Среда, 08.04.2020, 08:49

Приветствую Вас Гость | RSS | Главная | Форум | Регистрация | Вход

                                                                                                            

                                                                                                            

[ Новые сообщения · Участники · Правила · Поиск · RSS ]
  • Страница 15 из 15
  • «
  • 1
  • 2
  • 13
  • 14
  • 15
Форум » ЧИТАЛЬНЫЙ ЗАЛ » ЗАРУБЕЖНАЯ ПУБЛИЦИСТИКА » ЛИСТЫ СТАРОГО ДНЕВНИКА. ГЕНРИ С. ОЛЬКОТТ (Переводчик Алексей КУРАЖОВ)
ЛИСТЫ СТАРОГО ДНЕВНИКА. ГЕНРИ С. ОЛЬКОТТ
МилаДата: Суббота, 17.12.2016, 15:17 | Сообщение # 1
Группа: Админ Общины
Сообщений: 10270
Статус: Offline


ЛИСТЫ СТАРОГО ДНЕВНИКА. ГЕНРИ С. ОЛЬКОТТ

Переводчик Алексей КУРАЖОВ



Прикрепления: 5484719.jpg(23.2 Kb)


Господь твой, живи!
 
МилаДата: Среда, 29.05.2019, 22:31 | Сообщение # 141
Группа: Админ Общины
Сообщений: 10270
Статус: Offline


ГЛАВА XVIII

ОКОНЧАТЕЛЬНЫЙ УХОД ДАМОДАРА



Третьего июня на французском пароходе «Тибр» я отправился в Калькутту, начав официальную поездку по Северной Индии, входившую в программу мероприятий того года. Какое же это облегчение добраться до моря и насладиться его чистым прохладным бризом и озоном после моей недавней поездки по Югу Индии с жарой, пылью, толпами народа, беспокойными мыслями и физическим напряжением! Никогда ещё я с таким удовольствием не покидал землю, выходя на просторы глубокого голубого Бенгальского залива, хотя порой он обращался со мной не самым лучшим образом. Когда я находился в самой гуще борьбе за спасение Общества, моя храбрость и вера росли пропорционально возникавшим трудностям. Поэтому нетрудно представить, как подействовало на моё физическое и умственное состояние — это временное отстранение от напряжённой общественной работы. Казалось, что море, физическая мать всей земной жизни, вливает жизнь в моё тело. И вместе с Уландом я бы мог прокричать:

Харон! Возьми с меня
Тройную плату, не постою я за ценой,
Ибо, невидимые для тебя,
Ещё два духа поплывут со мной.1



Поскольку погода была прекрасной, а море спокойным, то к тому времени, когда мы добрались до Калькутты (что произошло между пятью и шестью часами вечера), я успел хорошо отдохнуть и набраться сил. В порту меня радушно встретили десятка два моих друзей. Следующим вечером состоялось заседание Филиала нашего Общества, которое было очень многолюдным, а почти весь следующий день я был занят приёмом посетителей. Почти сразу же я начал принимать в наши ряды новых кандидатов вместо того, чтобы терять старых членов Общества. Однако мои первые публичные лекции планировалось прочитать в Дарджилинге, поэтому на следующий день я сел на поезд, идущий в этот горный городок. Моё путешествие заняло всего двадцать пять часов, а за это время вряд ли можно успеть адаптироваться к падению температуры воздуха со 100° по Фаренгейту до 60°. Это была самая прекрасная короткая поездка, во время которой стояла хорошая погода, а оползни в горах преграждали нам путь совсем ненадолго.


Дарджилингская Гималайская железная дорога


На вокзале Дарджилинга меня встречал весь местный Филиал нашего Общества, а вместе с ним – замечательный молодой миллионер-филантроп, ныне покойный Тедж Нараин из Бхагалпура, основатель процветающего Англо-Санскритского Колледжа, впоследствии названного в память этого мецената. Мы с ним были старыми знакомыми, а основание этого Колледжа, который был открыт, в основном, благодаря стараниям Бабу Ладли Мохун Гхоза, одного из членов нашего Филиала в Бхагалпуре, явилось прямым следствием горячих воззваний нашего Общества к сердцу и совести индусов. Тедж Нараин привёл с собой Сарата Чандру Даса, которого сегодня мы знаем как основателя и почётного секретаря Общества Буддийских Писаний, и Раи Бахадура, известного за заслуги перед Правительством и достижения в области филологии. Они хотели со мной повидаться, как и многие другие, которые наносили мне ежедневные визиты. Сарат Бабу – весьма образованный человек, с которым интересно поговорить о Тибете и северном буддизме, потому что он знает о них больше, чем любой другой человек в Индии или даже за её пределами. Он являлся государственным служащим и, работая учителем, отвечал за школу в Бхутии и Сиккимскую школу в Дарджилинге. Когда Сарат Бабу хорошо выучил тибетский язык, ему в голову пришла идея совершить путешествие, которое не удавалось многим исследователям-европейцам. Он хотел попасть в Лхасу, мистическую столицу Тибета. Под видом пандита и индийского доктора он успешно проник в Тибет. Но, помимо этого, ему посчастливилось привезти с собой много тибетских изданий ранних буддийских книг и досконально изучить тибетцев, их лам, религиозные обряды и святые дни, не говоря уже о местностях Тибета от индийской границы до Лхасы. Он очень скрупулёзно делал заметки и сохранял их благодаря величайшей хитрости. Например, поскольку он не мог использовать никакие землемерные устройства, он определял расстояния, подсчитывая их с помощью бусинок своих чёток. Два его доклада, представленные Правительству Индии, очень интересны и содержат много полезной информации, а его рассказы схожи с лучшими произведениями подобного рода, написанными самыми известными путешественниками в мире. Причём стиль его повествования лишён напыщенных преувеличений и экстравагантных гипербол, что не свойственно восточной традиции (для сравнения см. «Махавансу»). Когда между нами установились доверительные отношения, он поведал мне много интересного о белой и чёрной магии «жёлтых» и «красных» лам, и сказанное им в полной мере подтверждается свидетельствами Аббеса Хука и Габэ, а также мадам Блаватской. Но, являясь государственным служащим, Сарат Бабу, по-видимому, думает, что если он сделает достоянием общественности то, о чём мне рассказывал много раз, а однажды и миссис Безант в моём присутствии, то его репутация как учёного-исследователя пошатнётся, и его интересы пострадают. Иными словами, в этом вопросе он придерживается эгоистической позиции и скрывает правду уже много лет, потому что не может позволить себе её выдать. Он действительно прожил тринадцать месяцев в Таши Лумпо при дворе Таши-ламы, священника второй величины в ламаистской иерархии, и, пользуясь высоким покровительством, совершил путешествие в Лхасу, где встречался с Далай-ламой, Верховным Первосвященником. Из этого незабываемого путешествия он привёз с собой манускрипты, печатные книги и другие подарки. Он был настолько любезен, что подарил мне один из мягких шёлковых платков, которые Таши-лама по национальной традиции возложил на его руки, когда он, сложив ладони в благоговейном приветствии, покидал этого патриарха. Сейчас он находится в Адьяре среди наших памятных сувениров. На ткани этого платка вышито изображение Господа Будды с двумя Его учениками, Шарипутрой и Моггалланой (Маудгальяяной), сидящими по обе стороны от Него.

Среди моих частых посетителей был Бабу Парбати Чаран Рой, один из самых образованных выпускников Калькуттского Университета, впоследствии занявший влиятельный пост при Правительстве. Его слабую духовную веру, как и у многих представителей его класса, заглушило западное образование, и он совершенно не верил в будущее Индии, хотя всегда был готов поговорить на эту тему. Я рад, что его общение с Е. П. Б. и чтение нашей литературы со временем полностью изменили его мировоззрение. Он стал членом нашего Общества, а через несколько лет опубликовал книгу, в которой рассказал автобиографическую историю об отступлении от религии своих предков и возвращении к ней, а также о душевном спокойствии и радости, которые она ему принесла.

