Пятница, 03.04.2020, 07:47

Приветствую Вас Гость | RSS | Главная | Форум | Регистрация | Вход

                                                                                                            

                                                                                                            

[ Новые сообщения · Участники · Правила · Поиск · RSS ]
  • Страница 4 из 5
  • «
  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • 5
  • »
Форум » ЧИТАЛЬНЫЙ ЗАЛ » ЗАРУБЕЖНАЯ ПУБЛИЦИСТИКА » ОТКРЫТИЕ ИНДИИ (Философские и эстетические воззрения в Индии ХХ века)
ОТКРЫТИЕ ИНДИИ
МилаДата: Четверг, 19.12.2019, 19:29 | Сообщение # 31
Группа: Админ Общины
Сообщений: 10267
Статус: Offline
Махавира и Будда. Касты


Такая примерно обстановка существовала в Северной Индии начиная с эпической эпохи и до раннебуддийского периода. Она подвергалась непрерывным изменениям в области политики и экономики; в стране происходил процесс синтеза, слияния, а также процесс разделения труда. В области идеологии наблюдались непрерывное развитие и борьба мнений. За эпохой ранних Упанишад последовал рост философской мысли и активизация разнообразной практической деятельности; сами Упанишады были реакцией на власть жрецов и ритуализм. Умы людей восставали против многого из того, что им приходилось видеть; этот бунт породил ранние Упанишады, а несколько позже и сильное материалистическое течение, а также джайнизм и буддизм; возникла попытка синтезировать различные формы верований в "Бхагавадгите". Все это, в свою очередь, вызвало к жизни шесть систем индийской философии. Тем не менее в основе борьбы идей и бунта разума была полнокровная и развивающаяся жизнь нации.

Как джайнизм, так и буддизм представляли собой отход от ведической религии и ее ответвлений, хотя, в известном смысле, они выросли из нее. Они отрицают авторитет Вед и, что самое важное, отрицают первопричину или обходят молчанием этот вопрос. Они проповедуют ненасилие и создают ордена монахов, связанных обетом безбрачия. В их взглядах отмечается определенный реализм и рационализм, хотя, конечно, это мало способствует познанию незримого мира. Один из основных догматов джайнизма заключается в том, что истина относительна. Это строго этическая и нетрансцендентная система, делающая особый упор на аскетическом аспекте жизни и мышления.

Основоположник джайнизма Махавира и Будда были современниками, и оба принадлежали к военному классу кшатриев. Будда умер в возрасте восьмидесяти лет в 544 году до н. э., и с этой даты начинается буддийская эра. (Эта дата взята из легенд. Историки называют более позднюю - около 487 года до н. э., но в настоящее время они склонны принять рожденную легендами дату, как более правильную.) В силу странного совпадения я пишу эти строки в день буддийского 2488 нового года - день полнолуния месяца вайшакха, так называемого вайшакхи пурнима. В буддийской литературе говорится, что Будда родился в полнолуние месяца вайшакха (май - июнь) и что его просветление и смерть приходятся на этот же день года.

У Будды хватило мужества выступить против ортодоксальной религии, суеверий, обрядности и жреческого ритуала, а также против всех привилегированных групп, цеплявшихся за них. Он осуждал метафизику и теологию, чудотворчество, откровения и сношения со сверхъестественными силами. Будда взывал к логике, разуму и опыту; на первый план он выдвигал этику; его метод был методом психологического анализа - психологии без души. В затхлой атмосфере метафизических рассуждений его учение было подобно струе свежего горного воздуха.

Будда не нападал прямо на касты, но у себя в ордене не признавал их, и нет никакого сомнения, что его учение и деятельность ослабили кастовую систему. Вероятно, в его время и в течение еще нескольких последующих столетий каста была неустойчивой. Ясно, что общество, расколотое на касты, не могло бы вести торговлю с иностранными государствами, не отважилось бы на создание торговых колоний за пределами страны. Однако торговля между Индией и соседними странами развивалась еще в течение полутора тысяч лет или даже больше после Будды, а индийские торговые колонии процветали. С северо-запада в Индию продолжали вторгаться иноземцы, но они всякий раз ассимилировались.

Интересно отметить, что этот процесс ассимиляции происходил как на низших, так и на высших ступенях кастовой лестницы. У подножья лестницы образовывались новые касты, а победители-пришельцы вскоре превращались в правящий класс кшатриев. Монеты периода кануна и начала христианской веры свидетельствуют о быстрых изменениях, происшедших в течение двух-трех поколений. Первый правитель носит иностранное имя. Его сын или внук получает уже санскритское имя и коронуется в соответствии с традиционными обычаями, установленными для кшатриев.

Многие кланы раджпутов-кшатриев возникли еще во времена набегов саков или скифов, которые начались около II века до н. э., или же в более поздний период вторжения белых гуннов. Пришельцы принимали веру и обычаи страны, а затем пытались доказать свое происхождение от знаменитых эпических героев. Таким образом, принадлежность к группе кшатриев зависела скорее от положения и рода занятий, чем от происхождения, и это облегчало иноземцам присоединение к ней.

Весьма любопытно и показательно, что на протяжении длительного отрезка индийской истории великие умы нации не раз предостерегали против жречества и строгой кастовой системы, против них возникали мощные движения; тем не менее медленно и незаметно, с неотвратимостью рока касты росли, охватывая все вокруг и зажимая в своих губительных тисках все области индийской жизни. Мятежники, восстававшие против каст, имели много сторонников, однако со временем их последователи сами превращались в касту. Джайнизм, выступивший против породившей его религии и во многом весьма отличный от нее, мирился с кастовой системой и приспособился к ней. Благодаря этому он продолжает существовать в Индии почти как ответвление индуизма. Буддизм, не приспособившийся к системе каст и отличавшийся большей независимостью в своих идеях и воззрениях, в конце концов исчез, хотя и сейчас оказывает глубокое влияние на Индию и индуизм. Христианство, появившееся в Индии 1800 лет назад, закрепилось там и постепенно создало собственные касты. Кастовая система повлияла отчасти и на социальную структуру мусульман в Индии, несмотря на их энергичное осуждение всяких подобных перегородок внутри общины.

В нашу эпоху буржуазия становится во главе многочисленных движений за уничтожение тирании каст и добивается кое-каких успехов, которые, однако, не затронули существенно положения масс. Она обычно пользовалась методом лобовой атаки. Затем появился Ганди, который взялся за решение этой проблемы обходным путем в соответствии с методами, принятыми в Индии с незапамятных времен; при этом взоры его были обращены к массам. Он был достаточно прямолинеен, решителен и настойчив, но не оспаривал основополагающей теории, на которой зиждилось существование четырех главных каст. Он нападал на то, что было вокруг нее, хорошо зная, что тем самым подрывает всю кастовую систему в целом*. Он уже расшатал ее фундамент, что оказало глубокое влияние на массы. В их представлении вся конструкция либо продолжает существовать, либо полностью разрушается. Однако сейчас действует еще более мощная сила, чем Ганди,- условия современной жизни, и, по-видимому, эта древняя и живучая реликвия прошлого должна в конце концов отмереть.

* (Высказывания Ганди о кастах постепенно становились все категоричнее и решительнее, он неоднократно давал понять, что касты вообще и в частности в том виде, в каком они существуют, следует уничтожить. Говоря о конструктивной программе, которую он предложил народу, он заявляет:

"Целью ее, несомненно, является политическая, социальная и экономическая независимость. Это моральная, ненасильственная революция во всех областях жизни большой нации, которая должна привести к исчезновению каст, проблемы неприкасаемых и прочих подобных предрассудков, разногласия между индусами и мусульманами уйдут в прошлое, а вражда к англичанам и европейцам будет полностью забыта..." И опять, совсем недавно: "Кастовая система в том виде, как мы ее знаем, представляет собой анахронизм. Она должна исчезнуть, чтобы индуизм и Индия могли жить и расти изо дня в день".)

Но пока мы ведем борьбу с кастами в Индии (которые при своем зарождении основывались на цвете кожи), на Западе возникли новые могущественные касты, проповедующие теории расовой исключительности, порой подкрепленные политическими и экономическими соображениями и даже заимствовавшие язык демократии.

Еще до появления Будды и за семьсот лет до Христа великий мудрец и законодатель Яджнявалкья, по преданию, сказал: "Добродетель определяется не набожностью и тем более не цветом кожи. Добродетель нужно проявлять на деле. Поэтому пусть никто не поступает с другими так, как он не хочет, чтобы поступили с ним".
 
МилаДата: Пятница, 27.12.2019, 22:48 | Сообщение # 32
Группа: Админ Общины
Сообщений: 10267
Статус: Offline
Чандрагупта и Чанакья. Образование Империи Маурья


Буддизм распространялся в Индии постепенно. Хотя поначалу он возник как движение протеста кшатриев и отражал конфликт между правящим классом и жрецами, его этическая и демократическая стороны и особенно его борьба против жречества и ритуализма привлекали народ. Буддизм развивался как народное реформатское движение, находя сторонников даже среди мыслителей-брахманов. Но, как правило, брахманы выступали против него и называли буддистов еретиками и мятежниками, восставшими против ортодоксальной религии. Более важным, чем внешние успехи, было взаимное влияние буддизма и старой религии и постоянный подрыв положения брахманов. Через два с половиной столетия правитель Ашока принял буддизм и посвятил все силы распространению его мирными миссионерскими средствами в Индии и других странах.

За эти два века в Индии произошло много изменений. Разного рода длительные процессы способствовали слиянию народностей и объединению мелких государств, небольших монархий и республик; действовала давно существовавшая тенденция к созданию единого централизованного государства. Результатом всего этого явилось образование могучей и высокоразвитой державы, окончательным толчком к чему послужило вторжение Александра в Северо-Западную Индию. На исторической арене появились две выдающиеся личности, которые сумели воспользоваться изменившимися условиями и подчинили их себе. Это были Чандрагупта Маурья и его друг, министр и советник брахман Чанакья. Совместными усилиями они добились больших успехов. В свое время изгнанные из могущественного царства Магадха, которым правила династия Нанда и центр которого находился в Паталипутре (современная Патна), они направились на северо-запад, в Таксилу, и установили связи с греками, оставленными там Александром. Чандрагупта встречался с самим Александром. Он слышал о его завоеваниях и славе и горел желанием превзойти его. Чандрагупта и Чанакья наблюдали за событиями и готовились к решительным действиям. Они вынашивали грандиозные честолюбивые планы и выжидали возможности претворить их в жизнь.

Вскоре пришло известие о смерти Александра в Вавилоне в 323 году до н. э., и тотчас Чандрагупта и Чанакья пустили в ход старый и вечно новый призыв к национальным чувствам народа и подняли индийцев против иноземных захватчиков. Греческий гарнизон был изгнан, Таксила взята. Обращение к национальным чувствам помогло Чандрагупте приобрести себе союзников, и он прошел с ними через Северную Индию к Паталипутре. Через два года после смерти Александра Чандрагупта уже владел этим городом и царством; так возникла держава Маурья.

Военачальник Александра Селевк, унаследовавший после смерти императора территорию от Малой Азии до Индии, попытался восстановить свою власть в Северо-Западной Индии и переправился с армией через Инд. Однако он потерпел там поражение и был вынужден уступить Чандрагупте часть Афганистана до Кабула и Герата. Сам Чандрагупта женился на дочери Селевка. Империя Чандрагупты охватывала за исключением южной части всю Индию от Аравийского моря до Бенгальского залива и простиралась на севере до Кабула. Впервые за всю историю Индии в ней возникло огромное централизованное государство. Столицей этой великой империи была Паталипутра.

Что представляло собой новое государство? К счастью, мы располагаем его подробными описаниями, оставленными нам как индийцами, так и греками. Существуют записки Мегасфена, посла Селевка, но гораздо более ценным документом является трактат Каутильи "Артхашастра" ("Наука о государственном устройстве"), о котором уже упоминалось выше. Каутилья - второе имя Чанакьи; таким образом, мы располагаем книгой, написанной не только большим ученым, но и человеком, который сыграл решающую роль в создании, развитии и сохранении империи. Чанакью называли индийским Макиавелли, и это сравнение в определенной степени оправдано. Однако он был во всех отношениях значительно более крупной фигурой, превосходя Макиавелли как умом, так и деяниями. Он не был просто приверженцем царя, смиренным советником всемогущего повелителя. Его образ предстает перед нами в старинной индийской пьесе "Мудра-Ракшаса", посвященной этому периоду. Бесстрашный и хитрый, гордый и мстительный, никогда не прощавший обид и во всем преследовавший свои цели, не гнушавшийся никакими средствами, чтобы обмануть и победить врага, он держал в своих руках бразды государственного правления и смотрел на правителя скорее как на любимого ученика, чем на повелителя. Нетребовательный и воздержанный в повседневной жизни, равнодушный к блеску и пышности своего высокого положения, он, выполнив свой обет и достигнув цели, хотел удалиться от дел, чтобы, подобно брахману, вести созерцательный образ жизни.

Ни перед чем не остановился бы Чанакья ради достижения своей цели; он не отличался щепетильностью, но в то же время обладал достаточной мудростью, чтобы понимать, что негодными средствами можно загубить все дело. Задолго до Клаузевица* он, по сообщениям некоторых источников, сказал, что война есть лишь продолжение политики государства другими средствами. Но, добавлял он, война должна всегда служить более широким целям политики, а не быть самоцелью. Задача государственного деятеля - укрепить положение государства в результате войны, а не просто нанести поражение врагу и уничтожить его. Если война влечет за собой гибель обеих сторон, это означает банкротство государственной политики. Войну следует вести с помощью оружия, но гораздо более важной, чем сила оружия, является высшая стратегия, которая подрывает дух врага, разлагает его силы и приводит их к крушению или же неизбежно обрекает на поражение еще до того, как совершено вооруженное нападение. Каким бы беззастенчивым и непреклонным ни был Чанакья в достижении своей цели, он никогда не забывал, что лучше привлечь на свою сторону умного и благородного врага, чем сокрушить его. Свою последнюю победу он одержал тем, что, предварительно посеяв раздоры в рядах врага и обеспечив себе победу, побудил Чандрагупту, как гласит история, проявить великодушие по отношению к своему сопернику. Говорят, что Чанакья сам вручил эмблему своего высокого поста министру этого соперника, ибо на него произвели глубокое впечатление ум и преданность министра своему бывшему повелителю. Таким образом, это драматическое повествование заканчивается не горечью поражения и унижения, а примирением и закладкой прочного и устойчивого фундамента государства, которое не только победило, но и привлекло на свою сторону главного врага.

* (Клаузевиц, Карл (1780-1831) - немецкий военный теоретик и историк.)

Держава Маурья поддерживала дипломатические отношения с греческим миром - как с Селевком и его преемниками, так и с Птолемеем Филадельфом. Эти отношения строились на простой основе взаимных торговых интересов. Страбон рассказывает нам, что река Окс* в Средней Азии служила звеном важной цепи, по которой индийские товары доставлялись через Каспийское и Черное моря в Европу. В III веке до н. э. это был оживленный торговый путь. В то время Средняя Азия была богата и плодородна. Спустя тысячу с лишним лет земли там начали высыхать. В "Артхашастре" упоминается, что "в царской конюшне стояли арабские скакуны".

* (Окс - древнее название Амударьи. Греки познакомились с рекой Окс во время похода Александра Македонского в Бактрию и Согдиану в 329-328 гг. до н. э.)
 
