинникам. Он слушал также курс медицины, физиологии мозга и нервной системы. Аналитический и научный метод Запада покорил его, и он хотел его при­менить к изучению индуистской религиозной мысли (Ша­радананда).

7 Этот большой мыслитель, в настоящее время вице-канцлер университета в Майсоре, один из наиболее ученых, наиболее солидных философских умов Индии, поделился своими воспоминаниями о молодом Вивекананде в статье, написанной для Прабуддха Бхарата в 1907 году и перепечатанной в «Жизни Вивекананды», т. I, с. 172—177. Хотя в колледже он был старше Вивекананды по классу, но последний был немного старше его годами.

8 Он любил также Вордсворта, того из английских поэ­тов, к которому чувствуют себя наиболее близкими поэты Дальнего Востока.

9 Его имя оставалось в их списках еще долгое время после того, как он стал Свами Вивеканандой. И он гово­рил своим ученикам, что никогда и не вычеркивал из них своего имени. Когда его впоследствии спрашивали: «Напа­даете ли вы на Брахма Самадж?» — он отвечал: «Ни­сколько». Он считал это объединение высокой кастой ин­дуизма (см. «Жизнь Вивекананды», т. I, гл. 38, посвя­щенная Брахма Самаджу).

10 Уже созрев умственно, он часто настаивал на том положении, что его собственная миссия была не отрицанием, а завершением настоящей индуистской мысли. Он был при­верженцем радикальных реформ, но считал, что они должны быть выполнены консервативными методами (см. «Жизнь Вивекананды»). Это почти текстуальное выражение Кешаба: «Проповедовать индуистский консерватизм в либераль­ном духе» (Indian Empire, 1884).

11 Выдержки из последнего тома биографии Рамакришны (Дивья Бхава), принадлежащей Шарадананде (глава III, напечатанная в журнале «Прабуддха Бхарата»).

12 Последним он посетил, как говорят, Дебендранатха Тагора, признавшего его дарования.

13 Рамакришна позднее сказал:

«Я заметил в нем полное невнимание к телу, к укра­шениям, отсутствие какой-либо привязанности к внешним вещам. А его глаза! Казалось, что какая-то сила проникла в глубины его духа... Я подумал: „Возможно ли, что такой человек живет в Калькутте?.."»

14 Одно из изображений Брахмана, космического Чело­века, великой Ипостаси (см.: Поль Массой Урсель, указ. соч., с. 105 и в других местах).

15 Итак, едва начав бредить, он указал Вивекананде его обязанности социального Служения, которому Вивекананда должен был посвятить свою жизнь, и распознал его роль между «провидцами» Индии.

16 Другой рассказ, переданный Вивеканандой в своей проповеди «Мой учитель» (см. также «Жизнь Вивеканан­ды», изд. 1914 г., т. I, с. 212), гласит, что Вивекананда, непосредственно обратившись к Рамакришне, поставил ему вечный вопрос, с которым он взволнованно переходил от одного мудреца к другому:

— Господин, видели ли вы бога? На что Рамакришна ему ответил:

— Да, мой сын, я видел его. Поистине я вижу его перед собой так же, как я вижу вас, но только я вижу господа гораздо яснее и могу показать его вам.

Можно думать, что этот диалог происходил в поздней­шую эпоху, когда Вивекананда был уже близок с Рамакришной.

17 «Жизнь Рамакришны», с. 439 и след.

18 Нарендра прожил с Рамакришной пять лет, сохраняя при этом жилище в Калькутте. Он приходил в Дакшинешвар раз или два раза в неделю и иногда проводил четыре или пять дней у учителя. Если он отсутствовал неделю, Рамакришна посылал за ним.

19 Такова, следовательно, была точка зрения Брахма Самаджа.

20 То есть Майя Великая, великая Иллюзия. Мать.

21 Он говорил о спорах: «Когда вливаешь воду в пустой сосуд, слышится бульканье. Но когда сосуд по­лон, ничего больше не слышно. Человек, не нашедший бога, полон пустых споров о человеческом существовании и о божестве. Но тот, кто видел бога, наслаждается блаженством в молчании» (Sri Ramakrishna's Teachings, I, с. 203).

22 Тот, кто верит любовью.

23 Тот, кто познает интеллектом.

24 Шарадананда, ставший впоследствии одним из наи­более преданных его друзей и учеников, написавший луч­шую историю его отношений с Рамакришной, признается, что сам он плохо относился к Нарендре, когда встретил его в первый раз у одного из их друзей, так как все, кроме Рамакришны, говорили о нем только худое. Первое впе­чатление подтвердило это мнение. Нарендра вошел, хорошо одетый, хорошо причесанный, с презрительным видом. Он расположился, напевая песню на хинди, и закурил, не об­ращая внимания на присутствующих. Но когда он принял участие в споре о современной литературе, то проявил вне­запно высокое эстетическое и моральное чутье и выразил свое преклонение перед Рамакришной — единственным че­ловеком, как говорил он, который осуществлял в жизни внутренний идеал без единого компромисса (см. главу «Вивекананда и Рамакришна» в последнем томе большой биографии Рамакришны, составленной Шараданандой: «Дивья Бхава», которая напечатана в рамакришнаистском журнале «Прабуддха Бхарата»).

25 Далекий от того, чтобы поколебать веру Нарендры в себя, он ободрял его. Он признавал его преимущества над другими учениками. Так, например, он дозволял ему прикасаться к нечистой пище и говорил, что для него эти вопросы не имеют значения.

26 Ветвь Брахма Самаджа, отделившаяся от Кешаба. Самая непримиримая с индуистской национальной точ­ки зрения. Нужно отметить, что Нарендра присоединился именно к ней. Рамакришна, сам того не зная, имел там много врагов из-за своего влияния на Кешаба.

27 Браджендра Шил признался, что был изумлен, видя иконоборца Нарендру, презирающего суеверия и идолов, обожающим Кали и ее священнослужителя. Он без снисхождения осудил его. Но лишь до того дня, когда любо­пытство заставило его посетить Дакшинешвар. Он про­вел там однажды вторую половину дня и вернулся оше­ломленный морально и физически. Все установившиеся понятия поколебались. Не понимая, он был покорен ат­мосферой, исходившей от одного присутствия Рамакришны. Интересно узнать о неожиданных реакциях большого рационалистического ума, высокообразованного профессо­ра, сохранившего до наших дней свое определенное суж­дение.

«Я наблюдал с чрезвычайным интересом за превраще­нием, совершавшимся в моем друге. Отношение молодого, неистового ведантиста, гегельянца и революционера, каким я был, к религиозным порывам Нарендры и к его обожа­нию Кали можно себе представить. Вид прирожденного свободного мыслителя, как Нарендра, покорителя душ, самого пойманного в сети того, что мне казалось грубым мистицизмом, был для меня загадкой, которой моя фило­софия чистого разума не могла разрешить. Из-за патоло­гического любопытства я наконец отправился в Дакшине­швар, чтобы видеть учителя Нарендры. Я провел летний день в тенистом покойном уединении садов храма и к закату возвратился в большом волнении, при раскатах гро­ма и сильном вихре, во мраке ужасной грозы с ослепи­тельной молнией, полный растерянности, моральной и фи­зической. Я смутно ощущал ту истину, что величие Закона допускает также явления, на вид необычайные, что господ­ство над собой может существовать под видом заблуж­дения, что чувства, даже в их ошибках, не что иное, как скрытый разум, и что вера в спасительную силу ab extra — только смутный проблеск первоначального прояв­ления личной решимости».

Знаменательное подтверждение всего этого мы видим в дальнейшей жизни Вивекананды, который, найдя в спа­сительной милости и силе Учителя твердую уверенность, которую он искал, умел проповедовать и разъяснять credo универсального человека и абсолютный, неотъемлемый су­веренитет каждого «я». (Статья Браджендранатха Шила, напечатанная в «Прабуддха Бхарата» 1907 г. и воспроиз­веденная в «Жизни Вивекананды», т. I, с. 177.)

28 Для людей науки, работающих над этими психо­физиологическими проблемами, важно отметить, что эти «прикосновения», вызывающие у субъектов опыта мгно­венные изменения самочувствия, почти что всегда (если не всегда) производятся Рамакришной, когда он сам нахо­дится в состоянии полусознания или полного гипноза. Ни­чего аналогичного с рассчитанным действием воли, неза­висимой от сил, которыми она управляет; можно сказать, что он отдается первый и тянет других за собой в про­пасть.

29 Этот рассказ заимствован из «Жизни Рамакришны», с. 428.

30 Пандит Видьясагар (Ишварчандра Видьясагар, 1820 — 1891) — социальный реформатор, директор Санскритского колледжа в Калькутте, которого знал Рамакришна и память о котором почитается еще более за любовь к человечеству, чем за большие познания, отрекся от бога, прожив благо­честивую жизнь и явившись бессильным свидетелем голо­да 1864 г., унесшего в могилу 100 000 человек. Он посвя­тил себя исключительно служению людям. Вивекананда го­ворил о нем с умилением и уважением и без единого слова осуждения в 1897 году, во время путешествия в Кашмир с Sister Nivedita, записавшей эти беседы («Записки о путешествиях со Свами Вивеканандой», Калькутта, Udbodhan office).

31 Позднее Вивекананда говорил: «Рамакришна был единственным человеком, поверившим в меня без колеба­ний. Даже моя мать и мои братья не были к этому спо­собны. Его непоколебимое доверие привело меня к нему навсегда. Он один умел любить».

32 Всегда тот же механический процесс — Откровения. Он происходит в точное время, на границах жизни, когда последние остатки воли к борьбе истощены (см. с. 45, прим. 1).

33 Письмо от 7 декабря 1927 года.

34 «Евангелие Рамакришны», II, с. 42.
 
Горний_ПутникДата: Понедельник, 18.03.2019, 20:19 | Сообщение # 17
Группа: Админ Общины
Сообщений: 4054
Статус: Offline
XI

ПОСЛЕДНЯЯ ПЕСНЬ


Так жил он теперь — с 1881 года — окруженный учениками, любившими его, как отца, в своем Дакшинешваре, овеянном тихим шепотом Ганги. Вечное пе­ние реки, воды которой прилив ежедневно гонит обратно на север, обволакивало чудесные беседы. Здесь сливались на рассвете и в сумерках звон колоколов, шум морских раковин, звуки свирели, бряцание цим­бал, пение в храмах, где славились дни богов и бо­гинь(1). Опьяняющий запах священного сада сливался с благовониями, принесенными ветром. Между колон­нами полуциркульной веранды, защищенной навесом, видно было, как, подобно летающим бабочкам, про­ходили разноцветные паруса по священной реке — образу Вечности.