Тогда же ко мне в гости приходил молодой принц Нуддеа, с которым мы провели много часов за разговорами. Похоже, он был счастлив находиться под влиянием кого-то, кто любил его страну и её жителей. Его наставник, блестящий выпускник университета, был вольнодумцем и скептиком, поэтому несмотря на хорошее религиозное образование, которое получил принц, он мог быть воспитан одним из тех европейских преподавателей-атеистов, которые подавляют благочестивые наклонности своих юных учеников королевских кровей. Я мог бы привести конкретные примеры, если бы это кому-то принесло хоть малейшую пользу. А пока что друзья Индии могут только горевать, наблюдая широко распространённое зрелище, когда наследники древних царских династий сходят с пути, проторенного их предками, и превращаются в атеистических бильярдных игроков, ищущих удовольствия и пресмыкающихся перед людьми белой расы. Вместо этого они могли бы оказывать покровительство религиозным деятелям, образованным учёным и классической литературе Индии, которая в старые добрые времена возвышала и облагораживала их дворы, а её хранители пользовались поддержкой и уважением. И в этом вина не бедных мальчиков, а процесса европеизации, под жёсткое влияние которого они попадают. Такая система воспитания, возможно, приемлема для западных царственных особ, от которых и не ожидается, что они станут духовными религиозными лидерами, но совершенно не подходит для индийских вождей, которых готовят управлять миллионами чистых душою азиатов. Однажды я посетил Колледж Раджкумара в Северной Индии. Это была школа для сыновей руководителей высшего звена и дворян. Её директор, самый либерально настроенный европейский учитель, которого я когда-либо встречал, провёл меня по классам. Обратившись к ребятам, я попытался внушить им мысль об ответственности, возложенной на них фактом их знатного происхождения, и попросил их стараться подражать примерам Икшваку, Харишчандры и Дхармапутры, а не нашим современным принцам, никогда не предававшимся святым размышлениям и тратящим впустую накопленное богатство на сиюминутные капризы. Впоследствии от одного из этих мальчиков я услышал, что моя импровизированная речь произвела на них такое впечатление, что внутри школы они создали общество, члены которого поощряли друг друга становиться достойными индийскими правителями и после окончания школы стали уважаемыми людьми. Признавая, что из-за отсутствия повторений влияние моих слов, скорее всего, было только временным, я всё же считаю, что сеять семена высших идеалов в эти восприимчивые мальчишеские головы очень полезно. Появление такого общества – наглядная иллюстрация того, что распространение подобной традиции явится для Индии величайшим благословением. Мы не обращаем внимания, когда нас упрекают в том, что побуждать этих маленьких будущих властителей впадать в грубое суеверие и идолопоклонство означает творить зло. Ведь эти упрёки исходят от класса лиц, которые не знают или, если и знают, то не осмеливаются открыто признать, что индуизм, прочтённый с помощью ключа Теософии, не представляет собой ни суеверия, ни идолопоклонства и не умаляет возвышенных представлений о Всевышнем, которыми пронизаны Гита и Упанишады. Хотелось, чтобы не только индийские принцы, но и все образованные индусы осознали достоинство религии, данной в настоящей манвантаре арийской расе, и истинный смысл религиозных преданий, фольклорных сказок и скульптурных символов, которые на старательно подобранных наглядных примерах раскрывают безграничную силу, мудрость и справедливость Единой Божественной Реальности.


Дамодар К. Маваланкар


Дамодар К. Маваланкар является одним из самых известных героев раннего индийского периода истории Теософского Общества, часто упоминаемыхна страницах этих мемуаров. Двадцать третьего февраля 1885 года, во время моей последней поездки в Бирму, он отправился из Адьяра в Калькутту, сев на пароход «Клан Грэхем», с намерением попасть в Тибет через Дарджилинг. Это произошло за тридцать шесть дней до того, как Е. П. Б окончательно уехала в Европу. Об этом плане Дамодара знали только четыре человека по эту сторону Гималаев, из которых троими были Е. П. Б., Т. Субба Роу и Маджи из Бенареса. Конечно же, из них Е. П. Б. знала больше всего, мистер Субба Роу имел лишь общее представление, требующее уточнений, а Маджи получила определённую информацию с помощью ясновидения. Имя четвёртого человека упоминать я не буду, но только скажу, что он хорошо известен по обе стороны гор и часто совершает религиозные путешествия, курсируя между Индией и Тибетом. Дамодар надеялся, что когда этот человек вернётся, им будет разрешено вместе поехать в Лхасу, хотя слабое от природы здоровье нашего дорогого мальчика, пошатнувшееся от переутомления на работе, начало ухудшаться, и он стал страдать от кровотечений. Вскоре после того, как Дамодар покинул Дарджилинг, поползли очень тревожные слухи о том, что он погиб при попытке пересечь горы. В первую неделю июля из Чумбои (Сикким) мне сообщили, что в снегах был найден его замёрзший и окоченевший труп, а неподалёку – его одежда. Несмотря на очевидную абсурдность того, что на холоде он снял свою одежду лишь для того, чтобы умереть, в эту небылицу поверили многие. Главным образом, это были те, кто отрицал существование Белой Ложи и хотел каким-то образом нас оскорбить, обвинив в том, что мы позволили молодому фанатику, решившемуся на такие явно тщетные поиски, потерять свою жизнь. Что же, мы, как и прежде, выслушивали подобные чёрные инсинуации, проявляя невозмутимость, на какую были способны. Но в Дарджилинге благодаря любезному посредничеству Бабу Саратчандры Даса, выступившего моим переводчиком, я долго беседовал с главой местных кули. Он сопровождал Дамодара из Дарджилинга в Сикким и вернулся назад с не пригодившимся ему багажом и его карманным дневником. Благодаря этому важному документу теперь я могу проследить путь Дамодара из Мадраса до того места, где он отослал кули назад и перешёл под более сильную защиту, чем наша. Учитывая ценность проделанной им работы и ту важную роль, которую он, возможно, ещё сыграет в будущем нашего движения, я решил, что основные записи из его дневника должны появиться на страницах этого повествования.

ДНЕВНИК ДАМОДАРА



«23-е февраля 1885 года. – Вечером сел на «Клан Грант», отправляющийся в Калькутту. 24-го февраля. – Пароход отплыл в 6 часов утра. Морской болезнью не страдал. 25-ое. – Подружился с корабельным доктором, который произвёл впечатление очень приятного человека, но почти не знающего философии и не интересующегося ею, хотя имеющего к ней способности, если бы он только пожелал их развить. 27-ое. – Около 4 часов дня прибыл в Калькутту, где на пристани меня встретил Норендро Бабу с другими людьми, которым я рассказал о своей болезни и необходимости смены климата». [Разумеется, чтобы скрыть истинную цель своего путешествия. – Олькотт].

Далее следуют записи о переговорах Дамодара со своими друзьями, о его посещении местного филиала Теософского Общества и его мнении о его деятельности, которое было не очень лестным. Затем идут записи о том, как он совершил железнодорожное путешествие в Берхампур, где тогда находилось одно из лучших отделений нашего Общества в Индии, которым руководили Бабу Нобин К. Баннерджи (президент), Бабу Динанатх Гангули (вице-президент) и Бабу Саткаури Мукерджи (секретарь). Это были три прекрасных сотрудника, которые как нельзя лучше подходили для такой огромной общественной работы как наша. Проведя с ними три дня, Дамодар переехал в Джамалпур, где был (и до сих пор остаётся) ещё один Филиал Теософского Общества. В моём дневнике записано, что один раз в Калькутте и один – в Берхампуре его узнали люди, которые видели его раньше во сне. Подобное часто происходило и со мной самим, когда я бывал в разных странах. По его словам, братья из Джамалпура задавали ему гораздо более интересные и продуманные вопросы, чем те, которые обсуждались в Калькутте, что свидетельствовало об их глубоких размышлениях, касающихся великих проблем бытия.

«8-е марта. – Добрался до Бенареса и отправился в ашрам Маджи. Долго разговаривал с ней всё утро и весь день. Она рассказала о Субба Роу и повторила мне то, что он совсем недавно говорил мне наедине. Также она упомянула и о Баваджи, огласив то, что было известно только мадам Б. и мне. Рассказала и много других поразительных вещей.

«9-ое марта. – Продолжение беседы с Маджи. Она рассказала о портретах Учителей в Штаб-квартире и поведала о многих удивительных вещах. Вечером пришли четыре теософа из Бенареса. То, что говорила Маджи, было очень интересным и поучительным. А днём она рассказала мне о Гуру Субба Роу и о себе.

«10-ое марта.
– Начал принимать лекарство, которое она приготовила для меня. В течение дня беседовал с ней на темы личного характера. Она сказала, что мадам Б., проживёт ещё год или даже больше. После своей смерти, она, вероятно, воплотится в семье Субба Роу и через десять лет снова проявит себя в общественной жизни2.

«11-ое марта.
– Продолжение бесед. Днём побывал на собрании Бенаресского Филиала. Его президентом является Мансиф из Бенареса. Все его члены являются людьми новыми, но серьёзными и эрудированными. Затем Маджи показала мне портрет своего отца, который был получен после его смерти методом осаждения.

«12-ое марта.
– Утром – разговор с Маджи, а в полдень – с ней же, но очень личный, в её гупхе3, где она поделилась планами на будущее, затронув вовлечённых в них людей.

Она сообщила мне потрясающие факты, и кое-что рассказала про будущее. Она сказала, что в течение двух недель мне не следует искать … [человека, с которым Дамодар хотел поехать в Тибет], но через какое-то время станет известно, продолжу ли я дальше свою поездку.

«13-е марта
. – Выехал из Бенареса в 11 часов утра. Путешествовал весь день и всю ночь. На следующее утро добрался до Калькутты».

Следующие две недели Дамодар провёл в Калькутте, и в его дневнике говорится о разных встречах и состоявшихся в связи с ними разговорах.

«30-ое марта. – Через … получил телеграмму от …, в которой сообщалось, что теперь я могу ехать в Дарджилинг, где для меня всё будет устроено».

Тридцать первого марта он выехал из Калькутты и 1-го апреля добрался до Дарджилинга, где его сердечно встретили члены нашего Общества, которые привели его в гости к Бабу Чхатра Дхар Гхошу, члену Теософского Общества, одному из наших лучших сотрудников. Через три дня с ним встретился посланник человека, уезжавшего в Лхасу. Он сказал Дамодару, чтобы тот пребывал в готовности, хотя день его отъезда ещё не назначен. Дамодар встречался с этим посредником ещё несколько раз и согласовал с ним все детали предстоящего путешествия. Наконец 8-го апреля пришёл вестник, от которого Дамодар получил приказ пуститься в дорогу. Нижеследующие дневниковые записи свидетельствуют о том, что он так и сделал.

«3-е апреля. – Вышел из Дарджилинга в 10.15 утра и дошёл до Рунджита вечером (пройдя около 11 миль). Там и остановился.

«14-е апреля. – Вышел из Рунджита около 7 часов утра. Поел риса (то есть прекратил поститься) в Тасдинге, примерно в полутора милях от Тастингского моста. Добрался до Веча, расположенного примерно в четырёх милях от Калингпонга, около 6-ти часов вечера. Заночевал в хлеву.