МилаДата: Воскресенье, 05.01.2020, 22:58 | Сообщение # 33
Группа: Админ Общины
Сообщений: 10267
Статус: Offline
Организация государства


Что представляло собой новое государство, возникшее в 321 году до н. э. и охватывавшее большую часть Индии вплоть до Кабула на севере? Как и большинство империй прошлого и настоящего, это была автократия, где вся полнота власти принадлежала верховному правителю. Города и сельские общины пользовались значительной автономией, всеми делами в них вершили выборные старшины. Местные власти весьма дорожили независимостью и едва ли какой-либо царь или верховный правитель посягал на нее. Тем не менее влияние и многосторонняя деятельность центрального правительства проникали во все уголки, и в некоторых отношениях государство Маурья напоминало современные авторитарные государства. В ту чисто земледельческую эпоху не могло быть того контроля государства над личностью, который мы наблюдаем в настоящее время. И все же, несмотря на определенные ограничения, делалась попытка контролировать и регулировать частную жизнь. Империя Маурья отнюдь не была только полицейским государством, заинтересованным в сохранении внешнего и внутреннего мира и взимании налогов.

Существовал разветвленный и сложившийся бюрократический аппарат, и неоднократно встречаются упоминания о шпионаже. Сельское хозяйство во многих отношениях регулировалось. Так, получили распространение различные нормы ссудного процента. Контролю и периодической инспекции подлежало производство продуктов питания, рынки, ремесленное производство, бойни, скотоводство, водоснабжение, зрелища, публичные дома и питейные заведения. Были установлены стандартные единицы мер и весов. Спекулировать продуктами питания и производить заменители строго воспрещалось. Торговля, а иногда и совершение религиозных обрядов облагались налогами. За нарушение установленных правил или какой-нибудь другой проступок конфисковывали храмовые сборы. Конфискации подлежало также имущество богатых людей, виновных в каких-либо злоупотреблениях или в попытке нажиться на национальном бедствии. Проводились санитарные мероприятия, и существовали больницы, а в главных центрах имелись врачи. Государство оказывало помощь вдовам, сиротам, больным и инвалидам. Особой заботой государства было оказание помощи во время голода, и поэтому половину запасов на всех государственных складах придерживали на случай недорода и голода.

Все эти правила и установления, вероятно, в гораздо большей степени относились к городам, чем к деревням. Вполне вероятно также, что практика значительно отставала от теории. Тем не менее интересна сама теория. Сельские общины были практически автономными.

"Артхашастра" Чанакьи охватывает большой круг вопросов и затрагивает почти все стороны теории и практики управления государством. Там рассматриваются обязанности правителя, его министров и советников, функции государственного совета, правительственных ведомств, проблемы дипломатии, войны и мира. Подробно описана огромная армия Чандрагупты, состоявшая из пехоты, кавалерии, колесниц и слонов*. В то же время Чанакья высказывает мнение, что одна численность армии мало чего стоит; без дисциплины и умелого руководства большие размеры армии - лишь обуза. Разбираются также вопросы обороны и строительства укреплений.

* (Игра в шахматы, зародившаяся первоначально в Индии, развилась, вероятно, из этого деления армии на четыре части. Она называлась чатуранга, четырехчленная, откуда произошло слово шатранг. Аль-Бируни** рассказывает, что в Индии в эту игру играли четыре игрока.)

** (Аль-Бируни (973-1050) - среднеазиатский ученый-энциклопедист, автор труда об Индии.)

В числе других тем в этой книге говорится о торговле, торговых сношениях, законе и суде, городском управлении, правилах общественного порядка, браке и разводе, правах женщин, налогообложении и государственных доходах, сельском хозяйстве, работе рудников и предприятий, ремесленниках, рынках, садоводстве, ремесленных изделиях, орошении и водных путях, судах и навигации, гильдиях, переписях, рыбном промысле, бойнях, паспортах и тюрьмах. Признавалось право вдов вновь вступить в брак; при известных обстоятельствах допускался также развод.

В книге встречается упоминание о чинапатта - шелковых тканях китайского производства - и проводится различие между этими шелками и шелками, которые выделывались в Индии. Вероятно, индийский шелк был более грубым. Ввоз китайского шелка свидетельствует о том, что уже в IV веке до н. э. поддерживались торговые отношения с Китаем.

Во время коронации правитель должен был дать клятву служить народу. "Пусть я лишусь неба, жизни и потомства, если буду угнетать вас". "В счастье подданных заключено и счастье правителя; радея об их благе, он будет считать хорошим не то, что нравится ему, а то, что нравится его подданным". "Если правитель деятелен, его подданные тоже будут деятельны". Общественные дела не должны были зависеть от того, желает ими заняться правитель или нет, он всегда должен был найти для них время. Если же правитель вел себя неподобающе, народ имел право свергнуть его и поставить на его место другого.

Существовали ведомство орошения, надзиравшее за множеством каналов, и ведомство судоходства, в ведении которого находились гавани, паромы, мосты и многочисленные лодки и суда, сновавшие вверх и вниз по рекам и отправлявшиеся морем до Бирмы и дальше. В качестве придатка к армии существовал также, очевидно, какой-то военный флот.

В империи процветала торговля; отдаленные части страны связывали тракты, на которых было много постоялых дворов для путешественников. Главный тракт назывался царским путем и вел через всю страну от столицы к северо-западной границе. Особо упоминаются иноземные купцы, которые обеспечивались всем необходимым и, видимо, пользовались своего рода экстерриториальностью. Сообщают, что древние египтяне заворачивали мумии в индийский муслин и красили ткани краской индиго, который доставлялся из Индии. При раскопках обнаружен также какой-то вид стекла. Греческий посол Мегасфен рассказывает, что индийцы любили украшения, и даже упоминает, что они носили обувь, чтобы казаться выше ростом.

Империя Маурья богатела, жизнь государства становилась все сложней, разносторонней и организованней. "Число гостиниц, постоялых дворов, харчевен, караван-сараев и игорных домов было, очевидно, очень велико. Секты и ремесленные объединения имели свои помещения для собраний; ремесленники устраивали там общественные обеды. Увеселения давали средства к существованию множеству танцоров, певцов и актеров, которые заходили даже в деревни, и автор "Артхашастры" неодобрительно относится к существованию деревенских общественных помещений, так как они используются для представлений, что отвлекает крестьян от семейных дел и полевых работ. В то же время были введены штрафы за отказ участвовать в организации общественных увеселений. Правитель поощрял строительство амфитеатров для драматических представлений, борьбы и других состязаний людей и животных, а также показа изображений различных диковин и редкостей... Во время празднеств улицы часто освещались*". Устраивались также царские шествия и охоты.

* (Thomas F. Cambridge History of India, vol. 1, p. 480.)

В этой обширной империи было много густонаселенных городов, но главным из них считалась ее столица Паталипутра (современная Патна), великолепный город, раскинувшийся на берегах Ганга в месте слияния его с рекой Сон. Вот как описывает Паталипутру Мегасфен: "При слиянии этой реки (Ганга) с другой расположен Палиботра, город длиной в 80 стадий (9,2 мили) и шириной в 15 стадий (1,7 мили). По форме он напоминает параллелограмм и обнесен деревянной стеной с отверстиями для пуска стрел. Перед стеной имеется ров для обороны и для приема сточных вод города. Этот ров, опоясывающий весь город, достигает 600 футов в ширину и 30 локтей в глубину, а стена увенчана 570 башнями и имеет 64 ворот".

Из дерева была построена не только крепостная стена, но и большинство домов. Очевидно, это была мера предосторожности против землетрясений, так как район Патны особенно им подвержен. Сильное землетрясение в Бихаре в 1934 году служит ярким доказательством этого факта. Поскольку дома строились из дерева, принимались тщательные меры предосторожности против пожаров. Каждый домохозяин обязан был держать в доме лестницы, крюки и сосуды с водой.

Паталипутра управлялась городским советов, избиравшимся народом. Совет состоял из тридцати человек, входивших в шесть комитетов по пяти членов в каждом. Эти комитеты занимались вопросами промышленности и ремесел, смертей и рождений, производства товаров, размещения путешественников и паломников и т. п. Городской совет в целом ведал финансами, санитарией, водоснабжением, общественными зданиями и садами.
 
МилаДата: Пятница, 10.01.2020, 23:39 | Сообщение # 34
Группа: Админ Общины
Сообщений: 10267
Статус: Offline
Учение Будды


Ферментом, вызывавшим все эти политические и экономические сдвиги, менявшие лицо Индии, был буддизм с его влиянием на старые вероисповедания и борьбой против привилегированных групп в религии. Гораздо больше, нежели дискуссии и споры, которыми всегда столь увлекалась Индия, подействовала на народ излучающая свет титаническая личность Будды, память о котором жила в душе народа. Его идеи, старые и в то же время совсем новые и оригинальные для тех, кто увяз в метафизической схоластике, завладели воображением просвещенных людей и глубоко проникли в душу народа. "Идите во все страны, сказал Будда своим ученикам, и проповедуйте это учение. Скажите им, что бедные и униженные, богатые и знатные - все равны, что все касты объединяются в этой религии, как реки в море". Учение его было пронизано всеобъемлющей добротой и любовью ко всем. Ибо "никогда в этом мире ненависть не побеждается ненавистью, ее побеждает любовь", и далее: "пусть человек одолеет гнев благодушием, а зло добром".

Это был идеал праведности и самодисциплины. "Можно победить тысячу людей в бою, но величайшим победителем будет тот, кто одержит победу над самим собой". "Не рождение, а лишь поведение делает человека либо членом низшей касты, либо брахманом". Даже грешника не нужно осуждать, ибо "кто по доброй воле обратится с жестокими речами к согрешившим, тот просыплет соль на рану их вины". Сама победа над другим ведет к дурным последствиям: "Победа рождает ненависть, ибо побежденный несчастен".

Все это он проповедует не от имени какой-либо религии, не ссылаясь на бога или иной мир. Он опирается на разум, логику и опыт и призывает людей искать истину в собственном сознании. Ему приписывают слова: "Пусть никто не приемлет мой закон из благоговения, а сперва испытает его подобно тому, как золото испытывается огнем". Причина всех бед- незнание истины. Существует ли бог или абсолют или нет - этого он не говорит. Он не утверждает и не отрицает его существования. Там, где знание невозможно, следует воздержаться от суждения. Предание гласит, что как-то в ответ на вопрос Будда сказал: "Если под абсолютом мыслится нечто не связанное ни с чем известным нам, тогда его существование нельзя установить никакими рассуждениями. Как можем мы знать, что нечто, не связанное ни с чем другим, вообще существует? Вся известная нам вселенная представляет собою систему связей. Мы не знаем ничего, что не связано или может быть не связанным с чем-либо другим". Поэтому человеку надлежит ограничиться тем, что он в состоянии постичь и о чем может иметь определенное знание.

Будда не дает ясного ответа и на вопрос о существовании души. Он не отрицает и не утверждает ее существования. Он отказывается обсуждать этот вопрос, что весьма знаменательно, ибо в его время ум индийца весьма сильно занимали проблемы индивидуальной и абсолютной души, монизма и монотеизма и другие метафизические гипотезы. Но разум Будды был против всех форм метафизики. Он верил в вечность закона природы, во всеобщую причинность, в то, что каждое последующее состояние определяется ранее существовавшими условиями, и в то, что добродетель и счастье, так же как порок и страдание, органически связаны между собой.

Мы применяем в нашем мире, где властвует опыт, различные термины и описания и говорим "это есть" или "этого нет". Однако и то и другое может оказаться неправильным, когда мы заглядываем в глубь вещей, и наш язык, возможно, не в силах описать то, что происходит в действительности. Истина, возможно, лежит где-то между этим "есть" и "нет" или же за их пределами. Река течет неустанно и кажется неизменной, и тем не менее воды постоянно меняются. Так же и огонь. Пламя горит и даже сохраняет очертания и форму, и все же оно никогда не бывает одним и тем же и меняется каждое мгновение. Так и все в мире непрерывно меняется, и жизнь во всех ее формах есть поток становления. Реальность не есть нечто постоянное и неизменное, а скорее своего рода лучистая энергия, продукт сил и движений, смена следствий. Идея времени - это всего лишь "условное понятие, в целях удобства выделенное из того или иного явления". Мы не можем сказать, что одна вещь является причиной чего-то другого, ибо нет внутренней основы постоянного бытия, которая бы менялась. Сущностью вещи является имманентный закон связи с другими так называемыми вещами. Наши тела и души меняются каждое мгновение; они перестают существовать, и на их месте появляется и вновь исчезает нечто другое, похожее на них и все же отличное от них. В известном смысле мы непрерывно умираем и возрождаемся вновь, и это создает видимость непрерывности индивидуальности. Это есть "непрерывность вечно меняющейся индивидуальности". Все представляет собой течение, движение, изменение.

Нашему разуму, привыкшему к установившимся методам мышления и объяснения физических явлений, трудно воспринять все это. Тем не менее удивительно, насколько близко философия Будды подводит нас к некоторым понятиям современной физики и современной философии.

Метод Будды был методом психологического анализа, и опять-таки поразительно, насколько глубоким было его проникновение в эту новейшую из современных наук. Жизнь человека рассматривалась и изучалась без какой-либо ссылки на неизменное "я", ибо, даже если такое "я" существует, оно недоступно нашему пониманию. Разум рассматривался как часть тела, как совокупность духовных сил. Тем самым личность становится совокупностью духовных состояний, "я" есть всего лишь поток идей. "Все, чем мы являемся, есть результат наших мыслей".

Особенное внимание уделяется горестям и страданиям, сопутствующим жизни, и "четырем благородным истинам", в которых, как провозгласил Будда, говорится об этом страдании, его причине, возможности прекратить страдание и о способе достичь это. По преданию, Будда обратился к своим ученикам со следующими словами: "И пока в течение долгих веков вы испытывали это (печаль), пока вы блуждали и совершали это странствие (по жизни), и печалились, и плакали, ибо такова была ваша участь, которую вы ненавидели, а то, что вы любили, не было вашей участью,- из ваших глаз текло и было пролито вами больше слез, чем содержится воды в четырех больших океанах".

С прекращением состояния страдания достигается нирвана. О том, что такое нирвана, мнения расходятся, ибо наш слабый язык не в силах описать трансцендентное состояние понятиями нашего ограниченного разума. Одни говорят, что это просто угасание или затухание. Однако нам известно, что Будда отрицал подобное утверждение и указывал, что это вид интенсивной деятельности. Это - угасание ложного желания, а не просто уничтожение, но описать его можно лишь в негативных понятиях.

Путь Будды был средним путем, лежавшим между двумя крайностями - потворством своим желаниям и умерщвлением плоти. Исходя из собственного опыта умерщвления плоти, он говорил, что человек, потерявший силы, не может идти правильным путем. Этот средний путь был арийским путем, состоявшим из восьми стадий: правильные убеждения, правильный образ жизни, правильные усилия, правильный образ мыслей и правильное наслаждение. Все это дается самовоспитанием, а не милостью свыше. И если человеку удастся воспитать себя в этом духе и одержать над собой победу, его никто не победит. "Даже бог не может превратить в поражение победу человека, который переборол самого себя".

Будда проповедовал своим ученикам то, что, по его мнению, они способны были понять и претворить в жизнь. Его учение не претендовало на полное объяснение всего неизвестного, на полное раскрытие всего сущего. Говорят, что однажды он взял в руку горсть сухих листьев и спросил своего любимого ученика Ананду, есть ли еще листья кроме тех, что у него в руке. Ананда ответил: "Осенние листья падают повсюду, и их не счесть". И тогда сказал Будда: "Вот так и я дал вам лишь горсть истин, но кроме них есть бесчисленное множество других истин, и их тоже не счесть".
 