Но теперь об ограду святилища беспрерывно би­лись волны и другой, человеческой реки — толпы богомольцев. Паломники, пандиты(2), верующие и лю­бопытные всех классов и всех положений приходили из большого соседнего города или из разных мест Индии, чтобы лицезреть таинственного человека, не думавшего, что он таков, и забрасывали его вопро­сами. Он всегда отвечал им на своем приятном на­речии с неиссякаемым терпением и с чарующей теплотой, не теряя связи с глубинами действительности и не давая ничему ускользнуть из ежедневных пере­мен в делах и людях. Он умел в одно и то же время наслаждаться как ребенок и судить как муд­рец. И эта совершенная непринужденность, смею­щаяся, любящая, проникновенная, которой ничто че­ловеческое не было чуждо, и составляла его обая­ние. Конечно, такой отшельник весьма отличался от отшельников нашего христианского мира. Если он постигал все страдания, если он сливался с ними, они растворялись в нем; ничего мрачного, ничего сурового не произрастало на его почве. Этот вели­кий очиститель, который умел своей снисходительной улыбкой и взором, свободным от иллюзий и тревог, смотревшим в самую глубину, освободить душу от пелены и омыть ее от грязи, человек, сделавший из Гириша(3) святого, не допускал существования в воздухе прекрасных садов, напоенных дыханием роз и жасминов, — больной идеи постыдного греха, кото­рый для покрытия своей наготы непрестанно прика­сается к ней и привязывается к ней мыслью. Он говорил:

«Некоторые христиане и брахманисты видят всю религию в понятии о грехе. Их идеалом благочестия является тот, кто молит: „О господи, я грешник(4), удостой, отпусти грехи мои!" Они забывают, что по­нятие греха отмечает только первый и низший этап духовности... Люди не отдают себе отчета в силе привычки. Если вы будете вечно говорить — я греш­ник, вы останетесь грешником навсегда. Вы должны повторять: „Я не скован, я не скован... Кто мог ско­вать меня? Я сын бога, царя царей". Пусть действует ваша воля, и вы будете свободны. Дурак, говорящий непрестанно: „Я раб", кончает тем, что на самом деле становится рабом. Несчастный, говорящий без устали: „Я грешник", становится грешником на самом деле. Но человек свободен, если он говорит: „Я свободен от рабства мирского. Я свободен. Разве господь не отец наш? Рабство — от духа, свобода — тоже от духа... »(5)

Он вдыхал в окружающих дыхание радости и сво­боды. И оцепенелые души, над которыми тяготело изнеможение тропического неба, расправляли свои увяд­шие лепестки. Самым усталым он говорил: «Пойдут дожди, терпение. Вы опять зазеленеете...»

Это был приют освобожденных душ, тех, кото­рые ими были, тех, которые ими будут (время ниче­го не значит в жизни)... Собрания часто принимали по воскресеньям характер маленьких празднеств — Санкиртан. В обычные дни беседы с учениками ни­когда не превращались в доктринерские поучения. Не поучения, а только практика, приспособленная к каждому уму, к каждому случаю жизни, чтобы освободить самую сущность каждого человека, остав­ляя при этом полную свободу его духу. Все средст­ва были хороши — внутренняя сосредоточенность, так же как свободная игра ума, краткие экстазы, как и остроумные притчи; веселые рассказы и наблюда­тельность острых и насмешливых глаз, комедия Все­ленной.

Учитель, сидя на маленькой кровати, слушает при­знания учеников, он принимает участие в их личных заботах, в их семейных делах: он любовно подбадри­вает покорного Иогананду, он натягивает узду на не­истового Вивекананду, он шутит над спиритизмом суе­верного Ниранджана, он любит дать побегать этим молодым, вырвавшимся цыплятам и бросает в пылу страстного спора глубокое, насмешливое замечание, которое разъясняет вопрос и выводит их на правиль­ную дорогу; он умеет одним словом вернуть к точной мере слишком малое и слишком большое, возбудить спящий разум и окатить водой избыток рвения. Его глаза останавливаются незаметно на целомудренном лице его святого Иоанна, Премананды (Бабурама), на одном из тех, кого он причисляет к Нитьясидха — к чистым и совершенным еще до их рождения(6), к тем, кем не надо руководить; они сверкают иронией, когда он слышит о пуританских причудах, о которых он говорит:

— Чрезмерная забота о чистоте становится бичом. Люди, подверженные этой болезни, не имеют уже времени думать ни о людях, ни о боге.

Он отстраняет новообращенного от ненужных и опасных обрядов опытных йогов(7). К чему риско­вать здоровьем и жизнью, когда достаточно открыть глаза и сердце, чтобы на каждом шагу встретить бога?

— ...Арджуна призывал Шри Кришну как Абсо­лют... Кришна сказал ему: «Приходи посмотреть, каков я». Он привел его на определенное место и спро­сил его: «Что ты видишь?» «Большое дерево, — ска­зал Арджуна, — грозди висящих ягод». «Нет, мой друг, — сказал Шри Кришна, — приблизься и по­смотри хорошенько: это не спелые плоды, а бесчис­ленные Шри Кришны...»(8)

К чему нужно паломничество в святые места?..

— Святость людей делает святыми места. Иначе как могло бы место очистить человека? Бог повсюду в нас. Вся жизнь и Вселенная — его мечта.

Но, набрасывая искусными пальцами узор нраво­учительных басен на прекрасной теме тысячелетий(9), крестьянин из Камарпукура, соединивший в себе две натуры — Марфы и Марии, умеет напомнить своим ученикам о практической жизни, о скромных дета­лях домашнего быта: он не переносит безделья, нечи­стоплотности и беспорядка и может в этом отноше­нии дать урок сыновьям крупных буржуа, он являет­ся примером, он подметает свой дом, он работает в саду.

Ничто не ускользает от его взора. Он мечтает, он видит, он действует. И благодаря своей радостной философии он сохраняет дар смеяться как ребенок. Вот он развлекается, изображая светских людей и ханжей.

«Учитель очень забавно имитирует одну киртани (профессиональную певицу религиозных гимнов), к большой потехе учеников. Киртани и ее труппа появ­ляются в одном собрании. Она пышно одета, небреж­но держит цветной носовой платок. Когда появляется какой-нибудь почтенный господин, она приветствует его, продолжая петь, или говорит ему: „Прошу вас, войдите". И она руками поднимает свое сари, чтобы выставить напоказ украшения, нашитые на нем... Ми­мика учителя до смерти смешит учеников. Палту ка­тается по земле. Учитель говорит ему, улыбаясь: „Какое вы еще дитя, Палту! Не вздумайте только рас­сказать об этом вашему отцу. Та капля уважения, которую он еще питает ко мне, исчезнет. Он стал настоящим англичанином».

Вот и другие типы проходят перед нами.

«Есть люди, — говорит Рамакришна, — у кото­рых никогда не является такого желания поболтать, как во время ежедневного богослужения. Но так как им запрещается разговаривать, они жестикулируют и гримасничают с закрытым ртом: „Э! Э! Принесите мне это и передайте то". — „Тише, тише!" Один перебирает свои четки и, делая это, в то же вре­мя торгует рыбой. Перебирая пальцами зерна, он указывает на кусок, на который зарится... Женщи­на идет выкупаться в святых водах Ганги. Она должна была думать о боге, но нет, она сплетнича­ет: „А какие драгоценности они дают вашему сы­ну?.. Такой-то болен... Такой-то пошел повидать свою невесту... Как думают, велико ли будет прида­ное?.. Гариш меня обожает, он и часа не может прожить без меня... Я не могла прийти все это вре­мя: было обручение дочери такого-то, я была так занята". И так далее. Она пришла выкупаться в святых водах. Но разговор идет обо всем, кроме этого...»

В этот момент учитель, глядя на одного из сво­их слушателей, пораженный волнением, впадает в самадхи(10).

Придя в себя, он немедленно снова завязывает нить своих прерванных бесед. Или же он поет один из своих прекрасных гимнов любви к «Матери с тем­но-синим цветом кожи» или к черному возлюбленному Кришне(11);

«О, сладкозвучная флейта! Она играет там, в лесах. Я иду... Я иду. Мой темнокожий возлюб­ленный ждет меня... О мои подружки, скажите, идете ли вы со мной? Мой возлюбленный! Я боюсь, что он для вас — лишь слово, лишь пустой звук... но для меня он — мое сердце, моя душа, моя жизнь».

«Погружайся, погружайся, погружайся до дна, о мой дух. Погружайся в океан красоты, иди и ищи области, погрузившиеся более глубоко в моря. Ты достигнешь драгоценных сокровищ Премы (божест­венной любви). Твое сердце — Вриндаван (место­пребывание бога любви). Иди и ищи! Иди и ищи, иди и ищи! И ты найдешь... Тогда он будет го­реть, неугасаемый светоч познания. Кто это сущест­во, управляющее лодкой на земле — на земле, на твердой земле?»

«...Подруга Абсолютного, о Мать, ты погружена в Радость игры! Вино радости опьяняет тебя. Твои ноги подкашиваются, но никогда не теряют равнове­сия. Абсолютное, твой супруг, лежит рядом с тобой. Неподвижно. Ты прижимаешь его к своей груди, и кажется, что ты теряешь всякую власть над собой... Вселенная дрожит под твоими ногами. Безумие в твоих глазах и в глазах супруга. Правда, мир — это предмет радости. О Мать моя с синим цветом кожи...»(12)

Его песня походила на любовное вино, опьяняющее Мать.

«Один его взгляд, — говорил Вивекананда, — мог изменить целую жизнь».

И Нарендра узнал это, Нарендра, горячо защи­щавший из противодействия ему свои философские сомнения, почувствовавший, что они тают на этом непрерывном огне, и, наконец признавший себя по­бежденным. Он сам испытал то, что возвестил ему Рамакришна, — «что живая вера может быть пере­дана и принята более осязаемо и реально, чем лю­бая вещь в мире». Уверенность Рамакришны была так стоика и сильна, что самые резкие противоречия этих молодых людей заставляли его улыбаться. Он был уверен, что они рассеются, как утренний туман на полуденном солнце. Когда Калипрасад направ­лял на него поток отрицаний, Рамакришна спра­шивал:

— Мой сын, веруете ли вы в бога?

— Нет.

— Веруете ли вы в какую-нибудь религию?

— Нет, ни в Веды, ни в какое-либо писание. Я не верю ни во что духовное.

Снисходительный учитель отвечал:

— Мой сын, если бы вы это сказали другому гу­ру, как бы он вас принял? Идите с миром. Другие так же, как и вы, прошли через эти треволнения. А теперь — посмотрите на Нарендру. Он верит. Ва­ши сомнения будут также разрешены. Вы будете ве­рить.

И Калипрасад стал впоследствии святым апосто­лом, Абхеданандой.

Множество высокообразованных людей, скепти­ков, агностиков были сильно задеты этим маленьким человеком, который говорил самые простые слова на своем языке простолюдина, но существо которого проникало своим внутренним огнем до самой глуби­ны души. Ему не нужна была исповедь своих посе­тителей.

«Глаза, — говорил он, — зеркало души».

Он сразу читал сквозь них. Среди толпы он пря­мо шел к стыдливо прячущемуся посетителю, он паль­цем касался сомнения или беспокойства, тайной ра­ны. Никаких поучений. Никакого душевного смяте­ния. Никакой печали. Слово, улыбка, прикосновение руки давали покой, безымянное счастье, по которому изнываешь. Рассказывают, что молодой человек, на котором остановился его взгляд, целый год оставался в экстазе и только повторял: «Господь, Господь. Мой любимый, мой любимый!»

Учитель все прощал, веря в бесконечное добро. И, читая в некоторых из тех, кто просил у него помощи, что эти несчастные не достигнут в этой жизни бога, которого ищут, он хотел передать им по крайней мере предвкушение блаженства.

Ни одно слово не было у него только словом; все было действием, все было бытием.

Он говорил:

— Не говорите о любви к вашему брату. Любите. Не рассуждайте о доктринах и о религиях. Есть толь­ко одна. Все реки текут в океан. Идите и дайте дорогу другим.

Большая река прокладывает себе вдоль склона со­ответственно народам, времени, душам — различное русло. Это та же вода... Идите. Теките к океану.

Порыв радостно струившейся воды передавался всем душам. Он был порывом, склоном, течением, и к его реке сбегались другие речки и ручьи. Он был Гангой.


_______________________________________
1 Книга бесед («Евангелие Рамакришны») постоянно отражает картину повседневной жизни и настроений.