«15-е апреля. – Покинул Веча после утреннего кофе. Поел бхат (рис) в Подаоне4, где встретил Бабу Опендранатха Мукхопадхьяя.

К вечеру добрался до Ренанги и отправил обратно с пони кули, сопровождавшего меня по распоряжению ….

«16-е апреля. – На следующее утро вместо кофе поел бхат и без остановок пошёл в Санангтхай, расположенный примерно в миле от Дичбринга. К 5-ти часам вечера добрался до Санангтхая. Остановился в доме Бхутии.

«17-е апреля. – Утром вышел из Санангхая после того, как поел бхат. Добрался до Бхашитханги около 5-ти часов вечера. Эта деревня расположена у подножья холма, на вершине которого, примерно в двух милях от неё, раскинулся Раневон.

«18-е апреля. – Утром вышел из Бхашитханги после того, как поел бхат. Примерно к четырём часам дня дошёл до реки Дичу в местечке Думрах, примерно в трёх милях от Лонгбу. Чтобы добраться до Раджи, столицы Сиккима, после перехода реки необходимо совершить восхождение протяжённостью около пяти миль. Заночевал у реки.

«19-е апреля5. – Пустился в дорогу ранним утром, после того, как поел бхат. Дошёл до Сиккима в полдень. Остановился вместе с … (человеком, с которым планировалось совершить дальнейшее путешествие). Виделся с ним днём в течение часа. Ничего особенного он не сказал. Будем говорить завтра. Ночью у нас с ним состоялся ещё один разговор. Завтра он точно мне расскажет, как достичь моей цели. Послезавтра он уезжает из Сиккима.

«20-е апреля. – Ещё один разговор с ним.

«21-е апреля. – Снова видел его сегодня. Я хотел пойти в Лонгбу, но он хочет, чтобы я оставался здесь до завтра, а он ещё немного отдохнёт.

«22-е апреля. – Около 10-ти часов утра вышел из Сиккима. В 3 часа ночи добрался до Каби (примерно в полумиле от Лонгбу). Остановился там на весь следующий день. … сказал, что обо мне он ещё не всё знает, но ему известно, что в течение следующего месяца или двух мне предстоит какая-то важная работа; что я, должно быть, высокий тибетский лама, перевоплотившийся в Тибете. Прекрасная карма.

«23-е апреля. – Утром поел бхат и пошёл дальше в Каби один, отправив обратно свои вещи в Дарджилинг вместе с кули».

На этом дневник обрывается, и это последнее письменное свидетельство, которое оставил после себя этот преданный, высоконравственный и горящий энтузиазмом молодой брамин, вся жизнь которого с момента прихода его к нам с Е. П. Б. в Бомбее – непрестанное служение человечеству с неистощимой энергией и непрестанным рвением. В груди человека никогда ещё не билось более благородное сердце, чем у него, и его уход явился для нас одним из самых тяжёлых потрясений, которые мы когда-либо испытывали. Как уже говорилось ранее, он почти подорвал своё здоровье непрерывной общественной работой, и, уезжая из Адьяра, начал страдать кровохарканьем и выглядел быстро угасающим. Тем не менее, с непоколебимым мужеством он решился на нелёгкое путешествие по Гималаям, терпеливо преодолевая лютые морозы, метели, отсутствие крова и еды, с намерением дойти до Гуру, которого он впервые увидел в молодости, когда сильно заболел. После своего выздоровления Дамодар потерял Его из вида на много лет, но возобновил с Ним связь вскоре после вступления в Теософское Общество по мере развития своих духовных сил, когда стал способным посещать Его в сукшма шарира. После того, как Дамодар узнал, что именно этот Гуру был одним из Адептов, стоящим за нашим движением, наш мальчик стал самым преданным близким соратником «Упасики», как он всегда её называл, проявляя к ней привязанность и неослабевающую верность. От главы местных кули, сопровождавших Дамодара, я узнал следующие подробности, имеющие очень большое значение. После того, как пони были отправлены назад в Дарджилинг, Дамодар попытался подняться по крутой горной тропе, но вскоре обессилел, и кули по очереди понесли его на своих спинах. Чтобы скрыть связь с тибетским чиновником, обещавшим свою защиту и помощь, Дамодару было приказано продвигаться вперёд двухдневными переходами, а затем ожидать своего компаньона. Чтобы не оставлять свидетелей их знакомства, кули было приказано отправляться обратно в Дарджилинг. Дамодар не оставил себе никакой одежды кроме одеяния аскета, которое он носил; также не взял он с собой ни риса, ни муки, ни бобов, ни другой сухой провизии, которой его снабдили друзья. Он всего лишь позволил главе местных кули испечь ему дюжину чапати или пресных блинов, и это было самое большее, на что он согласился. Последними видели Дамодара кули, по словам которых он, повернувшись к тибетской границе, изнурённо поплёлся по направлению к ней и исчез за поворотом дороги. На обратном пути кули проходили мимо человека, который следил за нашим дорогим мальчиком; какой-то джемадар6 слышал, что Дамодар воссоединился с караваном, направлявшимся к горному перевалу.

Вполне возможно, что одежду, которую снял Дамодар, действительно могли найти в снегах, если было решено, что он переоденется в тибетское платье и получит провизию, кров, средства передвижения и всё необходимое. Обнаружение его замёрзшего тела – это совсем другая история. Конечно же, это ложь. Возможно, найденное тело – это всего лишь майя, которая могла быть создана для того, чтобы имитировать кончину несчастного путешественника. Однако у меня есть основания полагать, что Дамодар успешно добрался до того места, куда шёл, и с тех пор находится под защитой своего Гуру. Однако нас настораживает, что общение с ним обычными способами до сих пор отсутствует, и поскольку с ним нельзя связаться ни почтой, ни телеграфом, ни с помощью курьера, он также может быть приравнен к мёртвым. Несмотря на то, что он трижды написал двум людям в Индии, он полностью исчез из поля нашего зрения, словно его тело расстреляли в зашитом мешке и затем сбросили в море. Поэтому, несмотря на самые настойчивые просьбы, я отказываюсь отвечать на вопрос о месте его пребывания и говорить о предполагаемом времени его возвращения. Причина, по которой я отказываюсь это делать, очень проста – я не знаю, когда он к нам вернётся и произойдёт ли это вообще. Но я верю, что это случится. И я не удивлюсь, если Дамодар придёт во время следующего воплощения Е. П. Б., когда она, как и он сам, изменившись до неузнаваемости, вернётся к работе мирового значения, которую ей пришлось оставить в 1891 году в «День Белого Лотоса». Слишком необоснованно полагать, что Владыки Кармы станут сдерживать пыл самых лучших работников Теософского движения на других планах бытия, когда мольбы страждущего мира о свете и наставлениях доносятся и до их небесных обителей. Ведь их основное желание и первостепенная обязанность – помогать нашей человеческой расе подниматься всё выше и выше, где заблуждения, рождённые духовным невежеством, поникают от света Мудрости, словно цветы на морозе.

___________________________________
1 – Здесь цитируется последнее четверостишье из стихотворения Людвига Уланда «На переправе» «(Auf der Überfahrt)», переведённое на английский язык Сарой Тейлор Аустин (Sarah Taylor Austin). Перевод на русский язык, более точный к английской версии:

О, паромщик, возьми с меня тройную плату,
Я заплачу охотно,
Ибо невидимые для тебя
Со мной поплывут ещё два духа.

- прим. Переводчика

2 – Поскольку ни одно из этих пророчеств не сбылось, мы не должны серьёзно относиться ко всем откровениям Маджи, которые услышал от неё Дамодар. Как-то раз, когда я сам нанёс ей визит, она предсказала, что Е. П. Б. умрёт в течение последующих двух лет, причём в море. Ни то, ни другое не сбылось.

3 – Пещера, которую йоги копают для того, чтобы в ней жить. В гупхе Маджи жил её отец, тоже йог.

4 – Названия некоторых мест разобрать почти невозможно, поскольку Дамодар делал записи в своём Дневнике мягким карандашом, который с течением времени стёрся.

5 – вероятно, здесь опечатка, и речь идёт о дне 19-ого апреля – прим. переводчика

6 – младший офицерский чин или служащий, особенно в Индии – прим. переводчика

Прикрепления: 8263484.png(15.9 Kb) · 6131460.jpg(222.5 Kb) · 2253165.jpg(128.2 Kb)
 
МилаДата: Пятница, 01.11.2019, 20:47 | Сообщение # 142
Группа: Админ Общины
Сообщений: 10270
Статус: Offline
ГЛАВА XIX

И СНОВА В СЕВЕРНУЮ ИНДИЮ



Я не хотел менять прохладный и здоровый климат Дарджилинга на жару и духоту Равнин, но мне предстояло преодолеть ещё много сотен миль до окончания поездки. Только после неё я мог бы отдохнуть в изумрудном Адьяре, наслаждаясь освежающим дыханием океана и журчанием впадающей в него реки, бегущей прямо под окном моей комнаты. В конце концов, после длительных переговоров с тибетским путешественником и другими моими друзьями, многочисленных бесед и публичной лекции в городском зале, я спустился с гор и направился к Силигури, станции на Гималайской железной дороге в Северной Бенгалии, где начал сильно изнемогать от жары в 100 градусов по Фаренгейту. Эта перемена сродни тому, когда со свежего воздуха ясного утра входишь внутрь оранжереи. Тем не менее, несмотря ни на что, работа должна продолжаться, и в тот же вечер я открыл Теософское Общество Силигури. Тогда я засиделся до поздней ночи, вступая в дискуссии и разгадывая метафизические загадки, которые так любят задавать в этой стране. Ночью я спал на каменной платформе станции – в самом прохладном, или, точнее, наименее жарком месте, которое можно было найти.