МилаДата: Четверг, 16.01.2020, 20:10 | Сообщение # 35
Группа: Админ Общины
Сообщений: 10267
Статус: Offline

История Будды


История Будды увлекала меня даже в раннем детстве. Сердцем моим владел юный Сиддхартха, который после долгой внутренней борьбы, мук и страданий превратился в Будду. Одной из моих любимых книг была "Light of Asia" Эдвина Арнолда*. Впоследствии, когда мне приходилось часто разъезжать по своей провинции, я любил посещать те многочисленные места, которые предание связывает с Буддой. Иногда я даже делал для этого крюк. Большинство этих мест находится в моей родной провинции или недалеко от нее. Здесь (на границе Непала) родился Будда, здесь он странствовал, здесь (в Гае, в Бихаре) он сидел под деревом Бодхи и достиг просветления, здесь он прочел свою первую проповедь, и здесь он умер.

* (Арнолд, Эдвин (1831-1904) - английский поэт, переводчик и публицист. На протяжении ряда лет был директором санскритского колледжа в Пуне. В поэме "Свет Азии" описывает жизнь Будды и излагает его учение. Перевел с санскрита на английский язык "Бхагавадгиту".)

Бывая в странах, где буддизм все еще распространен и является господствующей верой, я посещал храмы и монастыри, встречался с монахами и мирянами и старался понять, что дал буддизм этим людям. Как он повлиял на них, какой след оставил в их душах и на их лицах, как они относятся к современной жизни? Многое мне не нравилось. На рациональное этическое учение было нагромождено обильное многословие, оно обросло обрядностью и каноническими установлениями, и, вопреки Будде, в нем слишком много оказалось метафизики и даже магии. Не смотря на предостережение Будды, его обожествили; колоссальные изваяния в храмах и других местах смотрели на меня, и я задавал себе вопрос: что бы он сам подумал по этому поводу? Многие монахи были невежественными людьми, полными тщеславия, жаждавшими почтения если не к самим себе, то к своему облачению. В каждой стране религия приобрела национальные черты и приспособилась к специфическим обычаям и образу жизни народа. Все это было довольно естественным и, пожалуй, неизбежным явлением.

Но я видел много и такого, что мне понравилось. В некоторых монастырях и монастырских школах царила умиротворяющая атмосфера постижения истин и созерцания. Лица многих монахов отражали покой и безмятежность, достоинство, мягкость, отрешенность и свободу от мирских забот. Отвечало ли это все современной жизни или было лишь бегством от нее? Нельзя ли было привнести все это в непрерывную борьбу жизни и несколько умерить одолевающие нас приземленность, стремление к наживе и жестокость?

Пессимизм буддизма, так же как и тенденция уйти от жизни и ее проблем, не отвечал моим взглядам на жизнь. Где-то в глубине души я был язычником, по-язычески влюбленным в жизнь и природу, во всей их полноте, и не испытывал особого отвращения к неизбежным жизненным конфликтам. Все, что я пережил, все, что видел вокруг, каким бы печальным и мучительным это ни было, не подавило во мне этого инстинкта.

Проповедовал ли буддизм пассивность и пессимизм? Истолкователи буддизма могут сказать, что это так: многие из его последователей, возможно, восприняли его в таком духе. Я не компетентен судить о всех тонкостях этого учения и его последующем сложном и метафизическом развитии. Но когда я думаю о Будде, у меня не появляется такого чувства, и я не могу представить себе, чтобы религия, основанная главным образом на пассивности и пессимизме, могла иметь такое влияние на множество людей и в том числе на людей высоко одаренных.

Образ Будды, с любовью воспроизведенный тысячами рук в камне, мраморе и бронзе, словно символизирует сам дух индийского мышления или, но меньшей мере, один его жизненно важный аспект. Сидящий на цветке лотоса, спокойный и безмятежный, выше страстей и желаний, выше -бурь и борьбы этого мира, он кажется далеким и недосягаемым. Но стоит приглядеться, и мы увидим, что за этими спокойными неподвижными чертами скрываются страсти и эмоции, необыкновенные, более сильные, чем те, что выпали на нашу долю. Глаза его закрыты, но они как бы излучают силу духа, и весь облик наполнен жизненной энергией. Идут века, а Будда все же не кажется столь уж далеким; мы слышим его голос, призывающий нас не бояться борьбы, а со спокойным взором принять ее и видеть в жизни все большие возможности роста и движения вперед.

В наши дни личность не утратила своего значения, и человек, оставивший, подобно Будде, такой след на образе мышления человечества (ибо даже сейчас мысли о нем вызывают живое волнение), должен был быть замечательной личностью, представлявшей собой, по словам Барта, "законченный образец спокойствия и кроткого величия, безграничной нежности ко всему, что дышит, и жалости ко всему, что страждет, образец совершенной нравственной свободы и освобождения от всякого предрассудка". А страна и народ, способные дать столь изумительный тип человека, должны обладать большим запасом мудрости и внутренней силы.
 
МилаДата: Четверг, 16.01.2020, 20:11 | Сообщение # 36
Группа: Админ Общины
Сообщений: 10267
Статус: Offline
Ашока


Отношения между Индией и западным миром, установленные Чандрагуптой Маурья, поддерживались и в царствование его сына Биндусары. Ко двору в Паталипутре прибывали послы от Птолемея из Египта и от Антиоха, сына и преемника Селевка Никатора, из Западной Азии. Внук Чандрагупты Ашока расширил эти связи, и в его время Индия, главным образом благодаря распространению буддизма, стала важным международным центром.

Ашока принял в наследство огромную империю Маурья примерно в 273 году до н. э. До этого он был наместником правителя в Северо-западной провинции, столицей которой был университетский центр Таксила. К этому времени империя включала уже большую часть Индии и даже часть Центральной Азии. Только юго-восток и частично юг оставались еще за ее пределами. Заветная мечта об объединении всей Индии под одной высшей властью воодушевила Ашоку, и он немедля предпринял завоевание Калинги на восточном побережье, охватывавшей примерно территорию современной Ориссы и часть Андхры. Его армии одержали победу, несмотря на мужественное и упорное сопротивление населения Калинги. Эта война сопровождалась жестоким кровопролитием, и когда весть об этом дошла до Ашоки, его охватило раскаянье и он почувствовал отвращение к войне. Впервые в истории не знавший поражений монарх и полководец решил прекратить войну в самый разгар победы. Вся Индия уже была под властью Ашоки, за исключением южной части, но и эта область легко могла стать его добычей. Тем не менее он воздержался от дальнейших завоеваний и, проникшись учением Будды, обратился разумом к завоеваниям и исканиям в других областях.

О том, что думал и как поступал Ашока, мы узнаем из изданных им многочисленных указов, высеченных на камне или выгравированных на металле. Эти указы, распространившиеся по всей Индии, дошли и до нас, передав завет Ашоки не только его современникам, но и потомкам. В одном из них сказано: "Калинга была завоевана Его Священным и Милосердным Величеством на восьмой год его царствования. Сто пятьдесят тысяч человек было взято в плен, сто тысяч убито в бою и еще больше погибло от ран.

Сразу же после присоединения Калинги началось ревностное соблюдение Его Священным Величеством Закона Благочестия, возникла любовь Его к этому Закону и насаждение Им этого Закона (дхармы). Так овладело Его Священным Величеством раскаяние в том, что он завоевал Калингу, ибо завоевание прежде свободной страны влечет за собой убийства, гибель и увод в плен людей. Это наполняет Его Священное Величество глубокой печалью и раскаянием".

Далее в указе говорится, что Ашока не допустит больше убийств или увода в плен даже сотой или тысячной доли того числа людей, которое было убито или взято в плен в Калинге. Истинное завоевание - это завоевание сердец силой закона долга или благочестия, и, добавляет Ашока, эти подлинные победы одержаны им не только в его собственных владениях, но и в отдаленных царствах.

Далее указ гласит:

"Более того, если кто-либо причинит ему зло, Его Священное Величество смирится с этим, насколько возможно. Его Священное Величество взирает с благоволением даже на жителей лесов в своих владениях и хочет внушить им правильные мысли, ибо, если Его Священное Величество не сделает этого, им овладеет раскаяние. Ибо Его Священ- ное Величество желает, чтобы все живое обрело надежду, власть над собой, душевное спокойствие и радость".

Этот удивительный правитель, все еще любимый в Индии и во многих других частях Азии, посвятил себя делу распространения учения Будды, праведной жизни и состраданию, а также общественным деяниям на благо народа. Он не был пассивным наблюдателем событий, погруженным только в созерцание и самосовершенствование. Он много трудился для общественного блага и заявлял, что всегда готов к такому труду: "всегда и всюду, обедаю ли я или нахожусь в женских покоях, у себя в спальне или в кабинете, в колеснице или в дворцовом саду, государственные чиновники должны оповещать меня о делах народа... В любой час и в любом месте должен я трудиться ради общего блага".

Его гонцы и послы отправлялись в Сирию, Египет, Македонию, Кирену и Эпир, неся его благопожелания и слово Будды. Они направлялись также в Среднюю Азию, в Бирму и Сиам, а на юг, на Цейлон, он послал своих детей - сына и дочь, Махендру и Сангхамитру. Повсюду они взывали к уму и сердцу людей, отринув силу и принуждение. Будучи истинным буддистом, он выказывал уважение ко всем другим вероисповеданиям. В одном из указов он провозгласил:

"Все секты заслуживают уважения по той или иной причине. Поступая так, человек возвеличивает свою секту и в то же время отдает должное сектам других людей".

Буддизм быстро распространился в Индии от Кашмира до Цейлона. Он проник в Непал и позже достиг Тибета, Китая и Монголии. В Индии одним из последствий распространения буддизма был рост вегетарианства и воздержания от употребления алкогольных напитков, в то время как до этого как брахманы, так и кшатрии часто ели мясо и пили вино. Было запрещено приносить в жертву животных.

Рост связей с внешним миром и распространение миссионерства должны были привести к росту торговли между Индией и другими странами. Мы располагаем сведениями о существовании индийской колонии в Хотане (ныне Синцзянь в Центральной Азии). Индийские университеты, особенно Таксила, также стали привлекать больше обучающихся из-за границы.

Ашока был великим зодчим, и высказывались предположения, что на строительстве некоторых его колоссальных сооружений работали иноземные мастера. Такой вы- под делается в связи с тем, что архитектурные формы ряда колонн напоминают колонны Персеполиса. Однако даже в ранних скульптурах и других памятниках искусства видна типично индийская традиция.

Тридцать лет назад археологами был частично раскопан знаменитый колонный зал во дворце Ашоки в Паталипутре. Сотрудник археологического департамента Индии д-р Спунер заявил в своем официальном докладе, что "степень сохранности почти невероятна. Бревна, из которых сложен зал, остались такими же гладкими и великолепными, какими они были в тот день, когда их уложили свыше двух тысяч лет назад". Он указывает дальше, что "чудесно сохранившиеся древние балки, края которых зачищены настолько совершенно, что нельзя различить линий стыка, вызвали восхищение очевидцев. Все здание построено с такой точностью и тщательностью, которые невозможно было бы превзойти и поныне... Словом, постройка эта - верх совершенства".

При раскопках других зданий в различных частях страны также обнаружены великолепно сохранившиеся балки и стропила. Это было бы удивительно в любой стране, и тем более в Индии, где климат и всевозможные насекомые способствуют быстрому разрушению дерева. Вероятно, древесина подвергалась какой-то специальной обработке. В чем она заключалась, насколько мне известно, остается пока тайной.

Между Паталипутрой (Патной) и Гаей лежат величественные развалины университета Наланды, прославившегося в более позднюю эпоху. Когда именно он начал действовать, неясно, так как во времена Ашоки о нем не встречается никаких упоминаний.

Ашока умер в 232 году до н. э., после сорока одного года царствования, отмеченного кипучей деятельностью. Х.-Г. Уэллс пишет о нем в "Outline of History": "Среди десятков тысяч имен монархов, упомянутых в анналах истории, всех этих величеств, светлостей, королевских высочеств, имя Ашоки сверкает подобно одинокой звезде. От Волги до Японии все еще чтят его имя. Китай, Тибет и даже Индия, хотя она и отошла от его учения, хранят предание о его величии. И сейчас на земле больше людей, чтящих память Ашоки, чем людей, когда-либо слышавших о Константине или Карле Великом".
 
МилаДата: Вторник, 04.02.2020, 23:43 | Сообщение # 37
Группа: Админ Общины
Сообщений: 10267
Статус: Offline
Глава пятая. Сквозь века

Древнеиндийский театр


Открытие Европой древнеиндийской драмы немедленно вызвало предположения о том, что индийская драма обязана своим происхождением драме греческой или испытала на себе сильное влияние последней. Эта теория выглядела правдоподобной, ибо до тех пор вообще не знали о существовании какой-либо другой древней драмы, а после набега Александра на границах Индии возникли эллинизированные государства. Эти государства существовали еще в течение нескольких веков, и там, вероятно, были известны греческие театральные представления. В течение всего XIX века этот вопрос являлся предметом тщательного изучения и обсуждения среди европейских ученых. В настоящее время всеми признано, что индийский театр был совершенно независим как по своему происхождению и идее, лежавшей в его основе, так и в последующем своем развитии. Его возникновение можно проследить от гимнов и диалогов "Ригведы", носивших в известной степени драматизированный характер. Упоминания о натака, или драме, имеются в "Рамаяне" и "Махабхарате". Она начала оформляться в виде песен, музыки и танцев, связанных с легендами о Кришне. О некоторых драматических формах упоминает и великий грамматик VI или VII века до н. э. Панини.

К III веку н. э. относят написание трактата о театральном искусстве "Натьяшастра", опиравшегося, очевидно, на более ранние произведения по этому вопросу. Такая книга могла быть написана лишь в эпоху развитого драматического искусства, когда публичные представления стали обычным явлением. Ей должны были предшествовать значительная литература и долгие века постепенного развития этого вида искусства. Недавно в Рамгархских холмах в Чота-Нагпуре был раскопан древний театр, относящийся ко II веку до н. э. Показательно, что он очень похож на театры, общее описание которых содержится в "Натьяшастре".

Сейчас считается, что драма на санскритском языке окончательно сложилась в III веке до н. э., хотя некоторые ученые относят это к V веку. В дошедших до нас драмах часто упоминаются более древние авторы и их драмы, которые до сих пор не найдены. Одним из таких авторов утерянных произведений был Бхаса, которого высоко ценили многие последующие драматурги. В начале этого века было обнаружено собрание тринадцати его драм. Вероятно, самыми древними из обнаруженных до сих пор драм на санскритском языке являются драмы Ашвагхоши, который жил накануне или в начале нашей эры. Это, в сущности, лишь фрагменты рукописей на пальмовых листьях, и, как это ни странно, они были найдены в Турфане, на краю пустыни Гоби. Благочестивый буддист Ашвагхоша создал жизнеописание Будды "Буддачарита", которое было хорошо известно и долгое время пользовалось популярностью в Индии, Китае и Тибете. В те далекие времена оно было переведено на китайский язык индийским ученым.

Эти открытия дают новое освещение истории древнеиндийской драмы, и вполне возможно, что дальнейшие открытия и находки прольют новый свет на это замечательное явление индийской культуры. Ибо, как писал в своей книге "Le théâtre Indien" Сильвен Леви: "Le théâtre est la plus haute expression de la civilisation qui l'enfante. Qu'il traduise ou qu'il interprète la vie réelle, il est tenu de la résumer sous une forme frappante, dégagée des accessoires insignificants, généralisée dans un symbole. L'originalité de l'Inde s'est exprimée tout entiere dans son art dramatique; elle y a combiné et condense ses dogmes, ses doctrines, ses institutions..."*

* ("Театр есть высшее выражение породившей его цивилизации. Независимо от того, копирует ли он действительную жизнь или дает ее в своей трактовке, он стремится воспроизвести ее в яркой форме, очищенной от второстепенных аксессуаров, обобщенной в виде символа. Оригинальность Индии полностью отразилась в ее драматическом искусстве. Она собрала в нем в сжатой форме свои догмы, свои учения, свои институты..." (фр.))