Перед рассветом колокола тихо возвещают утреннюю службу. Зажигают свет. В концертном зале свирели под аккомпанемент барабанов и цимбал играют утреннюю песнь. Восток еще не заалел, а в саду уже рвут цветы, чтобы принести их в дар богу. Ученики, проведшие ночь у учителя, предаются размышлениям, сидя на краю постели. Рама­кришна встал и голый прогуливается, напевая тихим голо­сом; он нежно беседует с Матерью. Теперь хор инструмен­тов исполняет ее симфонию. Ученики совершают омовение; затем они вновь идут к учителю на веранду и, смотря на Гангу, начинают беседу.

В полдень колокол возвещает конец молитвы в храмах Кали, Вишну и в двенадцати храмах Шивы. Солнце ста­новится жгучим. Ветер дует с юга. Вода поднимается. После принятия пищи учитель недолго отдыхает, затем про­должается беседа.

Вечером зажигаются в храме светильники. Одна только лампа горит в углу комнаты Рамакришны. Он сидит заду­мавшись. Звон раковин и колоколов храма возвещает на­чало вечерней службы. При ярком лунном свете беседа продолжается.

2 Это было тогда (в 1882 году), когда пандит Видьясагар посетил Рамакришну. Беседа была записана.

3 См. выше, с. 132 и след.

4 Что бы он сказал, если бы знал автора ораторий XVII века, воскрешенного аббатом Бремоном, — Фран­циска из Клюни (1637—1694), что радовался «состоянию грешника», не желая другого существования, и проводил жизнь, развивая свою «Мистику грешников», три книги ко­торой упиваются грехом, — в полной, впрочем, невинности (1 — «Благочестие грешников» — составлено грешником, 2 — «Руководство для грешников» — составлено грешником, 3 — «Молитва грешников» — составлена грешни­ком). См.: Анри Бремон. «Метафизика святых», I, с. 249 и след.

5 «Евангелие», I, с. 178 и 293. Он сказал еще одно великое слово, которое я хотел бы видеть записанным в сердцах всех верующих: «Бог никогда не может явиться там, где находятся стыд, ненависть и страх» (Sri Rama-krishna's Teachings, I, c. 316).

6 К этой же группе избранных принадлежат также Нарендра, Ракхал и Бхаванатх («Евангелие», I, с. 238). Можно отметить, что на этот выбор не влияют особенности их ума. Бабурам — прирожденный джнянин, а не бхакт, как его учитель.

7 См. у Шарадананды: Рамакришна сказал своим уче­никам:

«Эти обряды не для нашего времени. В наш же­лезный век Кали человеческие существа очень слабы и жизнь их очень коротка. Они не имеют времени преда­ваться им без большой опасности. Это совсем и не нужно. Эти обряды не имеют другой цели, кроме сосредоточе­ния духа, а оно легко достигается благочестивым размыш­лением. Милость господня облегчила дорогу знанию бога.

Нужно только перенести на него силу любви, которую мы расходуем на окружающие нас существа» (вольное резюме перевода).

8 «Евангелие», II, с. 16.

9 Вот, среди других, прекрасный пример.

Один дровосек спал, и ему снился сон. Его друг раз­будил его.

— Ах, — сказал дровосек, — зачем ты нарушил мой сон? Я был во сне королем и отцом семи сыновей. Сыновья мои достигли совершенства в искусстве и войне. Я правил, занятый государственными делами. Почему ты разбил этот счастливый мир?

Друг отвечал:

—Что за беда! Ведь это был лишь сон.

— Значит, ты не понимаешь, — возразил ему дро­восек. — Быть королем во сне так же реально, как быть дровосеком. Если реально быть дровосеком, то так же реально быть королем во сне («Евангелие», II, с. 255).

10 «Евангелие», И, с. 285—286.

11 Эти краски имеют для Рамакришны символический смысл. Темно-синий — для Матери — вызывает пред­ставление о небесных глубинах.

12 «Евангелие» (в разных местах).
 
Горний_ПутникДата: Понедельник, 18.03.2019, 20:27 | Сообщение # 18
Группа: Админ Общины
Сообщений: 4054
Статус: Offline
XII

РЕКА ВОЗВРАЩАЕТСЯ В МОРЕ


Он приближался к океану. Приходил конец. Его слабое тело, почти ежедневно снедаемое огнем экстаза, изнурялось постоянным принесением себя в жертву изголодавшейся толпе. Иногда он жаловался Матери, как капризный ребенок, на потоки пришельцев, погло­щавшие его и днем и ночью. На своем языке юмориста он говорил ей(1):

— Зачем приводишь ты сюда всех этих людей, подобных молоку, разбавленному пятикратным количеством воды? Мои глаза испортились, так долго я раздувал огонь для того, чтобы вода испарилась. Я потерял здоровье. У меня нет больше сил. Сделай со мной что хочешь... Это (он указывал на свое тело) теперь лишь прорванный барабан. И если ты будешь бить по нему днем и ночью, сколько времени прослу­жит он еще?(2)

Но никогда он никому не отказывал. Он го­ворил:

— Пусть я буду осужден родиться еще и еще раз, даже в виде собаки, только бы я мог быть полезен хотя бы единой душе.

Он говорил также:

— Я отдал бы двадцать тысяч тел таких, как мое, чтобы помочь одному человеку. Чудесно помогать хотя бы одному(3).

Он упрекал себя за экстазы, отнимавшие у него часть того времени, которое он должен был давать другим.

— О Мать, не давай мне наслаждаться ими. Пусть я буду всегда в нормальном состоянии, чтобы иметь возможность быть более полезным миру(4).

В последние дни, когда ученики оберегали его, вопреки его желанию, от наплыва верующих, он го­ворил:

— Как я страдаю от того, что никто не нуждается сегодня в моей помощи(5).

Большой его друг — знаменитый глава Брахма Самаджа — Кешаб Чандра Сен опередил его. Он умер в 1884 году. Со слезами на глазах Рамакришна говорил о нем задолго до его кончины: «Розовый куст будет пересажен в другое место, потому что садовник захотел иметь от него великолепные розы». Потом он сказал: «Половина моего „я" погибла».

Но другой половиной, можно сказать, были не­счастные. Он был ближе к ним, чем к прославленным ученым. И в последние годы его жизни он насчитывал среди близких, наряду с наиболее доро­гими его сердцу учениками, простых людей и божьих безумцев, как, например, старую Гопалерму, наивная история которой словно заимствована из францискан­ских легенд.

Это была 60-летняя женщина. Став вдовой еще в детстве(6), она целиком посвятила себя богу. Неутоли­мая жажда материнской любви заставила ее 30 лет тому назад взять в сыновья дитя Кришны — Гопала. Эта мысль обратилась у нее в невинную манию. Лишь только она встретила Рамакришну, как ее взгляд, оду­хотворенный присутствием бога, увидел выходящим из него маленького Гопала. Горячее сострадание то­го, кто проникал скрытые желания и огорчения при­ближавшихся к нему, одухотворило неудовлетворен­ную мечту бездетной матери. Он положил ей на ру­ки дитя-бога. С этой минуты маленький Гопал больше не покидал той, кто усыновил его. И она не моли­лась больше, ей больше не нужно было молиться, ибо она жила теперь в непрерывном единении со своим богом. Она бросила в реку свои четки и проводи­ла все дни, болтая с ребенком(7). Это состояние про­должалось два месяца, потом она успокоилась. Дитя появлялось только в минуты раздумья. Но счастье не покидало сердца старухи. И Рамакришна не сводил взгляда, полного доброты, с этой радости. Но так как он никогда не терял своей насмешливости, он по­просил старуху рассказать свою историю надменному Нарендре, гордому своим критическим разумом, для которого такие видения были глупыми и болезненными иллюзиями. И старуха наивно среди своей материн­ской болтовни, принимая Нарендру за судью, гово­рила:

— Сударь, я только бедная невежественная жен­щина, я хорошенько не знаю, в чем дело. Но вы же ученый, скажите вы мне, верите ли вы в то, что это правда?

И Нарендра, растроганный, отвечал:

- Да, мать моя, это правда.

* * *


Это было в 1884 году. Здоровье Рамакришны серьезно пошатнулось. В состоянии транса он сломал себе кисть левой руки и очень страдал от этого. Последовало серьезное изменение. Свершилось раз­двоение между немощным телом и восхищенным ду­хом. Он не мог больше употреблять слова «я». Он не был больше самим собой. Он говорил о себе «это»...(8) Больной видел: «Аила... Игра... Бог, про­являвшийся в разных формах. Человек, внезапно по­стигший свое реальное „я", погружается в немое вос­хищение; его радость не знает больше границ, как будто он встречает неожиданно любимое существо... Когда Шива замечает свое реальное „я", он восклицает: „Это то, что я есть!" — и он танцует от счастья»(9).

В следующем году, в апреле 1885 года, у него начинается воспаление горла. Переутомление беседа­ми, опасные самадхи, вызвавшие горловые кровотече­ния, разумеется, способствовали этому(10). Приглашен­ные врачи запретили ему впадать в экстаз. Он не принял этого во внимание. На большом религиозном празднике вишнуитов он свыше меры растратил свои силы.

По возвращении Рамакришны болезнь усилилась. Он почти не мог есть; все же он продолжал принимать всех тех, кто приходил к нему и днем и ночью. Од­нажды вечером началось кровотечение из горла. Врачи определили рак. Ближайшие ученики убедили Рамакришну пробыть некоторое время под наблюдением врача Махендралала Саркара из Калькутты. В сентябре 1885 года ему наняли маленькую квартиру, где жена Рамакришны поселилась с ним, чтобы заняться его лечением. Самые преданные ученики дежурили у него по ночам. В большинстве это были небогатые люди, они закладывали землю, делали долги, закладывали свои вещи в ломбарде, чтобы покрыть расхо­ды, и болезнь учителя скрепила их союз. Доктор Саркар был рационалист, не разделявший религиозных идей Рамакришны; он откровенно ему об этом гово­рил. Но по мере того как он узнавал своего пациента, он чувствовал к нему все более глубокое уважение и лечил его бесплатно. Он посещал его три раза в день и часами беседовал с ним(11), что, скажем мимоходом, пожалуй, не содействовало улучшению его здоровья. Он говорил ему:

— Я вас так люблю за вашу преданность прав­де, вы ни на йоту не откажетесь от того, что счи­таете правильным... Не думайте, что я льщу вам. Если бы мой родной отец ошибался, я бы ему это сказал.

Он открыто порицал религиозное обожание, ока­зываемое Рамакришне его учениками:

— Говорить, что Бесконечное спускается на зем­лю в образе человека, — вот что портит все ре­лигии.

Рамакришна, забавляясь, не противоречил ему, но ученики оживлялись в этих спорах, увеличивавших только взаимное уважение; их вера в просветленного страданиями учителя крепла. Они старались понять причину этого испытания. Они разделились на не­сколько групп. Самые восторженные, во главе с Гиришем, искупившим свои грехи, предполагали, что это сам учитель пожелал заболеть, чтобы сплотить вокруг себя апостолов.

Крайние рационалисты, глашатаем которых был Нарендра, допускали, что тело учителя, так же как и тело других людей, подчиняется законам природы. Но все ощущали в умирающем присутствие бога, и в день большого ежегодного праздника Кали, о котором Ра­макришна, к их удивлению, совсем не говорил, погло­щенный экстазом, они пришли к убеждению, что Мать теперь воплотилась в нем(12).