В полдень 19-го июня (1885 года) я въехал в Саидпур, следующее место в программе моей поездки, где в 6 часов вечера того же дня перед очень большим стечением народа я выступил с лекцией на тему «Теософия и возрождение арийской культуры». На следующий день состоялась ещё одна лекция, и Общество пополнилось несколькими новыми членами. К нашей радости, это послужило доказательством того, что тлетворное влияние наших преследователей так далеко не распространилось. Затем через Натор я поехал в Раджшахи. Я упоминаю об этом обстоятельстве только потому, что путь от Натора до Раджшахи мне пришлось преодолевать в паланкине. На мой взгляд, для здорового человека из всех способов передвижения это самый тягостный. Чтобы судить, прав ли я, представьте, как вы курите, читаете или дремлете лёжа на спине в коробке, подобной гробу, которую с помощью шестов на своих плечах несут шесть или восемь низкорослых кули под проливным дождём по скользкой грязной дороге на протяжении двадцати восьми миль в течение девяти с половиной часов! Также представьте этих задыхающихся и монотонно поющих несчастных трудяг, воздерживающихся в дороге от всего, за исключением издаваемых ими стонов, чтобы вызвать у вас жалость и получить бакшиш! Правда, своему ремеслу они обучаются с детства и в конце такого тяжёлого путешествия как этот могут двигаться рысью. И всё же мне было очень стыдно, хотя я в какой-то степени был частью их работы. «Разговоры, разговоры, разговоры», – записано в моём дневнике, – «со всеми умными людьми в Раджшахи, в том числе с одним немцем, профессором физики в местном колледже»; обычные публичные лекции и приём в Общество новых членов. Обратная дорога через Натор была ещё хуже, и, выйдя в 2 часа дня, мы добирались до Натора только к 2 часам ночи! В полдень следующего дня мы вернулись в Калькутту, и со станции Сиалда я отправился прямо в Бхованипур, чтобы увидеть Маджи. Она приехала из Бенареса к Нобину К. Баннерджи, чтобы погостить в его родовом гнезде. Через Нобина мы проговорили с ней три часа, и она сказала, что в тот момент Дамодар находится в четырнадцати днях пути от Дарджилинга. Получив его дневник, теперь мы знаем, что эти слова не соответствуют действительности, и это ещё одно свидетельство неточности откровений Маджи, о чём я сожалею. Я виделся с ней каждый день в течение двух недель, которые провёл в Калькутте, и мне всегда было интересно с ней поговорить. Маджи всё время окружала небольшая группа любителей задавать вопросы, а полученные ими ответы отражали её эрудицию и проницательность. Маджи пользовалась популярностью ещё и благодаря своим приятным манерам и мягкому голосу, а также чарам предполагаемых мистических сил, которыми в Индии наделяют всех уважаемых йогов и йогинь, и это – дань древней традиции. Этими силами она в какой-то степени определённо обладала, в чём мы убедились во время нашей первой встречи в 1879 году. Тогда она рассказала мне о связи Е. П. Б. с двумя Адептами, о чём в Индии ещё не было известно, и о чём она не могла узнать от третьих лиц. В дневнике Дамодара мы также читаем о том, как она удивила его своими откровениями о Субба Роу и других людях. Именно моё восхищение Маджи, главным образом, побудило Нобина, Динанатха, Бихари и Шаму Чарана Бабуса стать её учениками и много сделать для того, чтобы она обрела известность и популярность в Бенгалии и Бихаре. Поэтому, естественно, я очень сильно беспокоился о том, чтобы её репутация как мистика была высокой. И если этого не произошло, то в этом нет моей вины.

Местный комитет Теософского Общества попросил меня в течение моей двухнедельной поездки выступить с лекциями во всех кварталах Калькутты. Среди разных тем, которые мне предлагались, значилась защита индуизма от миссионеров, обвиняющих его в грубом суеверии и безнравственности. В это едва ли поверят даже те, кто поверхностно знаком с этическими учениями арийских мудрецов. И поскольку глава шотландской миссии в Калькутте имел наглость распространить в печати утверждение, согласно которому индуизм стремится сделать из исповедующих его мужчин лжецов, а из женщин – дам лёгкого поведения, мне пришло в голову опровергнуть эту возмутительную клевету. Поэтому 3-го июля на моё выступление в доме почтенного учёного и дворянина Раджи Радхаканты Деба Бахадура, автора большого словаря Шабдакалпадрума, была приглашена элита индийского общества. Я думаю, что на нём присутствовали все местные индийские учёные, и я не испытал больших затруднений в доказательстве своей точки зрения.

Настолько далёкие от поощрения лживости, распущенности или любого другого порока, Шастры изобилуют призывами к благородному поведению и стремлению к самым высоким идеалам. Ману (VI, 92) перечисляет следующие качества «десятеричной системы добродетельных обязанностей»: довольствие; воздержание от причинения зла другим и добродетельность на практике, отвечающая добром на зло; неподверженность чувственным желаниям; воздержание от воровства или получения незаконной выгоды; чистота, целомудрие и чистоплотность; борьба со своими страстями; приобретение знаний; обретение Божественной Мудрости; правдивость, честность и верность; избавление от гнева и ненависти. Немного дальше он говорит: «Делайте добрые дела несмотря ни на что, подчиняйте свои страсти, правильно делайте пожертвования, будьте милосердны, терпеливо сносите лишения, не связывайтесь с негодяями и не причиняйте боль ни одному разумному существу». Затем он опять говорит (II, 239; IV, 178): «Идите по пути добрых людей, ибо это путь, по которому шли ваши предки. Берите примеры добродетельного поведения отовсюду, подобно тому как из ядовитых цветов собирают нектар, а из шлака извлекают золото, учитесь мягкость речи у ребёнка, а благоразумию – у врага». И снова: «Даже если твои праведные дела приведут тебя к нищете, не обращай внимания на неправедность». Затем в Тайттирия, Мундаке и Шандилья Упанишадах мы находим следующее предписание: «Говори правду (Сатьям). Всегда побеждает истина, а не ложь. Ни религия, ни мораль не выше истины. Нет ничего, что было бы выше истины». Именно эти слова королевская семья Бенареса приняла в качестве своего лозунга, который с разрешения последнего махараджи я сделал девизом Теософского Общества. «Милосердие есть сила праведников», – говорит Вишну Пурана (I, 21), и эта аксиома соответствует благородному определению Милосердия, которое Шекспир дал устами Порции. Как же поэтично и трогательно выражено это чувство в «Хитопадеше»[1]: «Добрый человек думает только о том, как принести всем пользу и ни к кому не питает враждебных чувств, даже в момент его гибели к своему убийце, точно так же как сандаловое дерево источает ароматный сок на лезвие топора, которым его срубают».

Ману (VI, 47) заходит настолько далеко, что говорит: «Не плати жестокостью за жестокость. Благослови проклинающих тебя». Есть ли что-то благороднее этого в каком-нибудь другом Писании? Поэтому мы могли бы привести ещё очень много подобных цитат из учений арийских мудрецов, чтобы доказать жестокую несправедливость тех, кто согласен с миссионерами Калькутты относительно того, что индуизм является колыбелью порока. Но как такие люди могут надеяться обратить образованных индусов в свою религию? О том, насколько нам симпатизировала индийская общественность, можно судить, если учесть, что из 1500-2000 человек, пришедших на мою лекцию, только около двух десятков индусов и христиане пошли послушать обращение, осуждающее наши взгляды, с которым после моего ухода выступил один из лучших проповедников партии миссионеров!

Седьмого июля я выехал из Калькутты в Бхагалпур, но на станции Налхати меня перехватили наши дорогие братья из Берхампура и, если так можно выразиться, вынудили меня отклонить свой путь в их направлении. Между Азимганджем и Берхампуром находится Дворец Наваба из Муршидабада, моего старого друга. Он попросил меня прервать поездку, чтобы провести с ним оставшуюся часть дня и поужинать у него во дворце. Я удовлетворил его просьбу, и мы с ним долго беседовали на религиозные и научные темы и расстались с добрыми чувствами по отношению друг к другу. Друзья приняли меня в Берхампуре, как всегда, весьма радушно, и мои последующие четыре дня были наполнены приятными впечатлениями. Однако за одним исключением, потому что 9-го июля мы по телеграфу получили известие из Калькутты о внезапной смерти президента Калькуттского Филиала нашего Общества, Нобина К. Баннерджи, о котором я уже упоминал ранее. Девятого числа он собирался встретиться со мной в Берхампуре, но внезапно умер от скоротечной холеры. Среди наших индийских коллег Нобин был самым ценным и любимым сотрудником, и для меня было утешением узнать, что он, вероятно, вскоре появится в наших рабочих рядах в лучшем теле, чем в том, которым он обладал в последнем воплощении.