Впервые Европа познакомилась с древнеиндийской драмой по изданному в 1789 году переводу пьесы Калидасы "Шакунтала", выполненному сэром Уильямом Джонсом. Это открытие вызвало нечто вроде смятения среди европейской интеллигенции, и книга выдержала несколько изданий. Переводы "Шакунталы" (сделанные с перевода сэра Уильяма Джонса) появились также на немецком, французском, датском и итальянском языках. "Шакунтала" произвела огромное впечатление на Гете, и он очень высоко оценил ее. Говорят, что мысль написать пролог к "Фаусту" была подсказана Гете прологом Калидасы*, отвечавшим традициям санскритской драмы.**

* (Калидаса - классик мировой литературы, индийский поэт и драматург V в., автор двух эпических поэм: "Потомки Рагху" и "Зачатие бога войны", трех пьес: "Узнание Шакунталы", "Мужество Урваши", "Малавика и Агнимитра" - и двух лирических поэм: "Облако-вестник" и "Времена года". См.: Калидаса. Избранное. М., Художественная литература, 1973.)

** (У части индийских авторов наблюдается тенденция (которой не избежал отчасти и я) приводить выдержки и цитаты из произведений европейских ученых, восхваляющих древнеиндийскую литературу и философию. Было бы столь же легко и даже много легче привести другие выдержки, в которых высказывается прямо противоположная точка зрения. Ознакомление европейских ученых в XVIII и XIX веках с индийским мышлением и философией вызвало бурю восторгов и энтузиазма. Казалось, что они удовлетворяют некой потребности в чем-то таком, чего европейская культура была лишена. Затем наступила отрицательная реакция, породившая критику и скептицизм. Это было вызвано ощущением, что индийская философия бесформенна и расплывчата, и, кроме того, также антипатией к замкнутой кастовой структуре индийского общества. Обе эти реакции, и положительная и отрицательная, основывались на весьма несовершенном знании древнеиндийской литературы. Сам Гете склонялся то к одному, то к другому мнению и, признавая колоссальное воздействие индийского мышления на западную цивилизацию, отказывался в то же время поддаться его далеко идущему влиянию. Этот двойственный и противоречивый подход весьма типичен для отношения европейцев к Индии. В последние годы великий европеец и типичный представитель лучшего, что создано европейской культурой, Ромен Роллан взглянул на истоки индийского мышления с более широкой и весьма дружественной точки зрения. Для него Восток и Запад представляли разные фазы вечной борьбы человеческой души. По этому вопросу - о реакции Запада на индийское мышление - талантливо и со знанием дела писал преподаватель университета Шантиникетан Алекс Аронсон.)

Калидаса признан величайшим поэтом и драматургом в санскритской литературе. "Le nom de Kâlidâsa,- говорит профессор Сильвен Леви,- domine la poésie indienne et la résume brillamment. Le drame, l'épopée savante, l'élégie attestent aujourd'hui encore la puissance et la souplesse de ce magnifique génie; seul entre les disciples de Sarasvati, il a eu le bonheur de produire un chef d'oeuvre vraiment classique, où l'Inde s'admire et où l'humanité se reconnait. Les applaudissements qui saluèrent la naissance de Cakuntala à Ujjayini ont après de long siècles éclaté d'un bout du monde a l'autre, quand William Jones l'eut révélé à l'Occident. Kâlidâsa а marqué sa place dans cette pléiade entincelante où chaque nom résume une période de l'esprit humain. La série de ces noms forme l'histoire, ou plutôt elle est l'histoire même"*.

* ("Имя Калидасы доминирует в индийской поэзии и блестяще резюмирует ее. Драма, санскритский эпос, элегия по сей день говорят о силе и многообразии его могучего таланта. Он единственный из учеников Сарасвати (богини наук и искусств), имевший счастье создать подлинно классический шедевр, в котором Индия любуется своим отражением, а человечество узнает себя. Гром рукоплесканий, приветствовавших рождение "Шакунталы" в Удджайини, прокатился после долгих веков с одного конца мира до другого, когда Уильям Джонс открыл эту драму Западу. Калидаса по праву занял место в той блестящей плеяде, где каждое имя воплощает целый период в развитии человеческого духа. Ряд этих имен составляет историю, или, вернее, они и есть сама история" (фу.).)

Перу Калидасы принадлежит ряд других пьес и несколько больших поэм. Даты его жизни неизвестны, но вполне вероятно, что он жил в Удджайини в конце IV века н. э., в царствование Чандрагупты II Викрамадитьи из династии Гуптов. Предание гласит, что он был одной из девяти жемчужин двора, и нет никакого сомнения в том, что еще при жизни гений его был оценен, и великий драматург получил полное признание. Калидаса принадлежал к числу тех баловней судьбы, с которыми жизнь обходится как с любимыми сыновьями и которым ее красота и нежность знакомы лучше, нежели ее колючие шипы и острые края. Его произведения говорят о любви к жизни и преклонении перед красотой природы.

Одна из больших поэм Калидасы называется "Мегхадута", то есть "Облако-вестник", Герой поэмы, попавший в плен и разлученный со своей возлюбленной, просит облако в дождливое время года передать любимой, как он томится по ней. Замечательную дань этой поэме и самому Калидасе отдал американский ученый Райдер. Касаясь двух частей этой поэмы, он говорит: "Первая содержит описание природы, тесно переплетенное с описанием человеческих чувств. Вторая - рисует душу человека, но на фоне красоты природы. Поэма написана столь изысканно, что нельзя сказать, какая часть лучше. Одни из тех, кто читал эту совершенную поэму в оригинале, отдают предпочтение первой, другие - второй части. Калидаса в V веке понимал то, что Европа поняла только в XIX, да и то не в полной мере, а именно: мир не создан для человека, и человек лишь тогда встает во весь свой рост, когда сознает достоинство и ценность жизни, не принадлежащей человеку. То, что Калидаса постиг эту истину, делает честь силе его интеллекта, качеству, столь же необходимому для большой поэзии, как и совершенство формы. Поэтический дар не является редкостью; острый ум также не такое уж необычное явление, но сочетание того и другого встречалось, быть может, не больше десяти раз с сотворения мира. Обладание этим гармоничным сочетанием ставит Калидасу в один ряд не с Анакреоном, Горацием и Шелли, а с Софоклом, Вергилием и Мильтоном".

Вероятно, задолго до Калидасы была написана другая знаменитая пьеса - "Мриччхакатика", или "Глиняная повозка", Шудраки*. Это лирическая, несколько схематичная пьеса, отличающаяся тем не менее реалистичностью, которая волнует нас и дает нам некоторое представление об образе мыслей и культуре той эпохи. Около 400 года н. э., в царствование Чандрагупты II, была написана еще одна замечательная драма "Мудра-Ракшаса", то есть "Перстень с печатью", Вишакхадатты. Это чисто политическая пьеса, без какого-либо любовного или мифологического сюжета. В ней говорится о времени Чандрагупты Маурья, и героем ее является его главный министр, автор "Артхашастры" Чанакья. В некоторых отношениях эта пьеса удивительно актуальна и сейчас.

* (Шудрака - имя или псевдоним жившего приблизительно в середине I тысячелетия н. э. автора социальной драмы "Глиняная повозка".)

Харша, правитель, создавший в начале VII века н. э. новую империю, также был драматургом, и до нас дошли три его пьесы. Около 700 года н. э. жил Бхавабхути, другая яркая звезда в санскритской литературе. Его произведения с трудом поддаются переводу, так как главная их прелесть - в языке. В Индии Бхавабхути пользуется большой популярностью, уступая в этом отношении одному Калидасе. Вильсон, который был профессором санскрита в Оксфордском университете, сказал об этих двух авторах: "Невозможно представить себе язык, столь музыкальный или величественно прекрасный, как язык поэзии Бхавабхути и Калидасы".

Поток санскритской драмы не прекращался еще в течение многих веков, но после Мурари, жившего в начале IX века, достоинства ее заметно снижаются. Постепенный упадок становился очевидным и в других областях жизни и деятельности. Высказывались предположения, что упадок драмы отчасти был следствием отсутствия покровительства со стороны правителей в индо-афганский и могольский периоды и, кроме того, результатом неодобрительного отношения ислама к драме как к форме искусства, главным образом из-за ее тесной связи с национальной религией. Для этой драмы, если не считать сохранившихся народных элементов, характерны были ученость и изощренность, и ее развитие зависело от покровительства знати. Однако это слабый довод, хотя политические изменения в верхах и могли оказать известное косвенное влияние. В действительности упадок санскритской драмы стал очевиден задолго до этих политических изменений. К тому же эти изменения ограничивались в течение нескольких веков Северной Индией, и, сохрани эта драма какую-либо жизнеспособность, она могла бы продолжать развиваться на юге. Если не считать кратковременных периодов пуританской нетерпимости, то индо-афганские, тюркские и могольские правители определенно поощряли индийскую культуру, внося в нее иногда некоторые вариации и дополнения. Индийская музыка в целом встретила восторженный прием при мусульманских дворах и у знати, и некоторые из крупнейших мастеров индийской музыки были мусульмане. Литература и поэзия также поощрялись, и среди известных поэтов, писавших на хинди, есть мусульмане. Правитель Биджапура Ибрагим Адилшах. написал на хинди трактат об индийской музыке. Индийская поэзия и музыка изобиловали ссылками на индусских богов и богинь, и все же они были приняты, и старые аллегории и метафоры были по-прежнему в ходу. Можно сказать, что, за небольшими исключениями, мусульманские правители не пытались подавить какую-либо. форму искусства, если не считать запрещения воздвигать статуи богов.

Санскритская драма пришла в упадок потому, что в те дни многое в Индии приходило в упадок и ее творческий дух угасал. Она пришла в упадок задолго до воцарения на делийском троне афганцев и тюрок. Впоследствии санскриту, как языку образованной знати, пришлось соперничать до некоторой степени с персидским языком. Но одной несомненной причиной была, видимо, все расширявшаяся пропасть между языком санскритской драмы и языками повседневной жизни. К 1000 году н. э. народные языки, на основе которых сложились современные языки, начали принимать литературную форму.

Однако, как это ни удивительно, санскритская драма продолжала жить в течение всего средневекового периода вплоть до самого последнего времени. В 1892 году появился перевод на санскрит пьесы Шекспира "Сон в летнюю ночь". Непрерывно обнаруживаются рукописи старых драм. Список таких драм, составленный в 1890 году профессором Сильвеном Леви, содержал 377 названий драм 189 авторов. В более позднем списке числится уже 650 драм.

Старые драмы (Калидасы и других авторов) написаны смешанным языком. Это санскрит и один или несколько пракритов, то есть народных вариантов санскрита. В одной и той же драме образованные люди говорят на санскрите, а простой люд, обычно женщины, на пракрите, хотя есть и исключения. Поэтические вставки и лирические отступления, которых очень много в драмах, написаны на санскрите. Это смешение, вероятно, делало драмы более доступными для широкой аудитории. Это был компромисс между литературным языком и требованиями народного искусства. Тем не менее в основном старая драма представляет аристократическое искусство, предназначенное для искушенной аудитории, обычно для придворных и им подобных зрителей. Сильвен Леви сравнивает ее в некоторых отношениях с французской трагедией, которая, будучи далека от народа в выборе тем, отвернулась от реальной жизни и создавала на сцене условное общество.

Но кроме литературного театра высшего класса в Индии всегда существовал и народный театр, репертуар которого был основан на сказаниях индийской мифологии и эпоса, хорошо знакомых аудитории. Поэтому задачей театра была скорее иллюстрация этих сказаний, чем их драматическая постановка. Представление шло на народном языке каждой данной местности и поэтому ограничивалось ее пределами, в то время как санскритские драмы, написанные на общем для всех образованных индийцев языке, были в моде во всей Индии.

Эти санскритские драмы предназначались, несомненно, для постановки. Они сопровождаются тщательными режиссерскими указаниями и правилами рассаживания публики. В отличие от древней Греции в представлениях принимали участие актрисы. Как греческая, так и санскритская драма пронизана утонченным восприятием природы и ощущением единства человека с природой. Она изобилует поэзией, которая представлена неотъемлемой частью жизни, полной смысла и значения. В ней то и дело декламировались стихи. Читая греческую драму, наталкиваешься на обычаи, образ мысли и жизни, которые вызывают воспоминание о старых индийских обычаях. Тем не менее греческая драма в своем существе глубоко отлична от драмы санскритской.

В основе греческой драмы лежит трагедия, проблема зла. Почему человек страдает? Почему в мире существует зло? Что такое религия, бог? Какое жалкое существо человек, игрушка судьбы, слепо и бесцельно стремящийся побороть всемогущий рок - "закон, который живет и не меняется веками". Человек должен познавать мир через страдания, и, если ему посчастливится, он поднимется над своими стремлениями.

Счастлив будь, отыскавший путь,
Избежавший бурь и бросивший якорь в гавани.
Счастлив будь, сказавший - забудь! -
Одолевший себя... Ибо самое странное
Из искусств - это жизнь. Властью силы и злата
Здесь один попирает другого; брат - брата;
И миллионы людей - как вода, как поток;
И милионы надежд - как зыбучий песок;
Здесь достигшие цели и те, что достичь не смогли,
Чьи надежды мертвы или сохнут в пыли.
Но однажды постигший
То, что жить - это счастье,
Свое Небо нашел навсегда.

Человек познает посредством страданий, он познает жизнь, одновременно осознавая, что конечная тайна остается неразгаданной, и он не может найти ответ на свои вопросы или разрешить загадку добра и зла.

Есть много призраков, рожденных тайной,
И много есть вещей, что создал бог.
Они лежат за страхом и надеждой.
И тот конец, который ищут люди, еще не виден,
И трона там пролегла, где человек не ищет*.

* (Цитируется из произведений Еврипида: первая - из "Вакханки", вторая - из "Алкеста".)

В санскритской литературе нет ничего подобного по силе и величественности греческой трагедии. Собственно, в Индии вообще нет трагедии, так как трагическая развязка не допускалась. Сложные философские проблемы не обсуждались, ибо драматурги придерживались общепринятых шаблонов религиозных убеждений. К их числу относились доктрины перерождения и причинно-следственной связи. Случайности и беспричинное зло исключались, ибо то, что происходит сейчас, есть неизбежный результат какого-нибудь события в прежней жизни. Нет никакого вмешательства слепых сил, с которыми следует бороться человеку, к тому же эта борьба и бесполезна. Эти примитивные объявления не удовлетворяли философов и мыслителей, и они постоянно выходили за их рамки в поисках конечных причин и более полных объяснений. Но в общем жизнь направлялась этими убеждениями, и драматурги не оспаривали их. В целом драма и санскритская поэзия полностью отвечали индийскому духу, и следов какого-либо возмущения против него очень мало. Драматургические каноны были строги, и их нелегко было преступить. Драма, однако, не призывала к безвольной покорности судьбе. Герой - это всегда мужественный человек, готовый взглянуть в лицо любой опасности. "Невежда уповает на провидение",- презрительно говорит Чанакья в "Мудра-Ракшасе". Он ждет помощи от звезд, вместо того чтобы полагаться на свои силы. Наблюдается проникновение и некоторого схематизма: герой ведет себя всегда героически, а злодей почти неизменно совершает одни злодейские поступки. Промежуточных оттенков очень мало.