Возбуждение, в которое их приводила эта мысль, было небезопасно. Они рисковали довести себя до припадков конвульсивного сентиментализма. Они име­ли — или только воображали, что имеют, — виде­ния, экстазы, сопровождавшиеся смехом, песнями и рыданиями. Здесь Нарендра впервые проявил прису­щую ему силу ума и воли. Он отнесся к ним с пре­зрением, он сказал им, что «экстаз учителя был куп­лен жизнью героического воздержания и ожесточен­ной борьбы за познания, их же видения и экстазы были следствием болезненной слабости, если только они не были простой ложью. Пусть больные лечатся. Пусть они больше едят и борются со своими спазма­ми, потрясающими их, как ничтожных самок. И пусть они будут осторожны. Из тех, кто взращивает в се­бе эту религию чувств, проявляемых вовне, 80% ста­ли негодяями и 15% — сумасшедшими...» Это было для них ледяным душем. Им стало стыдно, и боль­шинство смиренно призналось, что их экстазы были мнимыми. Деятельность Нарендры на этом не оста­новилась. Он собрал юношей и подчинил их строгой дисциплине. Он помог им в их стремлении к деятель­ности и к позитивному мышлению. Молодой льве­нок утвердился с этих дней как будущий властелин ордена.

Однако он сам еще не освободился от всех своих тревог и волнений. Эти дни были отмечены безна­дежным кризисом, когда он должен был навсегда сделать выбор между силами своей натуры, боров­шимися друг с другом. Дни терзающие, дни плодотворные, переворачивающие душу и оплодотворяю­щие ее.

Состояние Рамакришны ухудшалось. Доктор Саркар посоветовал перевезти его из Калькутты в дерев­ню. Около середины декабря 1885 года его поместили в одном доме в окрестностях города, среди прекрасных садов Кошипура. Он провел там восемь последних месяцев своей жизни. Двенадцать избранных молодых учеников не покидали его до конца(13). Нарендра руко­водил их деятельностью и их молитвами. Они умоляли учителя присоединиться к ним, чтобы просить бога об его выздоровлении. Посещение одного пандита, выра­жавшего ту же уверенность, было для них поводом возобновить свои мольбы.

— Писания, — говорил Рамакришне пандит, — утверждают, что святые, подобные вам, могут исце­литься силой воли.

Рамакришна ответил:

— Это свойство" было предоставлено раз и навсег­да богу. Как я могу это отнять у него?

Ученики упрекали его в нежелании исцелиться.

— Думаете ли вы, что мои страдания добро­вольны? Я хочу исцелиться, но это зависит от Ма­тери.

— Тогда молитесь ей!

— Вам легко сказать это. Но я не могу произне­сти эти слова.

Нарендра умолял:

— Для нас.

— Прекрасно, — тихо сказал учитель, — если смогу, попробую.

Его оставили одного на несколько часов. Когда они возвратились, учитель сказал:

— Я сказал ей: «Мать, я ничего не могу есть из-за этой боли. Сделай, чтобы я мог хоть немного поесть». Она указала на всех вас и сказала: «Как! Ты

ведь ешь столькими ртами...» Мне стало стыдно, и я не мог произнести ни одного слова.

Несколько часов спустя он сказал(14):

— Моя задача поучения почти закончена. Я не могу больше учить. Я вижу весь мир в целом, как бы наполненный господом(15), и я говорю себе: «Кого же я буду учить?»

Первого января 1886 года он почувствовал себя немного лучше и сделал несколько шагов по саду. Он благословил своих учеников(16). Волнение, испытан­ное ими, проявлялось самым различным образом: в немых экстазах или в шумных порывах радости. Все они говорили, что чувствовали, точно от электриче­ского тока, какую-то выросшую силу, позволявшую каждому из них достичь одним взмахом избранно­го им идеала (особенность Рамакришны среди религиозных учителей — умение вызвать в других силы, необходимые для веры, а не передать определенную веру; он играл роль, если я осмелюсь так выразить­ся, могучей духовной динамо-машины). В беспредель­ной радости ученики, благословленные учителем, при­глашали из сада оставшихся дома также прийти за благословением. Здесь следует отметить черту, кото­рая могла бы быть характерной и для нашего хрис­тианского Евангелия. Смиренный Лату и брахман Шарат, воспользовавшись отсутствием учителя, чтобы под­мести его комнату и оправить постель, слышали зов и видели сверху всю сцену, но из любви про­должали начатое дело и отказались от своей доли радости.

Один Нарендра был неудовлетворен. Печаль по отцу, мирские заботы, страдания души грызли его. Он видел, что все осыпаны благодеяниями, и считал одного себя покинутым. Он не получал никакого от­клика на свою тоску. Не видел никакого луча, ко­торый согрел бы его. Он умолял Рамакришну даровать ему для облегчения несколько дней самадхи. И учитель (приберегая свою снисходительность для тех, от кого он меньше всего ожидал) сурово укорял его за «низкие помыслы»; только от себя самого должен был он ждать облегчения; он должен был возвыситься над своими заботами и благодаря этой победе достигнуть более высокого состояния, чем экстаз. И Нарендра в слезах как потерянный бежал через город и поля, покрытый пылью и соломой от копны сена, на которую он наткнулся, снедаемый стремлением к недостижимому; и душа его больше не знала покоя.

Рамакришна с нежностью, с жалостью издалека следил, как он метался в безумной тревоге; он хорошо знал, что нужно долго искать, прежде чем, запыхав­шись, настигнуть божественную добычу. И он считал чудесным состояние Нарендры, хвалившегося еще не­давно своим неверием и испытывавшего ныне тоску по бесконечному. Он считал его благословенным среди людей, тем больше, чем больше он прошел испытаний. Он тихо ласкал лицо Нарендры в присутствии учени­ков. Он узнавал в нем все знаки бхакта — верующего любовью. Бхакты не свободны, подобно джнянинам (верующие познанием духа), от внешних предметов, они созданы, чтобы любить и служить людям. Они должны вновь и вновь возрождаться для блага чело­вечества. Пока существует малейшее проявление же­лания, нужно возрождаться. Только когда все жела­ния вырваны из людских сердец, достигается Мукти (освобождение). Но бхакт не стремится к этому, и вот почему любящий учитель, с сердцем, полным всех живых существ, не соглашающийся позабыть их, со­храняет навсегда предпочтение к бхактам, из которых наикрупнейшим был его Нарендра(17). Он больше не скрывает, что смотрит на него как на своего наслед­ника. Однажды он говорит ему:

— Я оставлю этих молодых людей на твое попе­чение. Стремись развить их духовные силы.

И, подготовляя их к монастырской жизни, он убеждает их идти просить милостыню во всех домах без различия каст. Около конца марта или начала апреля он раздает им ткани цвета охры, как знак саньясина.

Гордый Нарендра дает пример отрешения. Но он с трудом отказывается от духовной гордыни. Демон, который тщетно предлагал бы ему, как и Иисусу, все блага земные, вскоре сумел бы найти уязвимое место в его броне, предложив ему власть над душами. Однаж­ды, чтобы испытать свое духовное могущество, На­рендра попросил своего товарища Калипрасада при­коснуться к нему, когда он будет в состоянии сосре­доточения. И Кали прикасается к нему и сам впадает в такое же состояние. Рамакришна узнает об этом и строго увещевает Нарендру; он укоряет его в растра­чивании для такой легкомысленной цели хлеба на кор­ню и определенно осуждает передачу мысли. Запретно наносить ущерб свободе духа. Вы должны помогать другим. Запретно подменять их мысли своими.

Вскоре после этого Нарендру в состоянии медита­ции ощутил какой-то светоч, очаг, который был за его затылком; внезапно он лишился сознания и растворил­ся в Абсолюте. Он погрузился в пучины того страш­ного Нирвикальпа самадхи, который он призывал уже давно и в котором Рамакришна ему отказывал. Когда он пришел в себя, спустя долгое время, ему казалось, что он лишился тела. Он находил только свое лицо и воскликнул:

— Где же мое тело?

Пораженные ужасом мученики побежали к учителю. Рамакришна спокойно ответил:

— Хорошо. Пусть он останется так некоторое время. Он меня достаточно помучил...

Когда Нарендра почувствовал под ногами твердую землю, его охватил невыразимый покой. Он пошел к учителю. Рамакришна сказал ему:

— Теперь Мать тебе все показала. Но это откро­вение останется под замком, и я буду хранить ключ. Когда ты выполнишь дело Матери, ты вновь обретешь это сокровище.

И он дал ему указания относительно здоровья и режима на следующие дни.

По мере того как Рамакришна приближался к концу, он отдалялся от всего. Он простирал над печалями учеников свое ясное небо. Евангелие, на­писанное почти у изголовья умирающего, отмеча­ет гармонический шепот души, как ручейка вечером, при молчании подавленных учеников, в то время как в саду тихо шелестят при лунном свете ветви дере­вьев, которые шевелит горячий южный ветер. Дру­зьям, любимым, которые не могут покориться необходимости потерять его(18), он рассказывает вполго­лоса:

— Радха говорила Кришне: «О возлюбленный, живи в моем сердце и не являйся больше в чело­веческом образе». Но вскоре она начала страдать, не видя своего возлюбленного в образе человече­ском. Но воля божья должна быть исполнена. И долго Кришна не являлся в образе человеческом... Господь пришел и воплотился в человечестве. За­тем он вернулся с учениками(19) к божественной Ма­тери.

Р а к х а л. Тогда не уходите раньше нас. Рамакришна улыбнулся с нежностью и сказал:

— Несколько баунов(20) входят внезапно в один дом. Они славят имя божье и танцуют от радости; затем они покидают дом так же внезапно, как пришли; и люди не знают, кто они были...

Он вздыхает:

— Я иногда говорю: «Хоть бы господь пожелал даровать мне милость и не посылать меня больше в этот мир!»

Но он тотчас же добавляет:

— Он (бог) принимает человеческий образ из любви к людям, к чистым душам, любящим гос­пода.

И он смотрит на Нарендру с невыразимой лю­бовью.

9 апреля.

Рамакришна (глядя на веер, которым он обмахивался жаркой ночью). Так же, как я вижу этот веер, который я держу перед собой, я видел бога... И я вижу... (он говорит совсем тихо, поло­жив руку на сердце, и спрашивает). Скажите мне, что я сказал...

Нарендра. Я не мог ясно расслышать.

Рамакришна показывает знаками, что они — его бог и его собственное «я» — слиты воедино.

Нарендра. Да, я — это он.

Рамакришна. Остается только перейти одну черту... Наслаждение блаженством... Все раствори­лось...

Нарендра. Великие остаются в мире даже по­сле того, как осуществится их освобождение. Они сохраняют свое «я» и свои страдания, чтобы передать спасение человечеству...

Полная тишина. Потом говорит учитель.

Рамакришна. Крыша(21) у самых глаз, но очень трудно достичь ее.

Нарендра. О да.

Рамакришна. Но тот, кто достиг ее, может бросить вниз веревку и втащить к себе других на крышу...

В эти дни, осуществляя полное слияние всего су­ществующего с единым существом, он увидел, что «все три были одной субстанцией — и жертва, и плаха, и приносящий жертву», и воскликнул слабым голосом:

— О боже, какое видение!

От сильного волнения он лишился чувств; и, придя в себя, сказал:

— Мне хорошо... Мне никогда не было так хо­рошо(22).

Страдания его были ужасны. Те, кто знает страш­ную болезнь, от которой он умер, — рак горла, — будут растроганы тем, что улыбка доброты и любви не покидала его. Если не было дано этому человеку, которого его индуистские почитатели считали своим Христом, умереть на кресте, то его смертное ложе было таким же крестом(23).

— Тело одно страдает, — говорил он. — Когда дух соединился с господом, ничего больше не чувст­вуешь...

Или же:

— Пусть тело и страдания занимаются друг дру­гом. Ты же, мой дух, пребывай в блаженстве!

И он говорил:

— Теперь я и моя божественная Мать слились навсегда воедино(24).