Двенадцатого июля я добрался до Бхагалпура, следующего пункта моей поездки, и стал гостем Теджа Нарайна, о котором я упоминал в своём рассказе о визите в Дарджилинг. Здесь я встретил Бабу Байдьянатха Баннержи, моего пациента из Калькутты, страдавшего слепотой, которому, если читатель помнит, я восстановил зрение. Однако слепота вернулась к нему вновь. Его прозрение длилось всего шесть месяцев, а затем исчезло, и на него снова опустилась чёрная ночь. Как и раньше, некий мальчик привёл его ко мне на приём, и он посмотрел на меня с тем невыразимо трогательным выражением, которое обретают глаза потерявших зрение людей. Мне его стало очень жалко, поскольку я не сильно надеялся, что смогу ему чем-то помочь. Тем не менее, я завёл его в комнату, поставил перед собой и приступил к тем же манипуляциям, какие имели успех два года назад. Я касался его закрытых глаз указательными пальцами, иногда одной руки, иногда обеих; а раньше, проводя лечение, я держал свою правую руку у его глаза, а левую клал ему на затылок. Затем я сделал пассы перед глазами и лбом и, под конец, мягко дунул на глазные яблоки через стеклянную трубочку. Разумеется, всё это время я сохранял полную уверенность в том, что зрение должно к нему вернуться. Продолжая эти манипуляции в течение получаса, я, в конце концов, с радостью услышал, как он спросил: «За вами стоит стол?». За мной действительно стоял стол, и с этого момента благословенный свет постепенно стал возвращаться в его потухшие очи, пока он, наконец, не начал различать каждый предмет, находящийся в комнате. О, если бы вы видели неземную улыбку, которая растеклась по его лицу! Вы бы так же как и я стояли и удивлялись открытию в себе божественного дара целителя, и тому, что нужно всего лишь несколько пассов ваших пальцев и несколько дуновений на глаза слепого человека, чтобы вывести его из кромешной тьмы на солнечный свет и показать ему всю панораму окружающей обстановки.

Случай Байдьянатха представляет собой большой научный интерес и демонстрирует, что слепота, возникшая вследствие поражения зрительного нерва, может быть исцелена путём месмерического лечения при соблюдении определённых условий месмеристом и пациентом. Он также свидетельствует, что вернувшееся таким образом зрение может через некоторое время исчезнуть, когда, предположительно, прекращается стимуляция нерва из-за отсутствия процессов обновления; что даже после двухлетнего перерыва зрение может вернуться вновь, причём даже после очень непродолжительного лечебного воздействия. Напомним читателю, что когда раньше в Калькутте и в других местах я занимался лечением Бадринатха (или Байдьянатха) Бабу, он смог прочитать мелкий текст одним глазом и увидеть с некоторого расстояния кровать с цветами только после десяти сеансов. Во второй раз, через два года, он получил возможность читать мельчайший газетный шрифт и, разумеется, различать любые предметы привычной окружающей обстановки уже после получасового сеанса. Правда, впоследствии я узнал, что его зрение исчезло и во второй раз, но только после вдвое большего промежутка времени, чем раньше. Это даёт мне основание полагать, что если бы я имел возможность постоянно лечить этого пациента, скажем, в течение шести месяцев, то функция зрительных нервов была бы полностью восстановлена, а лечение закончено. Урок, который должны извлечь из этого профессиональные целители, состоит в том, что им никогда не следует отчаиваться, если за первым улучшением состояния пациента следует рецидив. Более того, им также следует обратить внимание на то, что, несмотря на потерю пациентом веры, вновь ставшего незрячим после первого курса лечения, его зрение можно вернуть, затратив на это в десять раз меньше усилий, чем прежде. Необходимым условием для такого исцеления является отсутствие повреждений зрительного нерва, поскольку его перерыв восстановить невозможно.

В Джамалпуре, когда однажды утром я ещё лежал в постели, мне в первый раз пришлось испытать землетрясение, и это было интересно. Мне показалось, что целый дом, будто построенный на поверхности болота или желе, задрожал подобно огромному животу Санта Клауса, когда тот смеялся, если верить известному рождественскому стихотворению! А в это время в моей памяти всплыли разные истории о крупных землетрясениях, и я не был уверен, что наш дом сейчас не превратится в руины. Вместе с тем, я подумал, что мне безопаснее оставаться там, где я нахожусь, а не бежать на улицу, рискуя угодить в какую-нибудь расщелину.

Местный комитет предложил мне для выступления перечень лекций, одна из которых называлась «Теософия не противоречит индуизму». Поразмыслив над этой темой, я придумал новый план. Одним из членов Бхагалпурского Теософского Общества был ныне покойный пандит Нитьянанд Мишра, очень замечательный человек и талантливый учёный-санскритолог, с которым мы вместе приехали в Джамалпур. Поэтому я договорился с ним о том, что на лекции он сядет рядом со мной, а я буду выступать, акцентируя один за другим её ключевые пункты. Причём после каждого утверждения я буду делать паузу, а он будет вставать и без комментариев цитировать какую-то шлоку из Гиты. Затем он сядет, а я перейду к следующему пункту. И он, и я говорили экспромтом, то есть без предварительных записей и заранее согласованного плана. Это сделало лекцию более интересной, а Нитьянанд Мишра поразил всех гибкостью ума и глубоким знанием своей национальной литературы. Можно догадаться, какое впечатление это произвело на аудиторию.

В Банкипуре в день моего приезда я до поздней ночи принимал посетителей и погрузился в глубокий сон, которым я всегда засыпаю после завершения всех дел и который одолевает меня во время утомительных путешествий. На следующий день в колледже на мою лекцию собралась огромная аудитория, в том числе несколько сотен студентов, перед которыми мне нравится выступать больше всего. Один из профессоров колледжа, английский джентльмен, был настолько любезен, что согласился провести эту встречу и занял место председателя, а его ученики просто горели энтузиазмом. Однако директор колледжа, движимый необоснованными предрассудками, отказался предоставить зал для второй лекции, и организационному комитету пришлось искать выход из этой ситуации. Если бы эти узко мыслящие люди только могли осознавать, как они ослабляют своё личное влияние, тщетно пытаясь вместе со своими учениками причинять нам вред. И если бы они действительно поняли, что участием в наших беседах о национальной литературе и религии они завоёвывают множество симпатий и приобретают всё большее уважение, они бы не были такими бестактными, какими бывают обычно. Ни один из них никогда не слышал, чтобы лектор от Теософского Общества говорил хоть слово вразрез с высокой нравственностью или даже в малейшей степени способствовал тому, чтобы его слушатели стали хуже, чем они есть. Совсем наоборот. Однако эти твердолобые создания продолжают питать к нам ненависть и тщетно пытаются умалить наше сильное влияние словом и делом. Бедняги, они могли бы с таким же успехом пытаться достать с неба звёзды! В то время как они пребывают о своих бесплодных злобных мечтаниях, теософские идеи распространяются по всей земле подобно электрическому току, который может обежать всю планету. Нужно приехать в Индию, чтобы понять, насколько всё сообщество европейцев питает нелепые предрассудки в отношении нас. Их собственные родственники в Европе читают лекции миссис Безант, покупают наши книги, регулярно получают наши журналы и вступают в местные Филиалы нашего Общества. Однако они сами держатся в стороне и, к сожалению, произносят имя нашей дорогой Е. П. Б. как ругательство. Я абсолютно уверен, что если бы какое-нибудь деятельное объединение мужчин наподобие общества ныне покойного Сэмюэла Уорда или общества женщин наподобие тех, которые, как я знаю, есть в наших европейских и американских филиалах, оказало нам поддержку, это привлекло бы в наши ряды около девяти десятых индийской европейской общины. О том, что этого не произошло, я сожалею ещё больше. Но тогда мы как общественные деятели должны выступать перед ними с лекциями, на которые они бы пожелали пригласить тех немногих представителей высшего класса индусов, или ограничиться разговорами в их гостиных, где не рады ни одному обычному индусу. Одним словом, чёрно-белая черта проходит у ворот почти каждого англо-индийского бунгало, и то, что мы не обращаем никакого внимания на цвет кожи, является одной из самых весомых причин нашей непопулярности. Когда мистер и миссис Синнетты вместе с мистером Хьюмом представили нас англо-индийскому обществу Симлы, между нами не возникло непреодолимых препятствий, и если бы всё шло своим чередом, то со временем мы вполне могли бы сдружиться. Но мы не пошли на это, поскольку это бы означало почти полное отмежевание от индийского общества. Поэтому мы должны продолжать свою работу, близкую сердцам индусов, вдали от другого общества – наших кровных братьев и ближайших родственников по плоти, конечно, в этом воплощении. Всё это кажется печальным, но мы ничего не можем с этим поделать. Мы не можем позволить себе тратить деньги на времяпрепровождение в этом обществе и не имеем времени, необходимого для уплаты «родственного долга» – соответствующего общения и поддержания знакомств.

Для завершения поездки по всей Северо-Западной Провинции в Бенаресе ко мне присоединился пандит Бхавани Шанкар Ганеш, впоследствии выполнявший обязанности одного из инспекторов наших Филиалов. Мы наняли лодку, чтобы переплыть Ганг и посетить Маджи в её ашраме, в который она вернулась из Калькутты. По дороге мы попали под проливной дождь и сильно промокли [2].

Во второй половине дня состоялась моя лекция, на которой Х. Х., старый махараджа Бенареса, представил меня публике, а печально известный Раджа Шива Прасад интерпретировал мои слова. Однако его перевод не удовлетворил лучшую часть аудитории, поскольку он вставлял замечания, противоположные излагаемым мною взглядам. В завершение лекции Бабу Прамада Даса Митра, маститый учёный и бывший профессор Англо-санскритского колледжа, под одобрительные возгласы публики произнёс очень возвышенную и подобающую случаю речь. На следующий день он представил меня на лекции для индийской молодёжи, в ходе которой я сделал обзор шести школ индийской философии, заставивший одного ортодоксального индуиста днём позже сказать мне, что теперь благодаря моему выступлению ортодоксальная община осознала, что наше Общество занимается отнюдь не простой пропагандой буддизма. Он добавил, что меня следует избрать членом Санскритского Клуба, который проводит ежедневные встречи, чтобы читать и обсуждать Шастры.