Однако пьесы содержат сильные драматические коллизии, волнующие сцены и известное отражение жизни, похожее на сновидение - реальное и в то же время нереальное, все сплетенное воедино силой поэтического вымысла и изложенное великолепным языком. Начинает казаться (хотя, возможно, это было и не так), что жизнь в Индии в ту пору была более спокойной, более размеренной, словно она открыла свои истоки и нашла ответ на свои вопросы. Она безмятежно течет в своем русле, и даже буйные ветры и проносящиеся мимо вихри вызывают лишь легкую рябь на ее поверхности. Как это не похоже на яростные бури греческой трагедии! Зато индийская драма глубоко человечна, и ей присущи известная эстетическая гармония и логическое единство. Натака, говорит Сильвен Леви, до сих пор остается самым удачным творением индийского гения.

Профессор А. Берридейл Кит* также заявляет, что "санскритская драма может по праву считаться вершиной индийской поэзии и законченным выражением системы взглядов на литературное искусство, сложившихся у творцов индийской литературы, полностью отдававших себе отчет в своем предназначении... Источником достижений Индии в интеллектуальной области был тот самый брахман, на которого столько клеветали как в этом, так и в других вопросах. Подобно тому как он создал индийскую философию, он другим усилием своего интеллекта породил изящную действенную драматическую форму".

* (Я часто обращался к книге: Levi Silvain. Le theatre Indien. Paris, 1890, и Keith A. Berriedale. The Sanskrit Drama. Oxford, 1924, и некоторые цитаты взяты из этих двух книг.)

В 1924 году в Нью-Йорке была поставлена в английском переводе пьеса Шудраки "Мриччхакатика". Вот что писал о ней театральный критик журнала "Нейшн" Джозеф Вуд Крач: "Здесь, или нигде, зритель сумеет увидеть истинный образец того чистого театрального искусства, о котором говорят теоретики; и здесь же он получит пищу для размышлений о той подлинной восточной мудрости, которая кроется не в некой доктрине для посвященных, а в сочувствии гораздо более глубоком и искреннем, нежели сочувствие, присущее традиционному христианству, подвергшемуся тлетворному влиянию суровых нравственных догматов юдаизма... Это вещь совершенно искусственная и все же глубоко волнующая, ибо она не реалистична, а реальна... Кем бы ни был ее автор, и когда бы он ни жил, в IV или в VIII веке, он был добрым и мудрым человеком, обладавшим не той добротой и мудростью, которые слетают с уст или выходят из-под бойкого пера какого-нибудь моралиста, а той, что исторгается из самой глубины души. Утонченное восхищение свежей красотой юности и любовью делало его не столь бесстрастным, и он был достаточно стар, чтобы понимать, что веселая и хитроумная история может послужить средством выражения нежного человеколюбия и доверительной доброты.

...Такую пьесу могла создать только та цивилизация, которая достигла устойчивости. Когда цивилизация уже продумала все свои проблемы, она неизбежно приходит к чему-то столь же безмятежному и наивному. Макбет и Отелло, при всем их волнующем величии,- герои варварские, ибо страстное бунтарство Шекспира - это бунтарство, порожденное конфликтом между недавно пробудившейся способностью к душевным переживаниям и системой этических норм, унаследованных от времен дикости. Реалистическая драма наших дней - продукт аналогичного смятения. Но когда проблемы решены, а страсти примирились с велениями рассудка, тогда остается лишь форма.

...Среди классических произведений прошлого Европы мы нигде не встретим произведения, более определенно свидетельствующего о высоком уровне создавшей его цивилизации".
 
МилаДата: Воскресенье, 16.02.2020, 16:23 | Сообщение # 38
Группа: Админ Общины
Сообщений: 10267
Статус: Offline
Древнеиндийское искусство


Широкое распространение индийской культуры и искусства в других странах привело к тому, что некоторые из лучших образцов этого искусства мы находим за пределами Индии. К сожалению, многие из наших древних памятников и скульптур, особенно в Северной Индии, не сохранились. "Знать индийское искусство в одной лишь Индии,- говорит сэр Джон Маршалл,- значит знать его историю лишь наполовину. Чтобы оценить его полностью, мы должны пойти за ним по следам буддизма в Среднюю Азию, Китай и Японию; проследить за тем, как по мере своего распространения на Тибет, Бирму и Сиам оно принимало новые формы и раскрывалось в новом великолепии; мы должны благоговейно взглянуть на неподражаемое величие его творений в Камбодже и на Яве. В каждой из этих стран индийское искусство встречается с иным национальным гением, с иной средой, и под их преобразующим влиянием облачается в иные одежды"*.

* (Из предисловия к книге: Le May Reginald. Buddhist art in Siam. Cambridge, 1938, цитируемого в работе: Ghоsa1. Progrress of Greater Indian Research. Calcutta, 1943.)

Индийское искусство столь тесно связано с индийской религией и философией, что его трудно познать полностью, не имея представления об идеалах, которые владели умом индийца. В искусстве, как и в музыке, существует пропасть, отделяющая восточные концепции от западных. Вероятно, великие художники и зодчие средневековой Европы почувствовали бы себя более созвучными индийскому искусству и культуре, нежели современные европейские художники, которые, по крайней мере частично, черпают вдохновение в периоде Возрождения и в последующей эпохе. В индийском искусстве всегда есть религиозный мотив, стремление заглянуть в потусторонний мир, воодушевлявшее, вероятно, зодчих больших соборов Европы. Красота мыслится как нечто субъективное, а не объективное; это - творение духа, хотя оно способно, обретая форму и содержание, принимать красивые очертания. Греки любили красоту ради красоты и находили в ней не только радость, но и истину; древние индийцы также любили красоту, но они всегда стремились вложить в свое произведение какое-то более глубокое содержание, некое видение внутренней истины, как они ее представляли себе. Лучшие образцы их творческого труда вызывают восхищение, хотя человек может и не понять того, к чему они стремились и какие идеи вдохновляли их. В менее совершенных произведениях это непонимание, неспособность уловить дух художника становится препятствием, мешающим оценить их. Появляется смутное чувство неловкости, раздражения против того, чего никак нельзя постичь, и это приводит к выводу, что художник не знал своего дела и потерпел неудачу. Иногда возникает даже чувство отвращения.

Я ничего не знаю об искусстве, будь оно восточное или западное, я не компетентен что-либо сказать о нем. Я реагирую на него так, как мог бы реагировать любой несведущий любитель. Иная картина, скульптура, иное здание заставляют меня восторгаться, трогают меня и вызывают во мне странные чувства; порой они доставляют мне лишь небольшое удовольствие, а то и вовсе не задевают меня, и я равнодушно прохожу мимо; иногда они даже отталкивают меня. Я не могу объяснить эти ощущения, говорить со знанием дела о достоинствах или недостатках произведений искусства. Статуя Будды в Анурадхапуре на Цейлоне глубоко взволновала меня, и образ ее не оставлял меня много лет. Вместе с тем, некоторые знаменитые храмы в Южной Индии со множеством лепных украшений и деталей раздражают меня и вызывают чувство неловкости.

Вначале европейцы, воспитанные в греческих традициях, рассматривали индийское искусство с греческой точки зрения. Они узнавали кое-что знакомое им в греко-буддийском искусстве Гандхары и Пограничной провинции и рассматривали другие формы искусства в Индии как деградировавшие образцы этого искусства. Постепенно возник новый подход и стало ясно, что индийское искусство - нечто оригинальное и значительное и никоим образом не ведет свое происхождение от греко-буддийского искусства, которое было лишь его бледным отражением. Это новое отношение характерно скорее для континентальной Европы, нежели для Англии. Любопытно, что индийское искусство (это относится и к санскритской литературе) больше ценилось на европейском континенте, чем в Англии. Я часто задумывался над тем, в какой мере это было обусловлено теми злополучными политическими отношениями, которые существуют между Индией и Англией. Вероятно, эти отношения сыграли определенную роль, хотя должны быть также и другие, более существенные причины этого различного подхода. Есть, конечно, много англичан - художников, ученых и других, которые хорошо поняли национальный дух и воззрения Индии; они помогли открыть наши старые сокровища и объяснить их миру. Есть также много таких людей, которым Индия благодарна за их теплую дружбу и услуги. Это, однако, не меняет того факта, что между индийцами и англичанами существует пропасть, и притом пропасть все расширяющаяся. В отношении индийцев это легче понять, но крайней мере мне лично, ибо за последние годы произошло много такого, что глубоко запало нам в душу. В отношении другой стороны подобные чувства вызваны, возможно, разными причинами и, в частности, возмущением тем, что их обвиняют перед всем миром, тогда как, по их мнению, виноваты не они. Но чувство глубже политики, оно возникает непроизвольно, и ему, видимо, больше всего подвержена английская интеллигенция. Индиец кажется им особым проявлением первородного греха, и все его творения носят на себе такой отпечаток. Недавно один популярный английский автор, вряд ли являющийся типичным выразителем английского образа мышления, написал книгу, дышащую злобной ненавистью и отвращением почти ко всему индийскому. Более выдающийся и представительный английский автор, Осберт Ситуэлл, заявляет в своей книге "Escape with me" (1941), что "идеи Индии, несмотря на многообразные и различные чудеса, которые они творят, остаются отталкивающими". Он говорит также о "той отвратительной скабрезности, которая часто портит индусские произведения искусства".

Ситуэлл имеет полное право придерживаться такого мнения об индийском искусстве или Индии вообще. Я уверен, что он искренне так думает. Меня самого многое отталкивает в Индии, но я не испытываю такого чувства по отношению к Индии в целом. Это естественно, ибо я индиец и мне нелегко ненавидеть самого себя, каким бы недостойным я ни был. Но это вопрос не мнений или взглядов на искусство; в гораздо большей мере это сознательная или подсознательная нелюбовь и неприязнь к целому народу. Разве не верно, что мы не любим и ненавидим тех, кого мы обидели?

Среди англичан, которые ценят индийское искусство и подходят к нему с новой меркой, можно назвать Лоуренса Биньона и Э.-Б. Хейвелла. Хейвелл особенно восторженно относится к идеалам индийского искусства и к пронизывающему их духу. Он подчеркивает, что большое национальное искусство глубоко отражает образ мышления и характер нации, но его можно постичь, лишь поняв лежащие в его основе идеалы. Чужеземная господствующая нация, не понимая и принижая эти идеалы, сеет тем самым семена интеллектуальной антипатии. Он говорит, что индийское искусство было обращено не к узкому кружку высокообразованных людей. Его стремлением было сделать понятным для масс основные идеи религии и философии. "О том, что индусское искусство преуспело в своих воспитательных задачах, можно заключить по тому факту, известному каждому, кто близко знаком с индийской жизнью, что индийские крестьяне, хотя и неграмотные в западном понимании этого слова, принадлежат к числу самых культурных представителей своего класса во всем мире"*.

* (Havell E. В. The Ideals of Indian Art, 1920, p. 19.)

В искусстве, так же как в санскритской поэзии и в индийской музыке, художник как бы отождествлял себя с природой во всех ее настроениях, выражал присущую человеку гармонию с природой и вселенной. Это лейтмотив всего азиатского искусства, и именно благодаря этому искусство Азии отличается известным единством, несмотря на все его большое разнообразие и столь очевидные национальные различия. Древних произведений живописи в Индии немного, если не считать прекрасных фресок в Аджанте. Возможно, что многие произведения погибли. Индия славилась своими успехами в области скульптуры и архитектуры, подобно тому как Китай и Япония были известны в области живописи.

Индийская музыка, столь отличная от музыки европейской, была по-своему высоко развита; Индия славилась своей музыкой, оказавшей значительное влияние на музыку Азии, исключая Китай и Дальний Восток. Таким образом, музыка стала еще одним связующим звеном с Персией, Афганистаном, Аравией, Туркестаном и, до некоторой степени, с другими районами, где процветала арабская цивилизация, например с Северной Африкой. Индийская классическая музыка будет, вероятно, иметь успех во всех этих странах.

Значительное влияние на развитие искусства в Индии, как и в других странах Азии, оказал религиозный предрассудок, направленный против изваяний богов. Веды запрещали поклонение образу божества, и образ Будды был запечатлен в скульптуре и живописи лишь в сравнительно поздний период развития буддизма. В Матхурском музее имеется большая исполненная силы и мощи каменная статуя бодисаттвы*. Она относится к эпохе кушанов, то есть примерно к началу христианской эры.

* (Бодисаттва (боддхисаттва) - в буддизме тот, кто находится на пути к достижению совершенного знания; также - эпитет Будды до просветления.)

Ранний период индийского искусства отличает натурализм, который частично возник в результате китайского влияния. Китайское влияние на развитие индийского искусства в различное время, и в том числе на усиление его натурализма, напоминает проникновение индийского идеализма в Китай и Японию и его сильное влияние в этих странах в течение длительного периода времени.

В период Гуптов, с IV по VI век н. э., в так называемый золотой век Индии, были сооружены и расписаны фресками пещеры Аджанты. Багх и Бадами также относятся к этому периоду. Фрески Аджанты, очень красивые, оказывали со времени их открытия сильное влияние на наших современных художников, которые отворачивались от жизни, стараясь подражать стилю Аджанты, что приводило, естественно, к плачевным результатам.

Аджанта уводит в некий далекий, похожий на грезу и все же очень реальный мир. Эти фрески были написаны буддийскими монахами. Сторонись женщин, даже не гляди на них, ибо они опасны, сказал много лет назад их Учитель. И тем не менее женщин много, прекрасных женщины Аджанты стали знаменитыми. Как хорошо эти ху- украшающих себя или шествующих друг за другом. Женщины Аджанты стали знаменитыми. Как хорошо эти художники-монахи, должно быть, знали мир и волнующую драму жизни, они изображали ее с не меньшей любовью, чем бодисаттву во всем его спокойствии и неземном величии.

В VII и VIII веках были высечены в скале огромные Эллорские пещеры с великолепным храмом Кайласа в центре; трудно представить себе, как мог родиться у людей подобный замысел и как, имея подобный замысел, они облекли его в осязаемые формы. Пещеры Элефанты с могучим и искусным изваянием Тримурти* также относятся к этому периоду, равно как группа памятников в Мамаллапураме в Южной Индии.

* (Тримурти - скульптурное изображение триады главных богов индуизма: Брахмы, Вишну и Шивы.)

В пещерах Элефанты есть разбитая статуя Шивы Натараги, танцующего Шивы. Хейвелл отмечает, что даже в поврежденном состоянии она являет собой величественный замысел и воплощение титанической мощи. "Хотя кажется, будто сама скала вибрирует в такт ритмическому движению танца, в чертах благородного лица разлито то же безмятежное спокойствие и бесстрастие, которые светятся в лице Будды".

В Британском музее есть другой Шива Натарага, и о нем Эпштейн* писал: "Шива танцует, создавая мир и уничтожая его, необъятный ритм его танца вызывает представление об огромных мировых периодах, а его движения исполнены безжалостной магической силы заклинаний. Небольшая скульптурная группа в Британском музее - это наиболее трагичное из где-либо виданных воплощений идеи смерти в любовной теме; оно увековечивает, как никакое другое произведение, роковой элемент, присущий человеческим страстям. Наши европейские произведения банальны и бессмысленны в сравнении с этими глубокими произведениями, лишенными побрякушек символизма, сосредоточенными на главном и глубоко пластичными"**.

* (Эпштейн, Джекоб (1880-1959) - английский скульптор.)

** (Epstein. Let There be Sculpture, 1942, p. 193.)

В копенгагенской глиптотеке имеется скульптурная голова бодисаттвы, вывезенная из Боробудура на Яве. Она красива с точки зрения формальной красоты, но, как говорит Хейвелл, в ней есть нечто более глубокое, отражающее, как в зеркале, чистую душу бодисаттвы. "Это - лицо, воплощающее спокойствие океанских глубин, безмятежность лазурного, безоблачного неба, блаженство, недоступное пониманию смертных".