За три или четыре дня до смерти он позвал Нарендру и просил оставить их вдвоем. Он смотрел на него с любовью и впал в экстаз. Складками своего экстаза он окутал и Нарендру. Выйдя из мрака, Нарендра увидел Рамакришну плачущим. Учитель ска­зал ему:

— Сегодня я отдал тебе все и стал бедным факи­ром, у меня ничего больше нет. Этой силой ты сде­лаешь большое добро на свете. И только тогда ты возвратишься...(25)

С этого часа все его силы были переданы Нарендре. Учитель и ученик слились воедино.

Воскресенье, 15 августа 1886 года. Последний день.

Днем, несмотря на мучительную боль в горле, у него хватило сил проговорить целых два часа со сво­ими учениками(26). С наступлением ночи он лишился сознания. Думали, что он мертв. К ночи он проснулся. Прислонившись к пяти или шести подушкам, поддер­живаемым телом смиренного ученика Рамакришнананды, в душном полумраке беседовал он до последней минуты со своим возлюбленным учеником Нарендрой; тихим голосом давал ему последние наставления. Затем три раза явственно он произнес имя возлюб­ленной всей его жизни, божественной Матери — Ка­ли, — и вытянулся. Наивысший экстаз начался. Он пребывал в нем почти до половины двенадцатого, а затем отошел в иной мир... Наступила смерть. Соглас­но словам его веры, он перешел из одной комнаты в другую…(27)

И ученики его кричали:

— Победа!(28)


__________________________________________
1 Я совершенно уверен, что наши истинно верующие средних веков, наш народ в Пикардии или в Бургундии при случае говорили то же самое.

2 «Жизнь Рамакришны», с. 694.

3 Вивекананда. «Мой учитель».

4 То же.

5 Мукерджи, указ. место.

6 Напоминаю читателям Запада, что индуистский рели­гиозный закон строго запрещает вдовам выходить вторично замуж и что против этого стеснительного постановления все великие религиозные и социальные реформаторы Индии не переставали бороться в течение ста лет.

7 Так Маргарита Эбнер, мистик XIV века, заключала в свои объятия Христа — дитя в колыбели.

8 Неизданные воспоминания Рамакришнананды, ухажи­вавшего за ним в последние месяцы. См. Sister Devamata, Шри Рамакришна и его ученики (эти записки были мне переданы в рукописи).

9 «Евангелие Рамакришны», II, с. 197.

10 Можно добавить еще нечто. Как некоторые хорошо известные христианские мистики, он исцелял других, воз­ложив на себя их страдания. В одном видении его тело предстало пред ним испещренное ранами — грехами дру­гих. «Он принял на себя карму других» — этому он был обязан своей последней болезнью. Он сделал себя козлом отпущения человечества.

Эта идея — страдать своим собственным телом за грехи других и облегчать страдания этих последних, когда достигнута известная степень святости, — весьма стара в Индии, и Свами Ашокананда, которого я расспрашивал по этому поводу, доставил мне яркие свидетельства из свя­щенных писаний — в Махабхарате (Ади-Парва, гл. 84), в Шанти Парва — гл. 281 — в словах Будды и в легендарной жизни Чайтаньи — в XV веке. Не все одухотворенные люди обладают этим даром. Теологически он принадлежит лишь аватарам (воплощениям) и избранным душам, сопровождающим их. Верующие люди, не исклю­чая святых, не имеют его, даже достигнув Познания бога. Но народные массы верят в это даже и сегодня; можно видеть простых людей, часто приближающихся к саньясинам и садху (как случилось Иисусу), в надежде перело­жить на них свои физические и духовные страдания. Это общераспространенное верование в нынешней Индии. Од­но из последствий этого — так называемая Гурувада. Ес­ли одухотворенное лицо берет ученика, оно не только дает ему духовное воспитание, но и принимает на себя всё, что может послужить к тому препятствием в карме ученика, — все его грехи. Гуру должен будет страдать из-за кар­мы учеников, так как никто не может аннулировать ни одной кармы, — можно только перенести ее на другого. Свами Ашокананда свидетельствует о том, насколько ве­ра в искупление за других укоренилась в умах избранных представителей индуистской религии сегодняшнего дня. «Для нас это — не простая теория. Мы видели примеры, когда прямые ученики Рамакришны страдали, взяв на себя мучения других, или по своему положению как учите­лей, или же вследствие простого прикосновения. Они час­то рассказывали нам о своих страданиях по этим при­чинам».

Такое жертвование собой для другого соответствует чистой христианской католической доктрине, рассматриваю­щей человечество в целом как мистическое тело Христа. Христос подал пример, и Исайя, говоря о Мессии (LIII), сказал:

«Он обременен нашими болезнями, возложил на себя наши страдания. Пронзен насквозь из-за наших грехов. Понес наказание, давшее нам мир, и благодаря его ранам мы исцелились».

Родство религиозного духа Индии, Иудеи, пророков и Христа — очевидно, этот порыв души — универсален. Он вытекает из самых глубин человека.

Например, святая Лидвина, возложившая на себя фи­зические страдания других; св. Маргарита, принявшая стра­дания душ в чистилище; Екатерина Сиенская и Мария из Балле, просившие для себя муки ада, чтобы спасти души; св. Винцент де Поль, лишенный на семь лет веры, чтобы получить ее для неверующего.

11 Он присутствовал при нескольких экстазах и изучил их с медицинской точки зрения. Для европейской науки представляло бы большой интерес ознакомиться с его за­писями. Известно, что освидетельствование глаз и сердца стетоскопом во время самадхи давало все признаки состо­яния смерти.

12 В толпе тех, кто хотел еще повидать вдохновенного человека, пришел христианин из Северной Индии, Прабхудаял Мишра, беседовавший с Рамакришной. Типичный пример синтетического духа, охватывающего своей распо­лагающей атмосферой верования, наименее приспособлен­ные к разделу, когда они просачиваются в индийскую душу. Этот индийский христианин считал для себя возможным верить в одно время и в Христа, и в Рамакришну. При этом диалоге присутствовали другие.

Христианин. Это Господь сияет сквозь каждое жи­вое существо?

Рамакришна. Господь один, но он называется ты­сячью имен.

Христианин. Иисус не просто сын Марии, он сам Бог. (И, повернувшись к ученикам, указывая на Рамакриш­ну.) Вот этот — такой, как вы его видите, но в другие минуты он сам бог. И вы не узнаете его.

К концу беседы Рамакришна сказал ему, что его жажда бога будет удовлетворена, и христианин отдался ему це­ликом.

13 Нарендра, Ракхал, Бабурам, Ниранджан, Иогин, Лату, Тарак, оба Гопала, Кали, Шаши, Шарат. Рамакришна говорил, что его болезнь провела границу между учениками круга внутреннего (Антарана) и учениками внешнего круга (Бахирана).

14 23 декабря 1885 года Махендранатху Гупте, отме­тившему их в своем «Евангелии», II, с. 354.

15 Буквально — «Все есть Рама».

16 Каждого из них, согласно рассказу, он благо­словил.

17 Джнянин отвергает Майю (наваждение, иллюзию). Майя — подобна покрывалу. Смотрите, я протягиваю пла­ток перед лампой. Вы больше не видите света лампы. Затем учитель натянул платок между собою и учениками и гово­рит: «Теперь вы больше не видите моего лица».

Бхакт не отвергает Майи. Он обожает Маха-Майю (Великую Иллюзию). Он отдается ей и молит: «Мать, устранись с моей дороги. Только так я надеюсь познать Брахмана...»

«Джнянин отрицает три состояния: бодрствование, меч­ту, глубокий сон. Бхакт принимает их все три».

Итак, любовь Рамакришны, его природные склоннос­ти идут к тому, чтобы принять все, даже Иллюзию. Все утверждать и все любить. Ничего не отрицать. Даже Ил­люзия — от бога.

«Нехорошо говорить с самого начала: Бог для ме­ня безличен. Все, что я вижу, — мужчин, женщин, жи­вотных, цветы, деревья — все бог... О радость! О ра­дость!»

Образ покрывала, сравниваемого с Майей, иногда представляется в форме красивой притчи «Сита и Рама». Рама, Лакшмана, его брат, и Сита идут по лесу узкой тропинкой. Рама идет первым, затем Сита, затем Лакш­мана. Сита, идя между двумя братьями, мешает Лакшмане видеть Раму, но, зная, насколько он от этого страдает в своем любящем сердце, она по доброте нагибается по временам в сторону, чтобы дать ему возможность его увидеть.

18 Неистовому Нарендре наиболее трудно сдерживать свое возмущение против закона страдания (см. диалог от 22 апреля с Хиранандой).

— Построение этого мира — дьявольское. Я бы мог создать лучший мир. Наше единственное прибежище в ве­ре — «это я, тот, кто делает все».

На что кроткий Хирананда возражает:

— Легче сказать, чем осуществить. И благочестиво добавляет:

— Ты (бог) — все. Не я, но ты.

Но гордый, упрямый Нарендра повторяет:

— Ты есть я, и я есть ты — ничего другого, кроме меня.

Рамакришна слушает в молчании, снисходительно улы­бается и говорит, указывая на Нарендру:

— Он всегда движется с обнаженным мечом в руке.

19 По индуистскому верованию, каждая аватара (Вопло­щение) сопровождается на земле свитой учеников — из­бранных душ.

20 Секты индусов, опьяненных богом, отказавшихся от мира.

21 К метафоре о крыше часто возвращается Рамакришна в своих речах.

«Божественные воплощения близки к „Познанию Аб­солюта в самадхи". В то же время они могут спуститься с этих высот, сохранить свое человеческое „я" и любить гос­пода, как отца или мать, и т. д. Говоря: „Не это! Не это!" — они проходят ступени лестницы, одну за другой, пока не поднимутся на крышу. И тогда они говорят: „Это здесь". Но вскоре они открывают, что лестница сделана из тех же материалов — из кирпичей, извести и т. д., как и крыша. Тогда они поднимаются и опускаются, отдыхают иногда на крыше, иногда на ступенях лестницы. Крыша представляет Абсолют, лестница — миф феноменов» («Евангелие Рамакришны», I, с. 324).

22 Рамакришнананда, его ученик, ходивший за ним, рас­сказывал: «Он никогда не терял своей жизнерадостности, он говорил, что ему хорошо и что он счастлив» (неизданные воспоминания).

23 Свами Ашокананда писал мне, что фотография, сня­тая с Рамакришны немедленно после его смерти, репродук­ция которой находится в монастыре в Мадрасе, не может быть опубликована, настолько тело иссушено и обезобра­жено болезнью: смотреть на нее невыносимо.

24 За два дня до смерти, исполняя молчаливое желание Нарендры, хотевшего вырвать у него это утверждение, ко­торое Рамакришна не хотел сделать известным для всех, он сказал:

— Тот, кто был Рамой и кто был Кришной, теперь стал Рамакришной в этом вот теле, что перед вами.

И он добавил:

— Но не в вашем Ведантическом смысле (т. е. не только в смысле идентичности с Абсолютом, но и в смысле воплощения).

Мне, конечно, незачем оспаривать здесь индуистское верование в Аватару. Верования не оспариваются. И это последнее верование — того же порядка, как и христи­анская вера в человека-бога. Но я уважаю тех, кто ве­рует. И то, что я стремлюсь устранить из ума читате­ля Запада, — это мысль о чудовищной гордости сми­ренного Рамакришны. И в другие минуты, когда верный ученик ему говорит (в 1884 году): «Видеть вас — зна­чит для меня видеть бога», он протестует: «Никогда не говорите этого. Волна принадлежит Ганге, а не Ганга волне» («Евангелие», II, стр. 181). «Аватара для брахма­на то же, что волна для океана» (см. Sri Ramakrishna's Teachings, § 362). Рамакришна смотрел на себя как на гостя божьего, забавляющегося в оболочке обреченного смерти тела.