Затем по просьбе махараджи Дарбханги мы направились в Мирзапур, где остановились в одном из его многочисленных дворцов. Он послал полковника Юнга Бахадура из Непала и Бабу Джаггала Киссора, его собственного уполномоченного по политическим вопросам, встретить нас на вокзале и проследить, как мы разместимся. Позже в тот же день он приехал к нам сам и пригласил меня в поездку, во время которой у нас с ним состоялся трёхчасовой разговор. Мы провели с ним два дня, а перед отъездом он выразил огромную признательность за наше теософское движение, которому, как он чувствует, суждено принести его стране огромное благо. Именно так он и сказал. Затем он вручил мне вексель государственного образца на 1000 рупий, добавив, что в дальнейшем я могу рассчитывать на ежегодное получение такой же суммы. Этого я совершенно от него не ожидал и был искренне благодарен ему за такой подарок. Как он сдержал своё обещание, станет известно позднее.

Следующим пунктом был Файзабад, в котором почти столько же диких обезьян, кишащих на крышах домов и магазинов, сколько в нём людей. И какие же это зловредные и надоедливые создания! Они запрыгивают в вашу комнату, хватают фрукты, одежду, туалетные принадлежности, а также любые другие свободно лежащие и легко переносимые предметы, а затем убегают прочь. Один рослый малый ночью прокрался через окно к моему слуге Бабуле, схватил его брюки, перепрыгнул через узкую улицу на соседнюю крышу, позвал своих друзей и стал грызть и разрывать одежду из чистого баловства.

На моей лекции, состоявшейся в этом городе, очень большая аудитория пополнилась двумя-тремя десятками европейцев, что само по себе явилось необычным обстоятельством. В Файзабаде меня посетил Х. Х., раджа Айодхьи, древнего царства Шри Рамы, а также множество пандитов и организаторов нашей встречи, сопроводив её обычными обращениями и гирляндами.

Двадцать девятого июля я встал в 3 часа ночи и на открытой лодке в сильный дождь переплыл полноводную реку Гхагру, сел на поезд и в 7 часов вечера прибыл в Горакпур. Здесь, как и во всех северных городах, прошло длительное обсуждение куломбовско-миссионерского дела с вопросами, показом писем и документов, а также с просьбами о тщательном расследовании с целью восстановления доверия и добрых чувств по отношению к нам. Кажется, что подобные поездки открывают источник духовных сил, которые сопровождают и окружают лектора, делая его более уверенным и убедительным, а также дают ему способность всё сильнее и сильнее противостоять враждебным влияниям, которые, словно вихрь, могут закручиваться вокруг него. Я думаю, что это происходит со всеми представителями нашего Общества, совершающими лекционные поездки. Возможно, они тоже чувствуют эти силы, но не анализируют причины их возникновения. Чтобы их вскрыть, нужно перенестись на следующий, более высокий план сознания, возвысившись над течением наших повседневных мыслей.

____________________________________

1 – Хитопадеша – сборник басен на санскрите в прозе и стихах, составленный в XII веке н. э. – прим. переводчика

2 – Интересно совпадение, произошедшее сразу после того, как рассказ об этом визите был направлен в печать. В очень недавнем выпуске «Индиан Миррор» я прочитал следующий некролог этой замечательной женщине:

«Мы очень опечалены тем, что наш мирской план покинула почтенная женщина, известная многочисленным посетителям священных берегов Баруны в Бенаресе и широкому кругу её поклонников как Маджи, или Мать. Покойная леди была замечательной личностью во всех отношениях. Она была учёным-санскритологом и чем-то вроде адепта в оккультных исследованиях. Она была легко досягаема, и все, кто имел честь близко познакомиться с ней, буквально поклонялись ей как божеству. Маджи была одним из немногих людей, кто глубоко верил в миссию ныне покойной мадам Блаватской и являлся свидетелем её осуществления, получив доказательства существования Великих Учителей, которые так много сделали для распространения в мире теософских истин».

Маджи принадлежала касте гуджератских браминов, но свободно говорила на других индийских языках, в том числе, и на санскрите. Она была убеждённым ведантистом и обладала очень весёлым характером.
Прикрепления: 5036776.jpg(501.0 Kb) · 4562839.png(15.9 Kb)
 
МилаДата: Понедельник, 16.12.2019, 23:49 | Сообщение # 143
Группа: Админ Общины
Сообщений: 10270
Статус: Offline

ГЛАВА XX

УСПЕХ ТЕОСОФИИ В ИНДИИ



На мой пятьдесят третий день рождения (2 августа 1885 года) я добрался до Барабанки и попал в дом нашего очень уважаемого и одарённого коллеги достопочтенного Бабу Парамешри Даса, где затем выступал с лекциями, принимал в Общество новых членов и ободрял приунывших старых. Оттуда я поехал в Лакхнау, бывшую столицу царей Ауда, одну из моральных клоак Индии, где духовность в целом кажется задушенной анимализмом, хотя со многими яркими исключениями. На станции нас встретили представители Кашмирского национального клуба, Бенгальского клуба, Ассоциации Рафиама (Мусульманской организации) и нашего местного Филиала. Они отвезли меня в Кайзербагх, или королевский сад развлечений, большой парк, усеянный дворцами и беседками, окружённый стоящими по четырём углам домами, которые раньше занимали принцессы и другие женщины королевского гарема. Все хроники свидетельствуют, что это место было средоточием развратных наслаждений, равное которому трудно отыскать. Ища удовольствий, покойный царь предавался всевозможным забавам, причём некоторые из них были весьма безнравственными, а роли в них играли его женщины-простолюдинки. Его жизнь протекала в потоке постыдных развлечений, пока он и его царство со всеми плодами распущенности не были сметены ударом молнии трагического вооружённого мятежа и успехами британского оружия. Не нужно обладать большим даром ясновидения, чтобы представить себе непристойные сцены, когда сидишь у открытого окна и глядишь на сад с изящными зданиями, постриженными газонами и извилистыми аллеями, залитыми тропическим лунным сиянием. Воображение рисует эти сцены, возвращая их из прошлого, поэтому нельзя не испытать благодарность за то, что эта выгребная яма анимализма была очищена вмешательством более чистой и благородной цивилизации.

Почти сразу же по приезде в этот город я испытал шок от спокойно сказанных слов местного комитета нашего Филиала, предложившего мне на следующий день выступить с публичной лекцией на тему «Ислам». В хорошем же я оказался положении, когда узнал, что путей для отступления у меня нет, поскольку плакаты и листовки с анонсом этой лекции были уже расклеены, и на неё собралось прийти всё местное мусульманское население. Ведь появление белого человека, готового в духе дружелюбия выступить с лекцией об их религии, несомненно, было непреодолимо притягательным. Я бы мог задать комитету хорошую трёпку, потому что на тот момент у меня было весьма скромное знание предмета, полученное в ходе краткого ознакомления с ним, и я очень не хотел выступать перед ожидавшей меня взыскательной аудиторией. Однако, избегая расспросов, я раздобыл экземпляр «Корана» в переводе Сэйла и ещё одну книгу об исламе и за чтением их провёл всю ночь. Благодаря этому я увидел огромное преимущество теософии, поскольку данный ею ключ к экзотерическим учениям помогал мне понимать всё, что было написано между строк по мере того, как я перелистывал страницы, проливая свет на ислам в целом. Думаю, что никогда ещё прежде я так ясно не осознавал величайшую ценность теософии как путеводителя по различным религиозным системам. Войдя в огромный Барадари, или Королевский Зал Развлечений, я увидел в нём многочисленную аудиторию, в состав которой входило большинство известных местных мусульман вместе с несколькими сотнями образованных индуистов. Я подошёл к предмету своей лекции не как знаток ислама, но как непредвзятый теософ, которому одинаково интересно изучение всех религий и чьё главное желание состоит в том, чтобы извлечь содержащиеся в них истины, а затем смело и бесстрашно провозгласить их без каких-либо пристрастий. Должно быть, меня вдохновлял какой-то добрый гений, потому что по ходу моего выступления мне всё больше казалось, что я вживаюсь в роль Мухаммеда и могу интерпретировать его мысли и рисовать его идеалы, словно «я здесь родился и свыкся с нравами» [1].