"Индийское искусство на Яве,- добавляет Хейвелл,- имеет самобытный характер, который отличает его от искусства континента, откуда оно пришло. Оба пронизаны духом глубокой безмятежности, но в яванском идеале божества утрачено то аскетическое чувство, которое характеризует индусскую культуру Элефанты и Мамаллапурама. В индо-яванском искусстве больше человеческой удовлетворенности и радости. Это - выражение спокойной уверенности, которую испытывали индийские колонисты на ставшем для них счастливым домом острове после столетий бурь и борьбы, которые пришлось пережить их предкам на материке"*.

* (Have11. The Ideals of Indian Art, 1920, p. 169.)
 
МилаДата: Пятница, 06.03.2020, 22:18 | Сообщение # 39
Группа: Админ Общины
Сообщений: 10267
Статус: Offline
Глава шестая. Новые проблемы

Синтез и развитие смешанной культуры. Затворничество женщин. Кабир. Гуру Нанак. Амир Хосров

Говорить о мусульманском вторжении в Индию или о мусульманском периоде в Индии было бы так же ошибочно и неправильно, как и называть приход англичан в Индию христианским вторжением или именовать период английского господства в Индии христианским периодом. Ислам не вторгался в Индию: он пришел в Индию несколькими веками раньше. Имели место тюркское (Махмуд*) и афганское вторжения, а затем - тюрко-монгольское (или могольское) нашествие; наиболее важное значение имели два последних. Афганцев вполне можно считать смежной индийской группой, не являющейся чуждой Индии, и период их политического господства следовало бы именовать индо-афганским периодом. Моголы были чужестранцами в Индии, и все же они необыкновенно быстро влились в индийскую жизнь, положив начало индо-могольскому периоду.

* (Махмуд.- Имеется в виду Махмуд Газневи, правитель государства Газневидов (970-1030); совершил семнадцать походов в Индию.)

По своей воле или в силу сложившихся обстоятельств, а может быть, в силу того и другого, афганские правители и те, кто их сопровождал, ассимилировались в Индии. Их династии полностью индианизировались, пустив корни в индийскую почву, и считали Индию своей родиной, а остальной мир - чужбиной. Несмотря на политические конфликты, именно так на них и смотрели в стране, и многие раджпутские князья даже признавали их своими сюзеренами. Правда, отдельные вожди раджпутов отказывались покориться, и на этой почве происходили яростные столкновения. Один из известных делийских султанов, Фируз-шах*, был сыном индуски; мать Гийяс-уд-дин Туглака** тоже была индуской. Подобные браки между представителями афганской, тюркской и индусской знати хотя и не были частым явлением, но все же имели место. Так, на юге правитель Гулбарги*** - мусульманин торжественно и с большими церемониями отпраздновал свое бракосочетание с виджаянагарской княжной - индуской.

* (Фируз-шах - правитель Делийского султаната (1351 - 1388).)

** (Гийяс-уд-дин Туглак - правитель Делийского султаната (1320-1325).)

*** (Гулбарга - город в Южной Индии, к западу от Хайдарабада. Был столицей государства Бахмани (XV в.). Гулбаргу посетил Афанасий Никитин.)

В мусульманских государствах Средней и Западной Азии индийцы пользовались, видимо, доброй славой. Еще в XI веке, то есть до афганского нашествия, арабский географ Идриси писал: "Индийцы по природе склонны к справедливости и никогда не отступают от нее в своих действиях. Их добросовестность, честность и верность своему слову хорошо известны, и они так прославились этими добродетелями, что люди устремляются в их страну со всех концов земли"*.

* (Elliot H. M. History of India, vol. 1, p. 88.)

Был создан действенный государственный аппарат; особое внимание было уделено строительству дорог - главным образом по военным соображениям. Власть была теперь более централизованной, но она старалась не нарушать местные обычаи. Наиболее одаренным из афганских правителей был Шер-шах*, правивший в ранний могольский период. Он заложил основы налоговой системы, которая позднее была широко распространена Акбаром. Раджа Тодар Мал**, знаменитый министр по делам государственных доходов Акбара, находился ранее на службе у Шер-шаха. Афганские правители все шире использовали таланты индусов.

* (Шер-шах (1472-1545) - афганский феодал, правитель Бихара. В 1539 г. захватил престол Могольской империи и правил до 1545 г.)

** (Тодар Мал - государственный деятель и поэт при дворе падишаха Акбара. Один из составителей земельного кадастра.)

Воздействие афганского нашествия на Индию и индуизм было двояким и противоречивым. Непосредственной реакцией явилось бегство народа из районов, подпавших под власть афганцев, на юг. Оставшиеся племена стали держаться более обособленно и замкнуто, они пытались оградиться от иноземных порядков и влияний, придавая более жесткий характер кастовой системе. С другой стороны, наблюдалось постепенное и почти бессознательное приспособление к этому иноземному образу жизни и мышления. Возник своего рода синтез: появились новые архитектурные стили, иная одежда и пища, изменения коснулись многих сторон жизни. Этот синтез особенно проявился в музыке, которая, сохраняя древние индийские классические традиции, получила разностороннее развитие. Персидский язык стал официальным придворным языком, и многие персидские слова получили широкое распространение. Одновременно с этим развивались и народные языки.

К числу отрицательных явлений следует отнести такое, как парда, затворничество женщин в Индии. Каким образом оно возникло - трудно сказать, но в какой-то мере это было результатом взаимодействия новых элементов со старыми. Раньше в Индии, так же как и во многих других странах, в частности в древней Греции, в аристократической среде существовала некоторая изоляция женщин. В определенной степени она имела место также в древнем Иране и частично наблюдалась по всей Западной Азии. Но строгого затворничества женщин не было нигде. Вероятно, начало этому было положено в придворных кругах Византии, где помещения женщин охранялись евнухами. Византийское влияние распространилось на Россию, где довольно строгое затворничество женщин существовало до времен Петра Великого. Это затворничество ни в коей мере не было связано с влиянием татар, которые, как точно установлено, не изолировали женщин от мужчин. Смешанная арабо-персидская культура восприняла многие византийские обычаи, и возможно, что в связи с этим возросла степень изоляции женщин, принадлежавших к высшему классу. И все же ни в Аравии, ни в других районах Западной и Средней Азии не было строгого затворничества женщин. Не было парды и у афганцев, вторгшихся в Северную Индию после захвата Дели. Тюркские и афганские принцессы и придворные дамы часто охотились, катались верхом и ездили в гости. До сих нор сохранился древний мусульманский обычай, согласно которому женщины не закрывают лицо во время хаджа - паломничества в Мекку. Видимо, система затворничества получила развитие в Индии во времена Моголов, когда это стало признаком высокого положения и требованием престижа как у индусов, так и у мусульман. Обычай изоляции женщин особенно распространился в высших слоях общества тех местностей, где сильнее всего было мусульманское влияние,- в обширном центральном и восточном районах, включающих Дели, Соединенные провинции, Раджпутану, Бихар и Бенгалию. Но странно, что этот обычай не соблюдался строго в Панджабе и в Пограничной провинции, среди населения которых преобладают мусульмане. В Южной и Западной Индии столь строгому затворничеству подвергались только мусульманские женщины.

Я не сомневаюсь в том, что среди многих причин, вызвавших упадок Индии в последние века, парда, или затворничество женщин, занимает не последнее место. Еще более я убежден в том, что прогресс общественной жизни в Индии возможен лишь после того, как будет навсегда покончено с этим варварским обычаем. Совершенно очевидно, что он наносит вред женщине; не меньший вред он причиняет мужчине, а также подрастающему ребенку, который проводит много времени на женской половине, и всей общественной жизни страны в целом. К счастью, этот скверный обычай быстро исчезает среди индусов и, несколько медленнее, среди мусульман. В деле уничтожения затворничества большую роль играют организованные Индийским национальным конгрессом политические и общественные кампании, которые втянули в различную общественную деятельность десятки тысяч женщин, принадлежащих к средним классам. Ганди был и остается ярым пропротивником затворничества и называет его "гнусным и жестоким обычаем", увековечивающим отсталость и неразвитость женщин. "Я думал о том зле, которое причиняют женщинам Индии мужчины, цепляющиеся за этот варварский обычай, ставший теперь, независимо от его первоначального назначения, совершенно бесполезным и наносящий стране неисчислимый вред",- говорил Ганди. Он настаивал на том, чтобы женщины пользовались теми же свободами и имели такие же возможности для саморазвития, как и мужчины. "Отношения между мужчиной и женщиной должны основываться на здравом смысле. Между ними не может быть никаких искусственных барьеров. Их взаимоотношения должны быть естественными и непосредственными". В своих устных и письменных выступлениях Ганди горячо отстаивал равноправие и свободу женщин, сурово осуждая домашнее рабство, в котором они находятся.

Я несколько отвлекся и внезапно перескочил в современность; теперь мне надлежит вернуться к средневековью, к периоду после обоснования афганцев в Дели и к происходившему в то время синтезу старых и новых порядков. Большая часть этих перемен совершалась только среди знати и высших классов и не затрагивала народные массы, особенно крестьянство. Они касались прежде всего придворных кругов, а оттуда распространялись на города и городские районы. Так начался продолжавшийся веками процесс образования смешанной культуры в Северной Индии. Ее центром стали Дели и район, известный теперь под наименованием Соединенных провинций, подобно тому как они были и продолжают оставаться центром старой арийской культуры. Однако эта арийская культура в значительной мере переместилась на юг, ставший твердыней ортодоксального индуизма.

После ослабления Делийского султаната в результате нашествия Тимура в Джаунпуре (Соединенные провинции) возникло небольшое мусульманское государство. Вплоть до конца XV века это был центр культуры, искусства и религиозной терпимости. Поощрялся развивавшийся народный язык хинди; делались даже попытки объединить религиозные верования индусов и мусульман. Примерно в это же время в далеком Кашмире, на севере, независимый мусульманский правитель Зайн-ул-Абедин тоже прославился своей религиозной терпимостью, поощрением санскритской науки и древней культуры.

По всей Индии сказывалось действие этих тенденций, и новые идеи волновали умы людей. Как и в старину, Индия бессознательно реагировала на изменившуюся обстановку, пытаясь ассимилировать чужеземные элементы и одновременно несколько меняясь сама. Эти тенденции породили новые типы реформаторов, которые сознательно проповедовали этот синтез и часто осуждали или игнорировали кастовую систему. К их числу принадлежали в XV веке индус Рамананд, живший на юге, и его еще более прославленный последователь - мусульманин Кабир, ткач из Бенареса. Поэмы и песни Кабира* были весьма любимы народом и не забыты до сих пор. На севере подвизался гуру (учитель) Нанак, считающийся основателем сикхизма. Влияние этих реформаторов выходило далеко за пределы сект, созданных их последователями. Индуизм ощущал влияние новых идей, а ислам в Индии, в свою очередь, стал отличаться от того, чем он был в других странах. Индуизм в целом поддался воздействию крайнего монотеизма ислама, а смутные пантеистические представления индуистов оказали влияние на индийских мусульман. Большинство этих индийских мусульман были новообращенными, воспитанными в духе старых традиций и находившимися под их влиянием; лишь сравнительно небольшая часть мусульман пришла извне. Получили развитие мусульманский мистицизм и суфизм, происходящий, вероятно, от неоплатонизма.

* (Кабир - великий индийский поэт XV в. Был ткачом. Автор многочисленных стихотворных произведений, содержание которых отражает процесс индо-мусульманского синтеза. См.: Кабир. Лирика. М., Художественная литература, 1965.)

Пожалуй, наиболее показательным признаком растущей ассимиляции иноземных элементов в Индии было то, что они пользовались местным народным языком, хотя придворным языком оставался персидский. Много замечательных книг написано ранними мусульманами на языке хинди. Наиболее известным из таких писателей был тюрок Амир Хосров, живший в XIV веке, в период правления ряда афганских султанов. Его предки обосновались в Соединенных провинциях за два или три поколения до него. Он был замечательным поэтом, писавшим на персидском языке, но владел также и санскритом; был выдающимся музыкантом, внесшим в индийскую музыку много нового. Его считают также изобретателем народного струнного инструмента - ситары. Амир Хосров* писал на многие темы и, в частности, восхвалял Индию, перечисляя все то, чем она славилась: ее религию, философию, логику, грамматику (санскритскую), музыку, математику, естественные науки и... плоды манго.

* (Амир Хосров (1253-1325) - выдающийся индийский поэт. См.: Амир Хосров. Восемь райских садов. М., Художественная литература, 1975.)

Но больше всего он был известен в Индии своими песнями, написанными на обычном разговорном языке хинди. Хосров поступил мудро, отказавшись писать на литературном языке, понятном лишь избранному меньшинству: он шел к крестьянину не только затем, чтобы изучить его язык, но и для того, чтобы узнать его жизнь и обычаи. Он пел о различных временах года, и для каждого времени, согласно требованиям древнего классического индийского стиля, были особые мотив и слова. Он пел о жизни и ее различных проявлениях, о приходе в дом невесты, о разлуке с любимой, о дожде, после которого выжженная солнцем земля снова рождает жизнь. Эти песни часто поют и теперь, их можно услышать в любой деревне и в любом городе Северной и Центральной Индии. Поют их, например, в начале периода дождей, когда в каждой деревне к ветвям дерева манго или дерева пипул подвешивают большие качели и сюда собираются, чтобы повеселиться, все местные девушки и юноши.

Амир Хосров составил множество загадок и головоломок, которыми увлекаются как дети, так и взрослые. Еще во время долгой жизни Хосрова его песни и загадки сделали его знаменитым. В дальнейшем слава его продолжала расти. Я не знаю другого такого примера, чтобы песни, написанные шестьсот лет назад, сохранили до сих пор популярность и любовь народа и исполнялись без всякого изменения текста.
 
МилаДата: Среда, 11.03.2020, 22:38 | Сообщение # 40
Группа: Админ Общины
Сообщений: 10267
Статус: Offline

Глава седьмая. Последняя стадия (I).

Консолидация английского владычества и подъем националистического движения

Реформатское и другие движения среди индусов и мусульман

По-настоящему воздействие Запада почувствовалось в Индии в XIX веке под влиянием технических изменений и их динамических последствий. В сфере идей также происходят потрясения, перемены и расширение горизонтов, которые были так долго крайне ограничены. Первой реакцией небольшой прослойки, получившей английское образование, было одобрение почти всего, что шло с Запада. Многие индусы, почувствовав отвращение к некоторым социальным обычаям и обрядам индуизма, обратились к христианству, и отдельные выдающиеся личности в Бенгалии стали христианами. Поэтому раджа Рам Мохан Рой* сделал попытку приспособить индуизм к этой новой обстановке и возглавил движение "Брахмо Самадж", в основу которого легли определенные рационалистические идеи и требования социальных реформ. Его преемник Кешаб Чандер Сен придал этому обществу более христианский оттенок. "Брахмо Самадж" оказал влияние на растущую буржуазию Бенгалии, но как религиозную веру это течение воспринимали немногие, в числе которых, однако, были выдающиеся личности и семьи. Но даже эти семьи, хотя и были горячо заинтересованы в социальных и религиозных реформах, склонялись к возврату к старым индийским философским идеям веданты.

* (Рам Мохан Рой (1774-1833) - просветитель, религиозный реформатор, общественный деятель. Основал общество "Брахмо Самадж", первую в Индии общественную организацию современного типа.)