«Божественное воплощение трудно понять — это игра бесконечного в конечном» (там же, § 369).

«Но только в то время, как божественный посетитель в большинстве людей и даже в святых проявляется только частично, как мед в цветке... вы сосете цветок и вкушае­те немного меда... В Воплощении — все мед» (там же, § 367). Все — Он один. Ибо «Аватара всегда одна и всегда та же, хотя появляется то здесь, то там под раз­ными обликами и именами: Кришна, Христос и т. д.» (там же, § 357). Имя Христа должно напомнить нам о дру­гом нравственном элементе Воплощения. Слова: цветок, мед, игра — не должны вызывать в нас иллюзии. Здесь, под оболочкой, божественная жертва, как в христианском человеке-боге. «Никто не знает, как необъятна жертва, которую приносит бог, когда он воплощается» (там же, §358).

25 Подразумевается — Абсолют.

26 О ногах.

27 Таково свидетельство доктора Саркара (см. неиздан­ные воспоминания Рамакришнананды:

«В последний вечер он говорил до последней мину­ты, опираясь на пять-шесть подушек, которые я подпирал своим телом. Его обмахивали. Вивекананда растирал ему ноги... Берегите этих юношей", — сказал ему Рамакриш­на. Он захотел вытянуться. В час ночи он упал на бок, хрипя, Вивекананда не мог выдержать этого зрелища и убежал. Пульс остановился. Мы думали, что это самадхи»).

Я просматривал также в копии рукописи сестры Девамата: «Шри Рама и его ученики» — воспоминания Шарададеви, жены Рамакришны.

28 Буквально: «Победа Бхагавану Рамакришне», в то время как они несли его на поле кремации, где тело было предано сожжению в тот же вечер.
 
Горний_ПутникДата: Понедельник, 18.03.2019, 20:29 | Сообщение # 19
Группа: Админ Общины
Сообщений: 4054
Статус: Offline
ЭПИЛОГ


Человека не стало. Дух начинал свой путь среди людей.

Тотчас же возникла община апостолов. Молодые ученики, бывшие свидетелями его последних месяцев, не могли вернуться к прежней мирской жизни. Ни­каких средств у них не было. Но четыре семейных ученика — Баларам Бос, у которого временно нахо­дились останки Рамакришны, Сурендранатх Митра, Махендранатх Гупта и Гириш Чандра Гхош, раска­явшийся актер, — ободряли их и помогали им со­здать свой очаг. Первый дал денег для покупки в Баранагаре, около Ганги, полуразрушенного дома. Это был первый матх, или монастырь. Около двенадца­ти учеников сгруппировались там под монастырски­ми именами, заменившими впоследствии их собствен­ные. Тот, кто был Нарендрой, кто стал известен в дальнейшем под именем Вивекананды1, взял на се­бя, по молчаливому соглашению, управление ими. Он был самый энергичный, самый живой, и учитель из­брал его. Между тем как все другие стремились погрузиться в опьяняющую тоску по воспоминаниям и мечте, великий ученик, знавший лучше кого-либо притягательную силу этой пучины, но знавший и ее опасности, посвятил себя их воспитанию. Он проно­сился среди этих отшельников как огненный вихрь; он стряхивал с них их скорбь и блаженное состоя­ние, вырывал их из слишком удобной власти еди­ной навязчивой мысли; он принуждал их знакомиться с другими идеями в мире; он затоплял их питаю­щим дождем своего обширного ума, он заставлял их пробовать от всех плодов древа познания: различ­ных религий, наук, истории, социологии, он хотел, чтобы они достигли универсальных знаний; он устра­ивал между ними плодотворные дискуссии, не пе­реставая ни на мгновение поддерживать священный огонь.

В знаменательный день — на Рождество 1886 го­да — окончательно был подписан и утвержден акт о рождении человека-бога. Рассказ об этом захва­тывает, он сохраняет трепет непредвиденной встре­чи ночью «прекрасного бога» Запада и Глагола Индии...

Они пришли в Антпур к матери одного ученика (Бабурама).

«...Был поздний вечер. Они собрались у очага, принесли и зажгли большие поленья, и вскоре разго­релся огонь... Индийская ночь расстилала сверху свой полог. Вокруг царил невыразимый покой уснувших полей. Они размышляли в тишине... Вивекананда на­чал рассказывать историю Господа Иисуса2. Он го­ворил о чудесной тайне Рождества Христова и Бла­говещения... Монахи, полные блаженства, пережива­ли дни бегства в Египет. Они следовали за дитятей Христом в храм, где его окружали еврейские мудре­цы... Они были с ним, когда он собирал своих первых учеников; и им казалось, что они знали его так же, как знали своего собственного учителя3. Многие сход­ные черты Христа и Рамакришны как в мыслях и действиях, так и в отношениях с учениками воскреша­ли в их памяти блаженные дни, проведенные с учи­телем. Слова Искупителя раздавались в их ушах как хорошо знакомые слова...»

Рассказ о страстях Христовых, распятии на кресте и вознесении погружал их в бездну раздумья... Крас­норечие Нарендры ввело их в общество апостолов, где Павел проповедовал Евангелие. Огонь Пятидесятни­цы пожирал их души в тиши бенгальской деревни, и в воздухе ночи звучали имена то Христа, то Рама­кришны.

Тогда Вивекананда обратился к монахам. Он при­казал им самим стать христианами и помочь искупле­нию мира. Они должны были сами отрешиться от всего, как это сделал Иисус, и осуществить познание бога. Они стояли у костра, огненные языки бросали красный отблеск на их лица. Треск дров нарушал течение их мысли, и они тогда торжественно приняли обет вечного Саньяса, один перед другим и все перед богом.

«И только когда все было завершено, монахи вспомнили, что эта ночь - была кануном Рожде­ства» 4.

Прекрасный и глубокий символ рождения нового дня божьего.

Но пусть Европа не ошибется, читая этот рассказ. Это не возврат в Иордан5. Это слияние Иордана и Ганги. Две слившиеся реки, смешавшись (и с ни­ми многие другие), возобновляют вместе свое течение в расширенном русле.

* * *


Новый орден, едва возникнув, имел уже ту осо­бенность, что он не только соединял в себе силу веры восточной и западной, не только объединял энцикло­педическое изучение научных дисциплин и религиоз­ную медитацию, но и связывал идеал созерцания с идеалом служения человечеству.

И с первых же дней духовные сыны Рамакришны не заперлись в стенах монастыря. Один за дру­гим они рассеялись по всему миру в виде ски­тающихся монахов. Только один Рамакришнананда (Шашибхушан), охраняя останки, остался на житье в голубятне, куда перелетные птицы периодически возвращались на отдых. Уже в последние дни жизни учителя он воплощал смиренный идеал Марты: «Dienen, dienen» — «служить» (слово Парсифаля) — служить учителю в его страдании, служить братьям в Их молитвах, служить телу тех, чей дух служит богу. Это был его способ «познавать бога». И ста­рик Лев Толстой сказал бы, что способ этот был наилучшим.

Но каждый имел свой собственный способ. И каж­дый, не зная этого, своими природными свойствами представлял одну сторону, одну фазу многогранной личности Рамакришны. Когда они были все вместе, он был представлен весь целиком.

Их могущественный глашатай — Вивекананда, вы­ражая веру всех, ушел возвестить миру слово того, кто реализовал, как говорят, живой синтез духовных сил Индии.

«Я имел счастье сидеть у ног того, чья жизнь в тысячу раз больше, чем его учение, была живым комментарием текстов Упанишад, была духом Упанишад, воплощением в человеческом образе, гармо­нией всех многообразных идей Индии6. Индия была богата мыслителями и мудрецами. Один имел глубокий ум, другой — большое сердце. Настало время, чтобы родился тот, кто объединил бы такое сердце и такой ум, кто в одном теле обладал бы блестящим интеллектом Шанкары и чудесным сердцем Чайтаньи, кто во всяком увидел бы тот же действующий дух, того же бога, увидел бы божественное в каждом существе, тот, чье сердце оплакивало бы всех бедных, отвержен­ных, угнетенных в Индии и вне ее, — тот, кто осуществил бы всеобщую гармонию, веру разума в люб­ви... Такой человек родился... Было необходимо, что­бы он явился, — он явился. И самое чудесное было то, что дело его жизни развернулось у ворот горо­да, всецело проникнутого западной мыслью, города, помешанного на ложном, привозном оксидентализме, более европеизированного, чем любой другой го­род в Индии... Здесь он жил без всякой книжной науки. Этот гениальный ум едва мог написать свое имя, но самые известные ученые нашего университе­та признавали его гигантом ума...7 Мудрец, завершив­ший тясячелетнее дело индуистских мудрецов... Муд­рец нашего времени, учение которого принесло больше всего благодеяний в настоящий час... Если я когда-нибудь сказал людям слово правды — это было его слово, его целиком. Только мои ошибки принадле­жат мне».

Так унижался у ног смиренного Рамакришны са­мый умный, самый властный, самый, по справедли­вости, гордый из больших религиозных умов совре­менной Индии. Тот, кто был святым Павлом бенгаль­ской миссии. Тот, кто основал Церковь и доктрину.

Тот, кто обошел весь мир и был водопроводом, — подобным тому, чьи прекрасные арки пересекают рим­скую Кампанью, — по которому потоки духа распро­странились из Индии в Европу8 и из Европы в Ин­дию, соединяя научный разум с верой Веданты и прошлое с будущим.

Это плавание по морю души я опишу в следующем томе9. В настоящем томе я повел дух Запада в даль­ние страны религиозного мифа, где дерево Бриарей, гигантское фиговое дерево, которое у нас слишком привыкли считать мертвым и засохшим, продолжает растить свои громадные ветви. Я его приведу теперь обратно непредвиденными путями в его жилище, где царствует современный разум. И мы откроем, когда вернемся, что перешеек веков, отделяющий один мир от другого, кажется для беспроволочного телеграфа нашего свободного взгляда не толще волоса и не дли­тельнее мгновения.


__________________________________
1 Он принял это имя несколько лет спустя. В следую­щей части я укажу его происхождение.

2 Вивекананда страстно почитал Христа, божествен­ность которого признавал и Рамакришна.

3 О двух между ними — Шашибхушане (Рамакришнананде) и Шаратчандре (Шарадананде) Рамакришна уже говорил, что они были учениками Христа по своим внутренним свойствам.

4 «Жизнь Свами Вивекананды», т. II.

5 Никогда дух Востока не отрекается. Также не отре­кается и дух Запада. Кто мне приписывает эту мысль, тот ничего не понимает в том, что я пишу... Индия не отказы­вается ни от какой большой мысли извне. Но она и не подчиняется ни одной из них. Мы делаем то же! И из наших побед, соединенных в одно, постараемся выткать полную гармонию.

6 Лекция в Калькутте: «Веданта во всех своих фа­зах».

7 Величайший религиозный и философский ум нынеш­ней Индии — Ауробиндо Гхош, независимый от какой-либо школы, ярко свидетельствует об учении Рамакришны и проливает свет на исключительное многообразие его ду­ховных сил и на еще более исключительное умение души, управляющей ими.