Я будто увидел, как этот вдохновенный бедуин, воплотившийся там, где он захотел, отработал огромную Карму основателя одного из самых мощных религиозных движений в истории. Конечно же, аудиторию захлестнула волна горячего энтузиазма, которому она дала бурный выход, поскольку на следующий день в комитете меня ожидало благодарственное письмо, пропитанное мольбами к Аллаху о моём благословении и выражавшее желание, чтобы дети мусульман имели хотя бы «одну десятую часть знаний о своей религии» от тех, что есть у меня. О, боги! Как же дёшево порой стоит репутация! На основании этого опыта я рискну заявить, что образованный теософ лучше, чем какой-либо другой человек, подготовлен к изучению любой религии и, скорее всего, уловит её внутренний смысл лучше, чем самый образованный учёный-филолог, который будет искать ключ к ней только в темнице своего рационалистического ума. Это навеяло мне воспоминания об одном очень забавном случае, произошедшем на моей первой публичной лекции в Лондоне около десяти лет тому назад. Я выступал, стараясь говорить о теософии очень простым языком, то есть, так, как я её понимал, а по ходу своей речи вставлял примеры из некоторых древних религиозных источников. Зал вместе с галереями был набит людьми до отказа, и до самого конца лекции сохранялась атмосфера прекрасных добрых чувств. Затем, как обычно, меня начали перебивать и засыпать вопросами, с которыми приходится сталкиваться каждому лектору в Великобритании, и которые заставили меня потратить на них добрых три четверти часа. Подобный перекрёстный допрос в целом полезен, поскольку обычно он позволяет вернуться к моментам, которые могли быть упущены лектором. Когда мне показалось, что моё испытание уже закончилось, и аудитория собралась расходиться, один человек из расположенной справа галереи громким голосом спросил: «Господин Председатель, я хотел бы знать, почему полковник Олькотт обладает такими широкими знаниями всех восточных религий, тогда как я изучал их более двадцати лет, но так и не постиг их сути?». Конечно, это был глупый вопрос, выставлявший напоказ чьё-то задетое самолюбие, так как я и не претендовал на обладание знанием всех древних вероисповеданий или даже всего лишь какого-то из них. Однако, прожив много лет на Востоке и лично пообщавшись с учёными азиатами, я, безусловно, имел возможность уловить смысл Писаний и проникнуться их духом. Я как раз собирался об этом сказать, но был избавлен от необходимости это делать, поскольку какой-то голос из другой галереи тут же выкрикнул: «Для этого надо иметь мозги!», и вся аудитория разразилась смехом. Председатель объявил об окончании лекции, и среди сутолоки мы увидели, как человек, неосторожно задавший вопрос, машет руками и говорит какие-то слова, которые в воцарившемся шуме расслышать было нельзя. Позже я с большой грустью узнал, что этот джентльмен был одним из самых известных востоковедов Европы, а этот конфуз вызвал у него такое раздражение, что он затаил лютую ненависть по отношению ко мне и к Обществу, абсолютно невиновных в случившемся!

В оставшиеся три дня моего пребывания в Лакхнау я выступал с публичными лекциями и принимал частные обращения к нашему Филиалу и другим отделениям нашего Общества. Во время выступлений меня подвергли тщательному расспросу по поводу дела Куломбов, но мне удалось развеять все сомнения, и, уезжая, я оставил членов нашего Общества, провожавших нас на станции, в добром расположении духа.

Восьмого августа под проливным дождём мы въехали в Барейли, и с наших коллег, мистеров Чеда Лала, Пиари Лала и Гьянендры Ната Чакраварти, встречавших нас на вокзале, вода капала так, словно они спрыгнули с лодки для серфинга. Злые языки сделали всё возможное, чтобы в этом городе возбудить в отношении нас подозрения, и меня подвергли очень жёсткому экзамену, к счастью, с вполне удовлетворительным результатом. Мистер Чакраварти был одним из нескольких наших прогрессивных сотрудников, написавшим Е. П. Б., что я, совершив эту поездку, спас Общество в Индии, поскольку развеял все сомнения, заручился сочувствием народа и восстановил былую силу нашего движения. А почему бы и нет, учитывая, что стоявшие за нами Силы пребывали вместе с нами, чтобы через нас коснуться народного сердца? Если бы я хоть на мгновение забыл об этом, то для меня эти времена действительно были бы чёрными. Но я всегда об этом помнил, и моя вера в Учителя и уверенность в Нём не покидала меня ни на мгновение, и в мою голову ни разу не приходила мысль о возможном поражении. Это была моя поддержка и защита, мой источник силы. Стоявшие на нашей стороне были в сотни раз сильнее тех, кто был против нас. В течение того года, даже столкнувшись с негативными последствиями скандала, устроенного Куломбами, мы открыли семнадцать новых Филиалов. Пусть читатель обратит внимание на это мистическое число. Ни в Барейли, ни в Морадабаде, ни в Мируте, ни в любом другом пункте, включённом в длинную программу моей поездки, сильные ливни во время сезона дождей не позволили мне собирать на свои выступления полные аудитории, не говоря уже о толпах народа. Однако надо заметить, что водные элементалы словно объединились, чтобы мне помогать. Это случалось так часто, что многие замечали, как каким-то таинственным образом проливные дожди приостанавливались, когда подходило время идти на мои лекции, и возобновлялись, когда люди благополучно рассаживались на свои места, а затем снова прекращались, когда люди расходились по домам. Все мы знаем о погоде Королевы [2], так почему же подобные погодные условия не могут создать доброжелательные духи стихий, чтобы помочь своему другу из Теософского Общества, о них же и рассказывающих?

Я оставляю эту загадку без ответа и, в то же время, просто отмечаю факт, который попал в поле зрения многих наблюдательных людей.

Подобные расспросы с последующим искоренением сомнений, аналогичные лекции, приём в Общество новых членов и укрепление мощи местных Филиалов состоялись в каждом из пунктов, упомянутых в предыдущем абзаце. Шестнадцатого августа мы прибыли в Канпур, где нас радушно встретил и разместил в своём полку наш верный и испытанный друг, капитан А. Бэнон, член Теософского Общества. Это именно тот джентльмен, который, если читатель помнит, очень мужественно поддержал нас в борьбе с путешествующим клеветником, преподобным Джозефом Куком, и очень быстро заставил его сбежать в противоположный уголок Индии. Джозеф Кук сделал это, чтобы не встречаться со мной на публике и не повторять злобной клеветы, произнесённой им ранее. Все предыдущие годы этот талантливый, хотя и эксцентричный человек оставался нашим верным сторонником и другом, подобно ирландскому джентльмену из хорошей семьи, каким он всегда и был. Принадлежа к офицерскому составу армии и будучи окружённый военными, он так же как и они, не чувствовал никаких симпатий к теософии и глубоко о ней не размышлял, как это бывает со многими. Рассказав мне об этом на лекции, он запутал меня, чем и запомнился. Короче говоря, он проявил моральное мужество, равное благородству сэра Уильяма Крукса на посту президента Британского Научного Общества.

Моя лекция в Канпуре была перенесена в театр, представлявшим собой длинную узкую комнату. Она казалась мне средоточием самых вредоносных влияний, намного худших по сравнению с теми, которые бы остались после произошедшего на сцене кровопролития. Чтобы сделать обстановку ещё более мерзкой, организационный комитет, следуя отвратительному обычаю, около 90% передних мест отвёл самому антагонистичному классу, англо-индийцам, евразийцам и рождённым в христианстве людям, и около 90% задних мест – представителям низших каст. Это воздвигло аурическую стену, идущую поперёк всей комнаты, через которую я должен был направлять свой собственный аурический ток так, чтобы он мог добежать до моих друзей и сочувствующих нам людей. Через какое-то время становится невозможным контролировать эти влияния; некое тонкое чувство их присутствия или, может быть, точнее, полярность, становится развитой, поэтому в подобных случаях необходимо сконцентрировать всю свою волю, чтобы, так сказать, сломать барьер этого пресекающего враждебного тока и прорваться через него. Этот феномен ограничен Индией и связан с молчаливым, но непреодолимым аурическим антагонизмом рас; взятые по отдельности европейцы и индусы его не ощущают, но когда они собираются вместе, между ними сразу же начинают звучать нотки раздора. Из этой ситуации я вышел следующим образом. Я встал напротив прохода, самого слабого места в вышеупомянутом барьере, собрался и начал проецировать свой ток в сторону составлявших большинство индусов, пока нас не объединило магнетическое единство. Публичные ораторы и актёры настолько часто чувствовали этот закон взаимного притяжения и отталкивания, говоря о его реальности, что в его существовании не может быть сомнений, и любой, кто не сталкивался с ним на личном примере, вряд ли может считаться духовно чувствительным субъектом. Были описаны случаи, когда некий человек в аудитории привлекал к себе внимание говорящего с непреодолимой силой и практически заставлял его произносить речь или играть роль именно для него. Следующим вечером на своё выступление я обязал организационный комитет зарезервировать передние места у левой стороны прохода для индусов и заполнить их людьми как можно скорее. Начав говорить, я встал перед ними и, таким образом, моя самая сильная сторона, то есть, сторона, несущая положительный магнетизм, была обращена к наименее симпатизирующей части аудитории. И всё прошло благополучно.

В Аллахабаде, как и в любом другом населённом пункте Индии, куломбовско-миссионерский заговор доставил нашим друзьям немало беспокойств. Посредники заговорщиков очень активно сеяли семена недоверия, и я был вынужден их искоренять. Но судьба мне благоволила, и, в конце концов, всё закончилось хорошо. Вместе с мистером Джанаки Гхосалом мы засвидетельствовали своё почтение Свами Мадхавадасу, очень уважаемому аскету, говорящему по-английски. Интересно, что он является автором небольшого сборника под названием «Высказывания греческих мыслителей», в словах которых он услышал отголосок учений мудрецов своей родной страны. Он любезно дал мне почитать его оригинал и разрешил нам его опубликовать, адресовав свой труд, в первую очередь, своим ученикам, поскольку человек его уровня воздерживается от вмешательства в мирские дела. Среди устроивших мне допрос о деле Е. П. Б. был священник по имени Хакетт. Он пожаловал ко мне с охапкой книг и брошюр, в которых по каждому вопросу были сделаны пометки. Будучи сильно обрадован его вежливостью и явной беспристрастностью, я уделил ему столько времени, сколько ему было необходимо, чтобы добраться до сути дела. Наш разговор продлился три часа, и мы расстались лучшими друзьями. Когда на следующий день я уезжал в Джабалпур, он пришёл на вокзал, чтобы меня проводить. Я бы хотел, чтобы все миссионеры были похожи на него, но тогда они перестанут быть джентльменами.