Повсюду в Индии проявлялись те же тенденции и возникла неудовлетворенность косными социальными обычаями и теми многообразными формами, которые индуизм принимал на практике. Инициатором одного из самых примечательных реформатских движений второй половины XIX столетия был гуджаратец Свами Дайянанд Сарасвати*, но пустило оно корни среди индусов Панджаба. Это было движение "Арья Самадж", и его лозунгом был "возврат к Ведам". Этот лозунг в действительности означал устранение последствий эволюции веры ариев со времен Вед. Философия веданты в ее последующем развитии, центральная концепция монизма, пантеистические взгляды, равно как и распространенные более грубые формы культа, столь же сурово осуждались. Даже Веды толковали особым образом. Общество "Арья Самадж" явилось реакцией на влияние ислама и христианства, особенно на первый. Это воинствующее движение стремилось к реформам внутри индуизма и к защите его от нападения извне. Оно стало вовлекать в индуизм лиц иной веры и, таким образом, могло прийти в столкновение с другими прозелитствующими религиями. В своей нетерпимости "Арья Самадж" смыкалось с исламом, стремясь стать защитником всего индусского против всего того, что оно считало вторжением других вер. Показательно, что движение "Арья Самадж" распространилось главным образом среди индусской буржуазии Панджаба и Соединенных провинций. Одно время правительство считало его политическим революционным движением, но участие в нем большого числа правительственных служащих придало ему вполне респектабельный характер. Оно проделало очень полезную работу по распространению образования как среди мальчиков, так и среди девочек, по улучшению положения женщин и повышению социального положения и уровня жизни угнетенных каст.

* (Свами Дайянанд Сарасвати (1824-1883) - основатель общества "Арья Самадж", видный общественный деятель, главным девизом которого было "назад к Ведам".)

Примерно в одно время со Свами Дайянандом в Бенгалии жил человек иного склада, и его жизнь оказала влияние на многих из тех, кто получил английское образование. Это был Шри Рамакришна Парамаханса*, человек простой, не ученый, но глубоко религиозный. Его не интересовали социальные реформы сами по себе. Идеи Рамакришны Парамахансы непосредственно восходили к учению Чайтаньи** и других индийских святых. Человек глубоко религиозный, но все же с широкими взглядами, в своих поисках истинной веры он отправился к мусульманским и христианским мистикам и жил среди них много лет, подчиняясь их строгим порядкам. Он поселился в Калигхате, в Калькутте, и его необыкновенная личность и душевные качества постепенно привлекли к нему внимание. Люди, приходившие его навестить, (а кто и посмеяться над его религиозным простодушием), безраздельно подпадали под его влияние, и многие, полностью перенявшие западный образ мыслей, чувствовали, что в нем есть нечто, чего им не хватает. Подчеркивая наиболее существенное в религиозной вере, он соединил различные стороны индусской религии и философии, и, казалось, олицетворял их все в себе самом. Он включил в свое учение и элементы других религий. Противник всякого сектантства, Парама-ханса утверждал, что все дороги ведут к истине. Он напоминал святых, о которых мы читаем в древних летописях Азии и Европы. Этот человек, так не подходивший к современной обстановке, все же слился с многоцветным узором индийской жизни, и многие индийцы признавали и почитали его как избранника, которого коснулся божественный огонь. Он производил большое впечатление на всех, кто с ним встречался, даже многие никогда не видевшие его подпали под влияние этого человека, узнав историю его жизни. К числу последних относится Ромен Роллан, перу которого принадлежит его жизнеописание и история жизни его любимого ученика Свами Вивекананды.

* (Шри Рамакришна Парамаханса (1835-1886) - основатель одной из реформаторских сект в индуизме, мыслитель и философ.)

** (Чайтанья (1485-1534) - основатель одной из вишнуитских сект в Бенгалии, проповедовавший равенство каст перед лицом Кришны.)

Вивекананда, вместе со своими собратьями, учениками Парамахансы, основал Миссию Рамакришны - нерелигиозную организацию, посвященную служению человечеству. Прочно связанный с прошлым и гордившийся славой Индии, Вивекананда все же подходил по-современному к жизненным проблемам и был своего рода связующим звеном между прошлым Индии и ее настоящим. Блестящий оратор, он выступал на бенгальском и английском языках; его прозаические и поэтические произведения на бенгали отличались изяществом стиля. Вивекананда был личностью яркой, преисполненной спокойствия и достоинства, уверенной в себе и своей миссии и в то же время полной динамичной и пламенной энергии и страстного желания двинуть Индию вперед. Он оживил дух угнетенных и деморализованных индусов, придал им уверенность в себе и научил черпать силы в прошлом. Он был участником Всемирного религиозного собора в Чикаго в 1893 году, провел свыше года в США, совершил путешествие по Европе, побывав даже в Афинах и Константинополе, и посетил Египет, Китай и Японию. Куда бы Вивекананда ни приезжал, он повсюду производил своего рода сенсацию не только своим появлением, но и тем, что и как он говорил. Кто хоть раз видел этого индусского аскета, уже не мог забыть его и его слова. В Америке Вивекананду называли "неистовым индусом". На него самого путешествие по западным странам произвело сильное впечатление; он восторгался английской целеустремленностью, а также жизнеспособностью и духом равенства американского народа. "Америка является наилучшей почвой в мире для распространения какой-либо идеи",- писал он одному из друзей в Индию. Но религиозная жизнь на Западе не привлекала его, и его вера в основные ценности индийской философии и духовной жизни еще более укрепилась. Индия, по его мнению, несмотря на свою деградацию, по-прежнему несла миру Свет.

Вивекананда проповедовал монизм философии веданты и был убежден, что только это может стать будущей религией мыслящего человечества. Ибо веданта была не только религиозным, но и рационалистическим учением и ее методы совпадали с научными методами исследования внешней природы. "Вселенная не была создана каким-то надкосмическим божеством, не является она и делом рук какого-либо потустороннего духа. Она - самосозидающаяся, саморастворяющаяся, самопроявляющаяся. Одно Бесконечное Существование, Брахма". Идеалом веданты было соответствие человека присущей ему от рождения божественной сущности; увидеть бога в человеке - это и есть поистине узреть бога; человек - величайшее из всех существо. Но "абстрактное учение веданты должно сделаться живым, поэтичным, проникнуть в повседневную жизнь; из безнадежно усложненной мифологии следует вывести конкретные моральные нормы, а из запутанного йогиизма должна появиться самая научная и практически применимая психология". Индия пришла в упадок потому, что она ограничила себя узкими рамками, ушла в свою скорлупу, утеряла связь с другими народами и, таким образом, погрузилась в состояние "мумифицированной" и "кристаллизованной" цивилизации. Каста, необходимая и желательная, в ее ранних формах и предназначавшаяся для развития индивидуальности и свободы, превратилась в чудовищное унижение, в противоположность тому, для чего она была предназначена, и подавила массы. Каста являлась формой социальной организации, которая существовала и должна была существовать отдельно от религии. Социальные организации должны меняться, когда меняются времена. Вивекананда страстно осуждал бессмысленные метафизические споры по поводу обрядов и особенно высокомерие высших каст. "Наша религия - на кухне. Наш бог - кухонный горшок, и наши религиозные убеждения - в словах: "не прикасайся ко мне, я святой".

Вивекананда держался в стороне от политики и неодобрительно относится к политическим деятелям того времени. Однако он снова и снова подчеркивал необходимость предоставления народу свободы и равенства, повышения его жизненного уровня. Свобода мысли и действия является единственным условием жизни, прогресса и благополучия. Там, где она не существует, человек, раса, нация обречены на гибель. "Единственная надежда Индии - в ее массах. Высшие классы физически и морально мертвы". Он хотел сочетать западный прогресс с духовной основой Индии. "Создайте европейское общество с религией Индии". "Сделайтесь самыми западными из всех западников в своих идеях равенства и свободы, в своей трудоспособности и деловитости и в то же время индусами до мозга костей в своей религиозной культуре и мироощущениях". Постепенно Вивекананда становился все большим интернационалистом в своих высказываниях: "Даже в политике и социологии проблемы, которые вставали двадцать лет назад как проблемы данной нации, не могут теперь быть разрешены в национальных рамках. Они принимают огромные размеры, гигантские формы. Они могут быть разрешены только при рассмотрении их в более широком свете международной политики. Международные организации, международные союзы, международные законы - таков зов времени. Это - проявление солидарности. В науке каждодневно приходят к аналогичным же широким взглядам". И снова: "Прогресса не может быть, если весь мир не двинется вперед, и с каждым днем становится все яснее, что решения любой проблемы никогда нельзя добиться в пределах только одной расы, нации или узкой группы. Каждая идея должна быть так широка, чтобы объять весь мир, каждая цель - так грандиозна, чтобы охватить человечество в целом, даже жизнь в целом". Все это включалось Вивеканандой в понимание философии веданты, и эти идеи проповедовал он от края до края Индии. "Я глубоко убежден, что ни человек, ни нация не могут жить, держась в стороне от других, и когда подобная попытка делалась из ложных представлений о собственном величии и святости или в интересах политики - последствия всегда бывали гибельны для уединяющихся". "Наша изоляция от всех других народов мира является причиной нашего вырождения, и единственное средство от этого - снова влиться в общий поток с остальным миром. Движение признак жизни".

Он писал однажды: "Я социалист не потому, что я считаю социализм совершенной системой, а потому, что лучше хоть что-нибудь, чем ничего. Другие системы мы испытали, и они оказались неподходящими. Испробуем эту - если не ради чего-либо иного, то хотя бы ради ее новизны".

Вивекананда говорил о многих вещах, но постоянным рефреном в его речах и произведениях звучало - абхай, будь бесстрашен, будь силен. Для него человек был не жалким грешником, а частью божества; зачем же ему страшиться чего-либо? "Если есть грех на свете, то это - слабость; избегай всякой слабости, слабость - это грех, слабость - это смерть". Таков был великий урок Упанишад. Страх порождает зло, слезы и стенания. Было уже достаточно этого, достаточно мягкотелости. "Что нужно нашей стране теперь, так это железные мускулы и стальные нервы, гигантская воля, которой ничто не в силах противостоять, которая может проникнуть в тайны и загадки вселенной и любым путем добиться своей цели, даже если бы для этого потребовалось опуститься на дно океана и столкнуться лицом к лицу со смертью". Он осуждал "оккультизм и мистицизм... заставляющие нас содрогаться от страха; в них кроются, быть может, великие истины, но они чуть не уничтожили нас... А вот критерий истины: все, что делает тебя слабым физически, интеллектуально и духовно, отвергай, как яд, в нем нет жизни, оно не может быть истиной. Истина придает силы. Истина - это чистота, истина - это всезнание... Различные виды мистицизма, несмотря на какие-то крупицы истины в них, обычно расслабляют... Вернись к Упанишадам, к их сияющей, укрепляющей, светлой философии; и уйди от всей этой мистики, от всего, что расслабляет. Прими эту философию: величайшая истина - самая простая вещь в мире, простая, как твое собственное существование". И бойся суеверия. "Я скорее предпочел бы, чтобы все вы превратились в заядлых атеистов, нежели в суеверных простофиль, ибо атеист - живой человек, и из него может что- нибудь выйти. Но когда приходит суеверие, разум исчезает, мозг размягчается, жизнь клонится к упадку... Стремление к сверхъестественному и суеверие - всегда признаки слабости"*.

* (Большинство этих выдержек взято из книг: Swami Vivekananda. Lectures from Colombo to Almora, 1933, и Letters of Swami Vivekananda, 1942, изданных Advaita Ashram, Mayavati, Almora, Himalayas. В "Письмах" Вивекананды на стр. 390 имеется замечательное письмо, адресованное одному из его мусульманских друзей. В нем Вивекананда пишет:

"Называем ли мы это ведантизмом или каким-либо другим "измом", истина заключается в том, что адвайтизм** есть последнее слово религии и мышления, и единственно с ее высоты можно смотреть с любовью на все религии и секты. Мы считаем ведантизм религией будущего просвещенного человечества. Индусам, возможно, принадлежит честь открытия его ранее других народов, ибо они более древний народ, чем евреи и арабы; тем не менее практическому адвайтизму, когда ко всем людям относишься как к собственной душе, еще предстоит найти широкое распространение среди индусов.

С другой стороны, мы видим, что если когда-либо последователи какой-либо религии сколько-нибудь приближались к этому равенству в сфере практической повседневной жизни (возможно, совершенно не сознавая в общем более глубокого значения и внутренних принципов такого поведения, что индусы, как правило, столь ясно понимают), то это последователи ислама и только ислама...

Единственная надежда для нашей собственной родины - это достичь слияния двух великих систем, индуизма и ислама - разума веданты и тела ислама.

Я вижу в своем воображении будущую совершенную Индию, восставшую из хаоса и раздоров, славной и непобедимой, с мозгом веданты и телом ислама". Это письмо датировано: Альмора, 10 июня 1898 года.)

** (Адвайтизм - разновидность веданты, которая характеризуется последовательным идеалистическим монизмом.)

Так гремел голос Вивекананды по всей Индии от мыса Коморин на южной оконечности Индии до Гималаев, пока, изнурив себя, он не скончался в 1902 году, тридцати девяти лет от роду.

Современником Вивекананды и все же человеком, принадлежавшим в гораздо большей мере к последующему поколению, был Рабиндранат Тагор. Семья Тагоров играла' ведущую роль в разных реформатских движениях в Бенгалии в течение XIX столетия. В ней были люди духовного склада, прекрасные писатели и художники, но Рабиндранат превзошел их всех и со временем поистине вся Индия признала его неоспоримое превосходство. Его долгая жизнь, полная творческой деятельности, охватывает два поколения, и он, пожалуй, почти принадлежит к нашим дням. Тагор не был политическим деятелем, но он слишком близко принимал к сердцу судьбы индийского народа и слишком был предан его свободе, чтобы навсегда уединиться со своими стихами и песнями в башне из слоновой кости. Снова и снова он выходил из нее, когда не мог более мириться с каким-либо событием, и, как древний пророк, предостерегал английское правительство или свой собственный народ. Он играл выдающуюся роль в движении свадеши*, которое прокатилось по Бенгалии в первом десятилетии XX века, и позднее огромное значение имел его отказ от своего титула во время резни в Амритсаре. Созидательная деятельность Тагора в области просвещения, вначале незаметная, уже тогда превратила Шантиникетан** в один из очагов индийской культуры. Его влияние на умы индийцев и особенно на последующие подрастающие поколения было огромно. Частично под влиянием его работ сформировался не только язык бенгали, на котором он сам писал, но и все современные языки Индии. Он, больше, чем кто-либо другой из индийцев, помог гармоническому сочетанию идеалов Востока и Запада и расширил основы индийского национализма. Он был самым выдающимся интернационалистом в Индии, верившим в международное сотрудничество и делавшим ради него все. Он принес в другие страны то, что Индия могла им дать, а в Индию то, что мир мог дать его собственному народу. И все же, при всем своем интернационализме, он никогда не отрывался от почвы Индии, и его ум был насыщен мудростью Упанишад. Вопреки обычному ходу развития, по мере того как он становился старше, он делался более радикальным в своих взглядах и воззрениях. При всем своем индивидуализме он восхищался великими достижениями русской революции, особенно в деле распространения образования, культуры, здравоохранения и духа равенства. Национализм - убеждение ограничивающее, мало того, национализм, пришедший в столкновение с господствующим империализмом, порождает всевозможные разочарования и комплексы. Тагор оказал Индии ту огромную услугу (такую же огромную, какую в другой области оказал ей Ганди), что он заставил народ выйти до некоторой степени из узкой колеи его мышления и призадуматься о более широких проблемах, затрагивающих человечество. Тагор был великим гуманистом Индии.

* (Свадеши - движение бойкота английских товаров с целью поощрения отечественной промышленности.)

** (Шантиникетан (досл, "обитель мира") - родовое поместье Тагоров, близ Калькутты, в котором жил Рабиндранат Тагор. В 1901 году он основал там школу, где сам преподавал но разработанному им методу.)