«Новый и единственный пример показывает нам в жизни Рамакришны Парамахансы возможности исключи­тельного духовного могущества, которое, поднимаясь спер­ва прямо к познанию бога и овладев, так сказать, силой царством небесным, захватывает затем постепенно все ме­тоды йогинов, извлекает из них всю сущность с необык­новенным и быстрым мастерством, чтобы достичь всегда того же главного результата: овладения и выражения божественного начала наивысшим могуществом Любви, про­извольной игрой интуитивного Познания, расцветом врож­денных способностей в глубоких и многочисленных духов­ных испытаниях. Такой пример не может быть обобщен. Постепенное применение методов йогинов имело в этом случае специальную и временную цель — пролить свет решительным опытом сильной души на эту истину, так необходимую сегодня, к которой стремится с такими усилиями мир, уже так давно разделенный противоположными доктринами, враждебными сектами; знать, что все верова­ния, все доктрины — только различные формы, разбро­санные фрагменты единой и неделимой истины и что все дисциплины тянутся разными дорогами к тождественной цели наивысшего испытания — познать, овладеть, быть божественным, это единственное, что является необходи­мым и что содержит в себе все остальное. И все, что божественная воля изберет потом для нас, все средства, все полезные формы выражения здесь добавятся сверх того!» (Синтез йогина — журнал «Агуа», Пондишери, № 15/ХИ 1914 г.)

Так вьявлена великим метафизиком сегодняшней Ин­дии интеллектуальная личность Рамакришны.

8 Родоначальница — Европа, выводок — Америка.

9 Имеется в виду сочинение Р. Роллана «Жизнь Вивекананды». См.: Роллан Р. Жизнь Рамакришны. Жизнь Вивекананды. М., 1991. (Примеч. ред.)
 
Горний_ПутникДата: Понедельник, 18.03.2019, 20:37 | Сообщение # 20
Группа: Админ Общины
Сообщений: 4054
Статус: Offline
Приложение I

ФИЗИОЛОГИЯ ИНДИЙСКОЙ АСКЕЗЫ


Мистический опыт в Индии не является, как это (ошибочно(1)) кажется религиозной Европе, индивиду­альным счастьем (или несчастьем, по словам «неверу­ющих»). Пути единения с богом были терпеливо, тща­тельно выявлены, пройдены, отмечены в течение ве­ков на карте сознания. Чтобы достичь цели, каждому остается лишь следовать по дорожной карте. Она заключает в себе тончайшее познание — хотя и вы­сказанное в странных терминах — человеческого ор­ганизма.

Поль Массой Урсель посвятил этим индийским доктринам мистической физиологии серьезно обосно­ванную статью в «Журнале психологии» за 1922 год.

Наиболее интеллектуальные йогины пользуются пневматической физиологией, «неослабной респиратор­ной гимнастикой». Тантристская литература, с которой Европа лучше ознакомилась после опубликования ра­бот сэра Джона Вудрофа (А.Авалона), говорит о постепенном отрешении от тела при употреблении сво­их сил и о «бегстве» к богу при прохождении шести этапов, шести шакр (кругов), или нервных центров, расположенных в лежащих один над другим пунктах в верхнем отделе спинного мозга:

Адхара — на границе поясничных позвонков, близ крестцового сплетения, под генитальными органами;

Свадхистхана — на уровне этих органов и сразу над ними;

Манипура — на уровне пупка;

Анахата — на уровне сердца;

Вишуддха — у голосовых связок;

Айна (глаз Шивы) — между бровями. (Это физио­логическое описание находится уже в Ханса Упанишаде.)

Наверху, наконец, дверь господа, расщелина Брах­мана, открывающаяся у седьмого и последнего эта­па — Сахасрара, «лотоса из тысячи лепестков», в мозговых полушариях.

Совершающийся подъем с одной ступени на дру­гую— дело психической силы, которая под названием Кундалини дремлет внизу, свернувшись треугольником вокруг себя, как змей. Змей пробуждается, растяги­вается, поднимается и через узкий канал проскальзы­вает наверх.

Вся эта физиология мистического восхождения точ­но описана на основе их личного опыта, подтвержда­ющего коллективный опыт индийских тысячелетий, в беседах Рамакришны и в трудах, написанных Вивеканандой (в особенности в его Раджа-йоге, где инду­истский учитель, близко знакомый с западной наукой, старается показать соответствие между индийской и европейской терминологией).

По Вивекананде, сохраняющему античную интер­претацию пневматичности мира, жизненный флюид — это Прана (πυεδμα). Отсюда исходит тремя сту­пенями мысль: а) сознательная, б) подсознательная и в) надсознательная — вне разума. Раджа-йога — это наука о контроле жизненной силы (Пране) для управления ее восхождением. Человек в состоянии ме­дитации концентрирует Прану. Но всякое нарушение равновесия Праны причиняет нам страдания.

Итак, выявляется необходимость обучения дыха­нию; и гуру (учитель) здесь главенствует. Советы о контроле и об упражнениях, даваемые Вивеканандой были бы превосходны во всех случаях жизни.

Держать очень прямо голову, шею и грудь. Не сидеть косо, избегать положения, могущего быть не­удобным для спинного мозга. Научиться ритмично размеренно дышать каждой ноздрей попеременно, со­средоточивая мысль на нервном токе, на центре. Добавлять несколько слов к ритму дыхания, чтобы лучше его скандировать, отмечать его и управлять им. Пусть все тело станет ритмичным. Так научаешься настоя­щему господству над собой и настоящему отдыху покою для лица и голоса.

Благодаря ритмическому дыханию все мало-помалу координируется в организме. Все молекулы тела при­нимают одно и то же направление. Тело в целом становится страшным огнивом воли, превратившейся в нервный ток (Вивекананда сравнивает эту силу с электрическим током). Кундалини Шакти (сущность духовной силы) — сама Мать в глазах Вивекананды свернувшаяся клубком в глубине каждого существа, ––пробуждается от правильных дыхательных движений сушума (дверь, обычно закрытая) раскрывается, и ве­ликий змей производит свое восхождение.

Нужно отметить, что во время такой концентрации духа индуистский учитель особенно рекомендует подав­лять в себе всякое возбуждение: он считает, что прибе­гать к нему опасно и что оно никогда не дает длитель­ного результата; падающая сила совращается и уклоня­ется с пути в эротических вспышках. Вивекананда всегда, со строгой заботливостью, старается предупре­дить опасность спустить с цепи неосторожными упраж­нениями демонов чувственности; он запрещает некото­рые киртаны (танцы и песни), пробуждающие жизнен­ную силу ценой вспышки нездоровой чувственности(2).

И вот открыты шлюзы большого течения, накоп­ляющегося в каждом человеке, но мало людей знают, как управлять затвором. Поток силы начинает подни­маться...

Первый центр у основания спинного хребта — у крестца — является главным. Он — основа про­изводительной субстанции и чувственных сил: йогины символизируют его в виде треугольника, в кото­ром заключен свернутый змей. Следует претворить чувственные силы в мозговые силы, или «оджа». Всякая хорошая мысль, всякая молитва способствует этому.

Только у человеческих существ может свершиться скопление «оджа». Тот, у кого вся животная сила превратится в «оджа», будет богом. Ни один мужчи­на, ни одна женщина не могут быть действительно духовными, прежде чем сексуальная сила, являющаяся наивысшим могуществом, коим обладает человек, бу­дет претворена в «оджа», ибо ни одна сила не может быть создана, она может быть только превращена и направлена. Так, чистота есть основа каждой глубо­кой морали, как и каждой настоящей религии. Раджа-йога считает условием sine qua поп абсолютное цело­мудрие в действии, слове и мысли. Этот закон при­меняется ко всем, к людям женатым и холостым, и еще с большим основанием к людям духовным. Если растрачиваешь самые могущественные силы своего су­щества, нельзя стать духовным. Это почти текстуально (я уже это говорил) слова Бетховена, отвергавшего предложения той, кем он хотел обладать.

«Если бы я хотел так пожертвовать своей жизнен­ной силой, то что бы осталось для возвышенного, для лучшего»(3).

История каждого великого провидца всех вре­мен является подтверждением этого инстинкта и этого урока.

По описаниям Рамакришны4, до восхождения Кундалини в четвертый круг (сердце), где начинает проявляться божественное сияние, человек, сосредоточи­ваясь, может говорить. Когда восходящая энергия до­стигает горла, он не может больше ни говорить, ни слышать ни о чем, кроме бога. Затем наступает без­молвие. На уровне ресниц является в самадхи (эк­стазе) видение высшей души — Параматман; только один туго натянутый покров отделяет человека от Абсолютного Существа; кажется, что растворяешься в нем, но это не так; можно еще спуститься на четвер­тую ступень, не ниже. Нужен вообще двадцать один день, чтобы отсюда достичь седьмой плоскости, где слышен «он», совершенный звук, обнимающий гро­мадную симфонию Вселенной. Все кончено. Это — Нирвикальпа самадхи, откуда вывести может только чудо.

Само собой разумеется, что этот страшный подъем, вызывающий прилив крови, должен иметь фатальный исход, если он доведен до конца, — и на какой сту­пени ни остановиться, его действие никогда не лишено опасности. Рамакришна говорит о мурашках, бегаю­щих с самого начала по телу, с головы до ног. Он видит огненных мошек, светящиеся туманы, расплавленный металл. Грудь краснеет и сохраняет кирпично-красно-золотистый оттенок. Все тело горит. Во время своих страстных экстазов в честь Кришны у Рамакришны выступают на коже мельчайшие капельки крови. В течение другого периода, после тантристских обрядов, цвет его кожи изменяется, становится золо­тистым; золотой амулет на груди больше не выделяется. От тела исходит какое-то сияние. При выходе из этих состояний экстаза глаза его красны, «как от укусов муравьев»; однажды вечером из его раздра­женного нёба потекла черная кровь, которая сверты­валась; садху, увидевший это, сказал ему, что это кровотечение спасло его от кровоизлияния в мозг. У Вивекананды после углубленной медитации также появляются скопления крови в глазу. Многие экстатики умирают в таком экстазе от мозговых кровоизлияний. И весьма вероятно, что рак горла, от которого умер Рамакришна, вызван был постоянным раздраже­нием слизистой оболочки во время таких экстазов.

Поэтому и Рамакришна, и Вивекананда, прекрасно понимавшие все эти опасности, остерегаются подвер­гать им своих учеников. Рамакришна начинает всегда с исследования крепости их телосложения, в особен­ности груди и слизистой оболочки рта и горла. Если результат неудовлетворителен, учитель такие упраж­нения настрого запрещает и постоянно их контроли­рует и сдерживает. Он никому не разрешает попыт­ки наивысшего подъема. Один Вивекананда получает этот исключительный дар после годов мольбы, нака­нуне смерти учителя, передавшего ему все свои воз­можности. И никто не высказывается более резко против бесконтрольного употребления экстаза, чем Вивекананда. Никто так резко не предостерегает мо­лодых учеников от приема этих средств, которые могут повлечь за собой умственное расстройство или даже моральное разложение. В общем, оба учителя не со­ветуют применять физиологические упражнения, очень длинные и рискованные; нельзя терять время на такую йогистскую акробатику. Жизнь коротка, к цели можно прийти более простым путем, естественными чувства­ми. Мы слышали, что заявлял Рамакришна: «Эти обряды не для нашего времени... Они не имеют другой цели, как сосредоточение духа, а этого легко достиг­нуть благочестивыми размышлениями».

Также и у христианских учителей чистая молитва и мистика — по словам Франциска Сальского — одно и то же.

И мужественный Вивекананда говорил юному бен­гальцу, изнуренному поисками духовного сосредото­чения:

— Дитя мое! Если вы верите мне, откройте преж­де всего дверь вашей комнаты и посмотрите вокруг себя, вместо того чтобы закрывать глаза... Если хотите покоя души, служите другим. Вот мое слово.

Или более энергично:

— Если хотите обрести бога, служите человеку.