Тагор и Ганди были, несомненно, самыми выдающимися властителями дум в Индии первой половины XX века. Поучительно сравнить и противопоставить их. Нельзя было найти двух других людей, которые настолько отличались бы друг от друга по своему происхождению и характеру. Тагор, аристократ-художник, обратившийся в демократа, сочувствующего пролетариату, олицетворял, по существу, культурную традицию Индии, традицию принятия жизни во всей ее полноте и шествия по ней с песнями и танцем. Ганди, скорее человек народа, почти воплощение индийского крестьянина, олицетворял другую древнюю традицию Индии - традицию самоотрешения и аскетизма. И все же Тагор был прежде всего человеком мысли, а Ганди - человеком устремленного, непрерывного действия. Оба они, каждый по-своему, мыслили в рамках всего мира в целом, и каждый в то же время был полностью индийцем. Они как бы представляли различные, но гармоничные аспекты Индии и дополняли друг друга.

Тагор и Ганди переносят нас в современную эпоху. Но мы рассматривали более ранний период и эпоху и влияние, оказанное на народ, а особенно на индусов стремлением Вивекананды и других подчеркнуть прошлое величие Индии, пробудить чувство гордости им. Однако Вивекананда тщательно предостерегал свой народ не слишком думать о прошлом, а смотреть в будущее. "Когда же, о боже,- писал он,- наша страна освободится от этого вечного пребывания в прошлом?" И все же сам он и другие вызвали это прошлое из глубины веков, оно очаровывало и притягивало к себе.

Этому обращению к прошлому и обретению в нем утешения и поддержки способствовало возобновление изучения древней литературы и истории, а позднее - истории индийских колоний в восточных морях. Анни Безант* сыграла значительную роль, усилив веру индусских средних классов в их духовное и национальное наследие. Все это носило в известной мере духовный и религиозный характер, но в основе всего этого были сильные политические тенденции. Поднимающаяся буржуазия проявляла склонность не столько к религиозным исканиям, сколько к политике, но ей нужны были какие-то культурные корни, на которые она могла бы опереться, что дало бы ей уверенность в своей собственной значимости и уменьшило бы чувство отчаяния и унижения, вызванное чужеземным завоеванием и господством. В каждой стране, где наблюдается рост национальных чувств, имеют место эти искания, исключающие, однако, область религии, эта тенденция обращаться к прошлому. Иран, ни коим образом не ослабив своей религиозной веры, умышленно обратился к своему доисламскому периоду величия и использовал эти воспоминания для укрепления своего нынешнего национального чувства. То же было и в других странах. Прошлое Индии со всем его культурным многообразием и величием было общим наследием всего индийского народа - индусов, мусульман, христиан и других, и их предки помогли создать его. То, что они потом приняли другую веру, не лишило их этого наследия, точно так же, как греки после обращения в христианство не утеряли своей гордости великими достижениями предков или итальянцы - славными днями римской республики и периода империи. Даже если бы весь народ Индии перешел в ислам или христианство, ее культурное наследие по-прежнему вдохновляло бы индийский народ, придавая ему ту уверенность и достоинство, которые дает длинная история культурного существования и усилия многих умов разрешить жизненные проблемы.

* (Безант, Анни (1847-1933) - общественная деятельница, вначале член фабианского общества. В 1889 г. примкнула к основательнице Теософскою общества Е. П. Блаватской, а в 1907 г. стала президентом этого общества. В 1916 г. основала Индийскую лигу гомрула (самоуправления), в 1917 г. была избрана президентом партии Индийский национальный конгресс.)

Если бы мы были независимой нацией, то все мы в этой стране, совместно работая сейчас во имя общего будущего, несомненно, смотрели бы с равной гордостью на наше общее прошлое. И действительно, в могольскую эпоху правители и их приближенные, хотя они и были пришельцами, стремились отождествить себя с этим прошлым и поделиться им с другими. Но историческая случайность и ход исторического процесса, а также, несомненно, человеческие ошибки и слабости повернули дело по-иному, и наступившие изменения помешали нормальному развитию. Можно было бы предположить, что новый средний класс (который был продуктом воздействия Запада, а также прогресса техники и экономики) воспользуется общим наследием как индусов, так и мусульман. До известной степени так и произошло, и все же возникли различия, которые не проявлялись или значительно слабее проявились у феодальных и полуфеодальных групп населения и среди масс. Индусские и мусульманские массы были почти неотличимы друг от друга, а у старой аристократии выработались общие взгляды и обычаи. Эти группы населения все еще придерживались общей культуры и имели общие обычаи и празднества. В средних классах начались расхождения сначала в психологической области, а позднее и в других отношениях.

Прежде всего новые средние классы почти полностью отсутствовали среди мусульман. Их стремление уклониться от западного образования, держаться в стороне от торговли и промышленности, их приверженность феодальным обычаям дали преимущество индусам, которые те использовали и сохранили. Английская политика была скорее проиндусской и антимусульманской, за исключением Панджаба, где мусульмане охотнее приобщались к западному образованию, чем в других местах. Но индусы значительно опередили их задолго до того, как англичане завладели Пенджабом. Даже в Панджабе, хотя условия там были в большей степени равными для индусов и мусульман, индусы имели экономическое преимущество. Античужеземные настроения индусская и мусульманская аристократия и массы разделяли в равной мере. Восстание 1857 года было общим делом, но в период его подавления мусульмане считали, и до некоторой степени справедливо, что они пострадали сильнее. Восстание покончило также со всеми мечтами или фантазиями о возрождении Делийской империи. Эта империя исчезла давно, даже до того, как англичане появились на сцене. Маратхи* ее сокрушили и управляли самим Дели. Ранджит Сингх** правил в Панджабе. Могольское господство закончилось на севере без всякого вмешательства англичан, оно сошло на нет и на юге. Однако призрачный император восседал в делийском дворце, и, хотя он подчинялся и был на содержании сначала маратхов, а потом англичан, он все еще являлся символом славной династии. Во время восстания повстанцы, естественно, попытались воспользоваться им как символом, несмотря на его слабость и нежелание. Конец восстания означал также и крушение этого символа.

* (Маратхи - нация, населяющая в основном территорию современного штата Махараштра (столица - Бомбей).)

** (Ранджит Сингх (1780-1833) - создатель независимого панджабского государства.)

Пока народ медленно оправлялся от ужасов дней восстания, новые представления еще не сложились, образовалась пустота, которая должна была чем-то заполниться. Приходилось по необходимости принять английское господство, но разрыв с прошлым принес нечто большее, чем новую власть; он принес, кроме того, сомнение и замешательство и потерю веры в себя. По существу, этот разрыв с прошлым произошел задолго до восстания и привел к возникновению многих новых идейных движений в Бенгалии и других местах, о которых я уже упоминал. Но мусульмане, как правило, ушли тогда в свою скорлупу значительно глубже, чем индусы, избегали западного образования и жили мечтами о реставрации старого порядка. Однако теперь следовало оставить мечтания и найти что-то такое, что могло бы послужить им опорой. Они по-прежнему сторонились нового образования. Постепенно, и после жарких споров, преодолев многочисленные трудности, сэр Сайид Ахмад-хан* убедил их обратиться к английскому образованию и организовал Алигархский колледж. Это был единственный путь, ведущий к правительственной службе, и соблазн этой службы оказался достаточно сильным, чтобы побороть старое чувство обиды и предрассудки. То обстоятельство, что индусы значительно опередили их в образовании и на службе, вызывало зависть у мусульман, и именно это больше всего побуждало их встать на тот же путь. Парсы и индусы шли впереди также и в промышленности, но внимание мусульман было устремлено только к правительственной службе.

* (Сайид Ахмад-хан (1817 -1898) - индийский общественный деятель, религиозный реформатор ислама.)

Однако даже это новое направление деятельности мусульман, фактически коснувшееся сравнительно немногих, не разрешило сомнений и замешательства в их умах. Индусы в подобном же затруднительном положении обращались к древним временам и искали в них утешения. Старинная философия и литература, искусство и история приносили им некоторое успокоение. Рам Мохан Рой, Дайянанд, Вивекананда и другие положили начало новым направлениям мысли. Они утоляли свою жажду из богатых источников английской литературы, но их души оставались полны образами древних мудрецов и героев Индии, их мыслями и деяниями, мифами и традициями, которые они впитали с детства.

Многое из этого прошлого принадлежало и мусульманам, которые были хорошо знакомы с этими традициями. Но у некоторых, особенно у высшего слоя мусульман, появилось чувство, что им не вполне подобает придерживаться этих полурелигиозных традиций, что всякое поощрение их будет противно духу ислама. Они стали искать свои национальные корни в других периодах истории. До известной степени они обрели их в афганском и могольском периодах истории Индии, но этого было не совсем достаточно, чтобы заполнить образовавшуюся пустоту. Эти периоды были общими и для индусов и для мусульман, и индусы перестали рассматривать их как время чужеземного вторжения. Могольских правителей рассматривали как национальных правителей Индии, хотя в отношении Аурангзеба* мнения расходились. Знаменательно, что политика Акбара, которым индусы особенно восхищались, в последние годы не одобрялась некоторыми мусульманами. В прошлом году в Индии праздновалась четырехсотлетняя годовщина со дня его рождения. Все слои населения, включая многих мусульман, присоединились к этому, но Мусульманская лига** держалась в стороне, ибо Акбар был символом единства Индии.

* (Аурангзеб (1658-1707) - падишах Могольской империи, проводивший политику религиозной нетерпимости. При нем империя переживала глубокий кризис и вступила в период распада.)

** (Мусульманская лига - политическая партия, создана в 1906 г. в обстановке подъема национально-освободительного движения в Индии. Одним из наиболее видных организаторов этой партии был глава секты исмаилитов Ага-хан. К началу первой мировой войны Мусульманская лига сблизилась с Национальным конгрессом на базе требования о предоставлении Индии статуса доминиона. По окончании первой мировой войны в связи с развитием массового антиимпериалистического движения мусульман (халифатского движения) влияние лиги упало. После спада халифатского движения руководители и активные участники последнего влились в лигу. С начала второй мировой войны эта партия повела активную агитацию за раздел Индии и образование мусульманского государства Пакистан.)

Эти поиски культурных корней привели индийских мусульман (то есть некоторых из них, из обеспеченных слоев) к истории ислама и к тем периодам, когда ислам был побеждающей и созидающей силой в Багдаде, Испании, Константинополе, Средней Азии и других местах. Интерес к истории ислама и некоторые связи с соседними странами ислама всегда существовали. Было распространено также паломничество в Мекку, где встречались мусульмане из различных стран. Но все эти связи были ограниченными и поверхностными и фактически не оказывали влияния на общие взгляды индийских мусульман - их интересы были прикованы к Индии. Афганские правители Дели, особенно Мухаммед Туглак*, признавали халифа в Каире высшим духовным руководителем мусульман. Оттоманские султаны в Константинополе впоследствии стали халифами, но их не признавали таковыми в Индии. Могольские правители не признавали никакого халифа за пределами Индии. Только после полного краха Могольской империи в начале XIX столетия имя турецкого султана начало упоминаться в индийских мечетях. После восстания это стало обычаем.

* (Мухаммед Туглак (1325-1351) - правитель Делийского султаната.)

Так, индийские мусульмане стремились извлечь какое- то психологическое удовлетворение от созерцания прошлого величия ислама главным образом в других странах и от существования Турции как мусульманской державы, фактически единственной, оставшейся независимой. Это чувство не противоречило индийскому национальному самосознанию и не приходило с ним в столкновение; даже многие индусы восторгались историей ислама и были хорошо с ней знакомы. Они сочувствовали Турции, так как считали турок жертвами европейской агрессии в Азии. Однако они воспринимали это иначе, чем мусульмане, так как им не требовалось удовлетворения определенной психологической потребности.

После восстания индийские мусульмане колебались в выборе пути. Английское правительство сознательно угнетало их, даже в большей степени, чем индусов, и эти репрессии особенно коснулись тех слоев мусульман, из которых мог выдвинуться новый средний класс, буржуазия. Они были крайне подавлены, настроены резко против англичан, но в то же время консервативны. В семидесятые годы отношение к ним английских властей постепенно изменилось и сделалось более благожелательным. Это изменение было, но существу, вызвано политикой уравновешивания и противопоставления сил, которую последовательно проводило английское правительство. Все же и сэр Сайид Ахмад-хан сыграл в этом важную роль. Он был убежден, что сможет улучшить положение мусульман только путем сотрудничества с английскими властями. Он стремился заставить их примириться с английским образованием и, таким образом, извлечь их из скорлупы консерватизма. На него произвело большое впечатление то, что он увидел в европейских странах, и некоторые из его писем из Европы свидетельствуют о том, насколько он был потрясен увиденным.

Сэр Сайид был страстным реформатором и хотел совместить современную научную мысль с исламом. Это должно было быть сделано, конечно, не путем нападок на основные догматы религии, но путем рационалистического толкования священного писания. Он указывал на основные сходные черты между исламом и христианством. Он нападал на обычай парды (затворничество женщин) у мусульман. Он восставал против какой-либо приверженности турецкому халифату. А главное, он стремился распространить новый тип образования. Первые проявления национального движения испугали его, так как он считал, что всякое противодействие английским властям лишит его их помощи в его программе просвещения. Эта помощь казалась ему очень необходимой, и потому он пытался приглушить антибританские чувства среди мусульман и отвлечь их от Национального конгресса, который в то время принимал организационные формы. Одной из признанных целей Алигархского колледжа, основанного им, было "превращение мусульман Индии в достойных и полезных подданных британской короны". Он выступал против Индийского национального конгресса не потому, что считал его преимущественно индусской организацией; он восставал против него потому, что считал его политически слишком агрессивным (хотя он был в то время на самом деле достаточно умеренным), и стремился получить помощь и добиться сотрудничества с англичанами. Он пытался доказать, что мусульмане в целом не восставали во время мятежа и что многие остались верными английской власти. Он никоим образом не был настроен антииндусски и не являлся религиозным сепаратистом. Неоднократно он подчеркивал, что религиозные различия не должны иметь значения в политике или национальном движении. "Разве вы не живете в одной стране? - говорил он.- Помните, что слова "индус" и "мусульманин" означают лишь религиозные различия; в остальном же все проживающие в этой стране индусы, мусульмане и даже христиане принадлежат к одной и той же нации".

Влияние сэра Сайида Ахмад-хана распространялось лишь на некоторые слои мусульман из высших классов, но не затронуло городских и деревенских масс. Эти массы были почти полностью отрезаны от своих высших классов и были значительно ближе индусским. В то время как часть мусульманской знати происходила из династии Могольской империи, массы не были связаны с ними ни происхождением, ни традициями. Большинство из них перешло в ислам из самых низших слоев индусского общества и находилось в крайне жалких условиях, так как принадлежало к самым бедным и эксплуатируемым группам населения.

У сэра Сайида было много выдающихся соратников. Его рационалистические взгляды поддерживали наряду с другими Сайид Чираг Али и наваб Мохсин-ул-Мульк*. Его просветительская деятельность привлекала мунши Карамата Али, мунши Зекаулла из Дели, д-ра Назира Ахмада, маулану Шибли Номани и поэта Хали, одного из прославленных стихотворцев на языке урду. Сэру Сайиду удалось добиться первых шагов в деле распространения английского образования среди мусульман и отвлечь внимание мусульман от политического движения. Начала действовать Магометанская конференция** по вопросам образования, что привлекло растущий мусульманский средний класс к свободным профессиям и на правительстве
 
Форум » ЧИТАЛЬНЫЙ ЗАЛ » ЗАРУБЕЖНАЯ ПУБЛИЦИСТИКА » ОТКРЫТИЕ ИНДИИ (Философские и эстетические воззрения в Индии ХХ века)
  • Страница 4 из 5
  • «
  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • 5
  • »
Поиск:

AGNI-YOGA TOPSITES