_____________________________________
1 На самом деле он также существует на религиозном Западе, и в особенности в католичестве, как серьезная наука, построенная на богатом опыте веков целыми поко­лениями умов, одаренных подлинным гением психологиче­ского самоанализа. Но светская наука не сумела этим вос­пользоваться. Я отсылаю интересующихся к трудам Анри Бремона о Мистической победе: «Литературная история религиозного чувства во Франции» (и в особенности к тому VI этой истории, I часть, глава V, «Напряженная жизнь мистиков»).

Обыкновенно физиологическая сторона экстаза оставле­на в тени и на втором плане (хотя ясно заметен при неко­торых описаниях духа дыхательный ритм). Но зато интел­лектуальный анализ сильно превосходит в тонкости и слож­ности наблюдения Востока.

Замечательно, что наша великая французская мистика, находясь под влиянием интеллектуального характера нашей культуры, не желает предоставить надлежащее место в божественном союзе не только чувственности, но и чувству. Она их оставляет на пороге. Французская святая Тереза XVII века, Мария Воплощения, не перестает настаивать: «Без единого чувства», «выше всякого чувства»...

«...Все, что попадает в сферу чувственного, не прибли­жается к этому божественному действию, но мы должны выражаться согласно нашей грубой манере говорить, так как мы состоим из материи». «Боже, — восклицает Мар­гарита Романе, — отделите от меня кровь и тело раньше, чем я буду говорить с вами».

Совсем не то у индийского мистика. Как бы глубока ни была его способность к абстракции, его интеллектуализм внедрен более смело и более наивно в плоть. Все-таки мы увидим далее, в ходе нашего рассказа, какие предосторож­ности принимал Вивекананда против возможного возбуж­дения в экстазе.

2 В моем анализе Раджа-йоги, во второй части, мож­но найти указания Вивекананды о том, как подчинить себе беспорядочный дух, эту «сумасшедшую обезьяну». Эти указания вполне соответствуют новейшей европей­ской психотерапии (система Куэ, Бодуэна и др.) - Индия уже давно знала, что неосторожное напряжение воли для достижения цели может помешать ее достигнуть, вызы­вая реакцию подсознательного Начала. Нужно достигнуть подсознательного (приближаясь к нему подготовкой в молчании).

3 В беседе с Шиндлером, 1823 год.

В вышеизложенном я основывался на «Раджа-йоге» Вивекананды и на записях одного из его уроков, опубли­кованных в журнале «Prabuddha Bharata», май 1928 г.

4 Любопытно, что Рамакришна также различает пять различных восходящих движений:

1 — движение бегущих муравьев, 2 — прыгающих лягушек, 3 — развертывающе­гося змея, 4 — порхающих то наверху, то внизу птиц и 5 — бросающейся с дерева на дерево большими прыжками обезьяны.

Приложение II

«СЕМЬ ДОЛИН МЕДИТАЦИИ»
(1)


«...Я молился дни, недели, месяцы. Наконец дух мой взлетел над крутыми берегами этого мира в воды первой из Семи Долин. Неведомый свет, точно второе солнце, сверкал над всем, что предстало предо мною. Все предметы земли, на которых останавливался мой взор, были прекрасны. Куда я ни бросал свой взгляд, Красота и Духовность вылетали из самой материи, как тигр из своего логовища. Вид стольких чудес вызвал во мне жадные желания. „Овладей, овладей!" — кри­чали они мне. Мне страстно захотелось вкусить, ощу­тить все красоты, окружавшие меня. В этот миг дру­гой крик поднялся во мне: „Остерегайся! Остерегайся зловещих соблазнов этой долины!"

Я усилил медитацию, я горячо молился, чтобы освободиться от ловушек этой долины. Через несколь­ко месяцев чувственный мир не соблазнял меня боль­ше. Медленно выпала из моего сознания Первая До­лина, как остов добычи падает из когтей орла.

Я вошел во Вторую Долину. Там я не был больше захвачен материальной красотой всего того, что видел. Свет, обнимающий мир, был теперь более утонченным, нежным, успокаивающим. Я чувствовал себя здесь счаст­ливым. Смутные прекрасные очертания, прекрасные оттенки красок, прекрасные звуки тихо доносились до меня. Я задумал прервать медитацию и остаться здесь. Но тогда меня охватил соблазн создать Жизнь... Пол... В прекрасном свете этой Второй Долины он имеет види­мость блаженства и могущества. Но душа должна проти­востоять этому соблазну. Мое сознание постаралось от­разить штурм этой красоты... Вначале огонь озарения едва горел. Мало-помалу он стал давать больший блеск. Через несколько дней он превратился в снопы света. И это пожирающее пламя истребило Вторую Долину...

Так я достиг третьего этапа. В этой Третьей Долине чувство силы, которое я испытал во Второй, возросло в сто раз. Мне казалось, что я мог бы взять солнце в руки и раздавить его, превратив в горсть горящего пепла. Нужно сопротивляться этому соблазну: он — только испытание характера. Нет соблазна более низкого, чем это чувство могущества... Я раздул огонь своего разду­мья. Как пасть гадюки, наваждение держало меня в своей власти. Но душа моя устояла. Я поднимался все выше, все выше на крыльях раздумья. И змея открыла свою пасть и отделилась от моего тела.

Тогда, подобно слону, опрокидывающему преграду, я ринулся в Четвертую Долину — свет сердца божь­его... Казалось, моя душа — факел, зажженный от его огня; свет, струящийся от него, обнимал все сущее. Камни и звезды также увлеченно пели гимн бесконеч­ному. В этой Четвертой Долине я почувствовал себя более или менее защищенным от соблазна. Однако я решил не задерживаться здесь...

Затем последовал длинный период постов, молитв и размышлений...

Мне не пришлось долго ждать. Свет моего сердца расширился. Он отражался в широком кругу, как сноп солнечных лучей... И вот я достиг Долины Выраже­ния. Мои чувства и мысли, каждая частица моего существа, каждое его биение были озарены светом.

Из моего горла вырвались слова восторга и благосло­вения. Я не переставал восхвалять господа, и если кто-либо говорил об удовольствии и обладании, его слова ударяли меня, как розги. Это было до того сильно, что, когда один мой родственник пришел по­советоваться по семейным делам, я убежал и спрятался в кустах Панчавати. Друзья, старавшиеся удержать меня, казались мне колодцем, куда меня тянули за ноги. Я задыхался в глубине темной дыры. Я мог найти мир, только покинув их. Словом, в этой Долине нет терпимости и любви ко всем. Нужно пройти ее.

Я погрузился в еще более глубокие медитации. Я был в моих молитвах подобен тигру, готовому к прыжку. Внезапно я увидел перед собой какой-то образ. Я бросился вперед... одним прыжком я перелетел в Шестую Долину. Долину Турья. Там я был вблизи Лю­бимого. Я мог его видеть и слышать в соседней комнате. Только тонкая перегородка отделяла душу от Самого Себя... Наконец я знал, что вошел в Дом Единения...

Из Шестой Долины нетрудно перейти в Седьмую. Там ни одно слово не имеет ни значения, ни пустоты человеческой мысли. Только душа, объятая молчани­ем, может поднять покров, отделяющий Его от пол­ного слияния».


______________________________________
1 Мукерджи. Д. Г. The face of silence, с. 153 и после­дующие. Говорит Рамакришна. См. выше и на с.210 на­стоящей книги примечания, относящиеся к этому рассказу и к произведению Мукерджи. Рассказ этот передается большим художником с сильным темпераментом, но мне кажется маловероятным, что он исходит от Рамакришны; для тех, кто ознакомился с этой душой, ясно, что некоторые выра­женные в рассказе чувства не могли бы найти места. Я сомневаюсь, чтобы der Reine Thor когда-либо находился в Третьей Долине (даже одна мысль об этом оскорбительна), и если он наслаждался больше кого-либо красотою мира, золотящего своими лучами Вторую Долину, то ему, конеч­но, не встречалось там плотское искушение.

Приложение III

ШАРАДАДЕВИ И РАЗБОЙНИКИ
(1)


Чтобы встретиться со сроим супругом, Шарададеви часто должна была проходить пешком равнину между Камарпукуром и Дакшинешваром, наводнен­ную в то время многочисленными разбойниками, по­клонявшимися Кали...

Однажды она возвращалась в Дакшинешвар вмес­те с другими. Она очень устала. Когда ночь спусти­лась на землю, она не могла больше следовать за маленьким караваном, и ее оставили одну позади. Вскоре она потеряла своих спутников из виду и оста­лась одна темной ночью у входа в опасную равнину. В эту минуту она заметила смуглого человека, боль­шого и сильного, который приближался к ней с дуби­ной на плече; кто-то шел следом за ним. Она увидела, что не может спрятаться, и осталась неподвижной. Человек подошел и сказал грубым голосом:

— Что ты тут делаешь в такой поздний час? Она ответила:

— Отец, мои спутники покинули меня, и я заблу­дилась. Будьте так добры, отведите меня к ним. Ваш зять живет в храме Кали, в Дакшинешваре. Я иду к нему. Если вы меня проводите до этих мест, он встре­тит вас с большим почетом.

В это время приблизилась и та, что шла следом. Шарададеви узнала с облегчением, что это была жена говорившего с ней человека. Она взяла ее за руку и сказала:

— Мать, я ваша дочь Шарада, я потерялась здесь одна. Мои спутники оставили меня. К счастью, вы пришли — вы и отец. Иначе я не знаю, что бы со мной стало.

Это наивное обращение, эта абсолютная вера, эти милые слова тронули сердце мужчины и женщины. Они принадлежали к низшей касте, но они забыли обо всем и отнеслись к Шараде как к дочери. Она устала. Они уложили ее в одной лачуге ближайшей деревни. Женщина разостлала свои собственные одеж­ды, чтобы сделать ей постель. Муж принес ей варе­ного риса, который он взял в лачуге. Они охраняли ее, как родные, всю ночь и назавтра проводили в Таракешвар, где предложили ей отдохнуть.

Жена сказала мужу:

— Дочке моей вчера нечего было есть. Пойди на базар за овощами и рыбой. Нужно ее хорошенько накормить сегодня.

В то время, когда мужа не было, явились спутники Шарады. Они искали ее. Она познакомила их со своими родными-багди(2) и сказала:

— Я не знаю, что сталось бы со мной, если бы они не пришли и не приютили меня.

— Когда мы расставались, — рассказывала она, — эта единственная ночь сделала нас столь до­рогими друг другу, что я плакала от горя, прощаясь с ними. Я взяла с них обещание прийти ко мне в Дакшинешвар. Они немного проводили нас. Женщина нарвала зеленого гороха на краю дороги и, привязав его к поле моего сари, сказала:

— Мать Шарада, сегодня, вкушая вареный рис, отведайте и этого.

Они несколько раз приходили в Дакшинешвар и приносили разные подарки. «Он(3) вел себя с ними как зять и относился к ним с большой любовью и уваже­нием. Хотя названый отец мой дакойт(4) был таким добрым и простым, я подозреваю, что он неоднократ­но принимал участие в разбоях».

(The Modern Review, июнь 1927 г.)



______________________________________________
1 См. выше, резюме рассказа.

2 Низшая каста.

3 «Он», т. е. «мой муж»: правоверной индуске запре­щается произносить это слово.

4 Так называются эти разбойники.
 
Форум » ЧИТАЛЬНЫЙ ЗАЛ » ЗАРУБЕЖНАЯ ПУБЛИЦИСТИКА » ЖИЗНЬ РАМАКРИШНЫ (Ромен РОЛЛАН)
  • Страница 2 из 3
  • «
  • 1
  • 2
  • 3
  • »
Поиск:

AGNI-YOGA TOPSITES