В Джабалпуре я председательствовал на праздновании юбилея санскритской школы, основанной местным отделением нашего Общества. Благодаря неослабевающим усилиям Каличарана Бозе она процветает до сих пор. Это всего лишь одна из не менее чем двух десятков санскритских школ, открытых нашими сотрудниками. Однако большинство из них были распущены из-за отсутствия у их покровителей таких весьма необходимых качеств как упорство и настойчивость. Подобных неудач можно было бы избежать, если бы эти школы возглавили хорошие руководители-европейцы. Я с сожалением вынужден признать, что несмотря на способность индусов загораться энтузиазмом и любовью к делу, а также хранить ему преданность, они могут проявлять себя с лучшей стороны на поприще общественной работы только когда находятся под руководством коллег, принадлежащих более практичной расе. С мистером Хакеттом контрастировало сборище, которое составили падре из Протестантского Общества Миссионеров, лицемерный врач-христианин и некоторые другие так называемые христиане (я не могу признать их последователями Христа из-за их ограниченности, следования глупым предрассудкам и нетерпимости). Они пришли на мою вторую лекцию и сразу же после неё попытались создать беспорядки. Распознав их намерения, я не позволил им обратиться к моей большой аудитории и посоветовал им подыскать себе зал и сказать то, что они сочтут нужным. На следующий день они прислали мне записку с вызовом «сотворить чудо» на их собственных условиях! Бедняги! Они бы лучше читали Библию, приводящую описание подобных им людей: «Мудрее в своём собственном тщеславии, чем семь мудрецов». Ещё много раз должно обернуться колесо кармы, прежде чем им можно будет доверить чистку светильника в хижине ученика Учителя Мудрости.

Далее мой путь лежал на Запад, и, проходя через Центральные Провинции, вёл в Хошангабад и Нагпур, намеченным целям моей поездки. Я не знаю почему, но выехав из Джабалпура, я, казалось, попал в более светлую атмосферу; мрачное недоверие, дрогнувшее мужество и придирчивость, которые нападали на меня в Северо-Западных Провинциях, и с которыми я должен был бороться, на этом отрезке моего совершаемого по кругу путешествия отсутствовали. Здесь люди протягивали мне дружеские руки, говорили добрые слова и напрягали свой слух, чтобы лучше слышать мои слова; здесь я обрёл много верных друзей и доброжелателей. Правительственный дом отдыха в Хошангабаде, расположенный в прекрасном месте на берегу реки Нербудда, и картина, изображающая меня стоящим на верхней платформе гхата для омовения при ярком свете луны и обращающимся к многочисленной публике, были очень поэтическими и живописными. Среди пришедших меня послушать было несколько правительственных служащих-европейцев, и они посетили обе мои лекции. Ещё более тёплый приём ждал меня в Нагпуре, где вдохновителем и движущей силой всего был мистер К. Нараинсвами Найду, наш главный местный защитник. К сожалению, сегодня его уже нет в живых, но с того времени и до последнего вздоха он оставался одним из самых полезных, мудрых и верных членов нашего Общества. В его доме я основал Нагпурское Теософоское Общество, а сам он стал его президентом. Также он представлял меня огромной аудитории, собравшейся в театре, чтобы услышать мою лекцию на тему «Арийские риши и философия индуизма». После неё по старому индийскому обычаю он возложил мне на плечи вышитый малиновый чаддер (chadda), или платок. Наверное, многие помнят интересный случай, произошедший тем вечером. Прямо посреди моей лекции воцарившуюся мёртвую тишину внезапно разорвал один из тех хриплых жутких воплей, которые издают эпилептики в начале приступа. Вся аудитория повскакивала на ноги и с тревогой взглянула направо, где стоял бьющийся человек. На его судорожно сокращавшемся лице запечатлелось выражение страдания, и в следующий момент он упал на пол. Он едва коснулся земли, когда я вскочил со сцены, подбежал к нему, обхватил его голову, положив одну руку на лоб, а другую на затылок, дунул на его лицо и сконцентрировал свою волю на его болезни. Менее чем через пару минут он перестал стонать, припадок прекратился, кто-то дал ему стакан воды, он встал и пошёл домой. Затем я взобрался на сцену и продолжил свою лекцию с того места, на котором остановился. Этот простой эксперимент в тысячный раз доказал, что эпилепсия, одна из самых тяжело протекающих болезней при традиционном лечении, довольно хорошо поддаётся воздействию месмерической ауры, направленной силой воли. Надеюсь, это запомнят все те, у кого есть сила и желание помогать страждущему человечеству.

Утром 3 сентября мы прибыли в Бомбей, где нас радушно встретили. Побывав в гостях у разных людей, я также посетил Тукарама Татью в его загородном доме в Бандоре, где мы с ним вместе трапезничали по индийскому обычаю. Тукарам исходил из касты шудр, и, как и все образованные люди его уровня, чувствовал давление пренебрежительного отношения со стороны высших каст. Чтобы хоть в какой-то степени от этого избавиться, по крайней мере, в своём собственном уме, он попросил меня получить разрешение Первосвященника Сумангалы, чтобы зачитать ему Панча Шилу и посвятить в буддизм. Вместе с тем, несмотря на то, что ввиду определённого остракизма, которому подвергалась его семья со стороны индийского общества, он открыто от него отделился, ему всё же удалось сохранить в нём своё положение. Я уверен, что в последующие годы, когда миссис Безант открыто признала индуизм, и основы арийской кастовой системы вновь получили оправдание, он с большой охотой вернулся к своей исконной вере. Во всяком случае, в последующие годы я больше не слышал о том, что он исповедует буддизм. Прочитав одну лекцию во Фрамджи Ковасджи Холле перед большой аудиторией, я отправился в Пуну в сопровождении нашего коллеги, ныне покойного мистера Изекииля, члена огромной еврейской династии Сассунов и ревностного каббалиста. В его доме я познакомился с раввином Зильберманом из Иерусалима и его женой. Он, старый и немощный человек, вместе с женой, блестящей женщиной средних лет и служанкой-еврейкой занимали одну половину небольшого обособленного бунгало в усадьбе Изекииля. Он носил восточные одежды, как это делал мистер Изекииль Старший, который жил в другой половине их маленького домика. А я сам в то время облачался в сохраняющее прохладу индийское хлопковое одеяние, которое в тропиках я нахожу гораздо более удобным, чем наш тесный европейский костюм. Я бы постоянно носил это одеяние и поныне, если бы члены армии спасения не вульгаризировали его так быстро. Однажды мы с этим пожилым джентльменом были наедине, и он так пристально посмотрел на меня, что это заставило меня заподозрить что-то неладное с моей одеждой. Однако вскоре он всё прояснил. Таинственно поманив меня к себе в спальню, он откуда-то достал полностью укомплектованный еврейский костюм, включавший тюрбан, габардиновый плащ и всё, что он носил сам, а затем попросил меня всё это одеть. Когда я это сделал, он провёл меня по веранде в соседние комнаты, намекнув, что собирается представить меня как еврея. Решив в шутку ему подыграть, я торжественно поприветствовал иерусалимскую династию по восточному обычаю, и мой спутник провёл меня через всю комнату и усадил на стул. Пожилой раввин, сидевший на коврике слева от двери, после моего появления в таком неожиданном облике приветствовал меня с большим уважением, произнося особые слова, употребляемые для выражения почтения иерусалимским раввинам. Затем он на иврите начал засыпать меня вопросами и отказывался верить, что я обыкновенный язычник-неевреей. Тогда молодой Изекииль, потешаясь над его смущением, рассказал присутствующим, кто я такой. Однако раввин настаивал на том, что моя национальность слишком легко может быть определена по моей внешности, и продолжал свой перекрёстный допрос на иврите, пока факты не повторялись ему снова и снова. Его жена, сидевшая напротив нас в кресле-качалке у другой стены комнаты с горничной, разместившейся на полу у ног своей хозяйки, внимательно посмотрела на меня и поддержала мужа своей уверенностью в моём еврейском происхождении. «Кто и на основании чего может это отрицать»? – сказала она горничной. «Посмотрите, разве он не шекина (shekinah)», что означает сияющую ауру, теджас (tejas), как называют её индусы? Оба Изекииля остались очень довольны этим розыгрышем, устроенным пожилым джентльменом, и без какой-либо доли шутки предложили сфотографировать меня в еврейском костюме вместе с мистером Изекиилем Старшим на память. Но моё пребывание в Пуне было слишком кратким, чтобы можно было это сделать. В этом городе я прочитал одну лекцию под названием «Арийская мораль», на которой меня представил публике знаменитый мистер Ранаде, и ещё одну – в Фергюсонском Колледже для 1000 мальчиков-индусов на тему «Образование». На них присутствовали все известные местные прогрессивные деятели. Чтобы проиллюстрировать мою мысль об очень низком уровне образования, я обратился к ближайшему от меня ученику и, попросив у него учебник географии, взглянул на раздел, посвящённый Индии. Я увидел, что для всей Азии – Индии, Бирмы, Сиама, Цейлона, Китая и Японии – в нём было отведено только семнадцать страниц, а для Соединённого Королевства – более сорока! Конечно, я сказал, что, несомненно, составители этого учебника посчитали совершенно ненужным, чтобы индийская молодежь что-либо знала о своей родной стране, её истории, производствах, возможностях и так далее. Однако эти же авторы сочли необходимым, чтобы она знала о каждом Английском графстве, его ресурсах, населении, промышленности, городах и деревнях так подробно, что могла бы в тех краях совершить пешее путешествие. Какой же вздор называть подобную систему образования просвещением!

Лекция на тему «Карма и Кисмет», состоявшаяся в Хирабаге, живописном городском зале, явилась последним публичным мероприятием во время моего пребывания в этом населённом пункте, после чего я выехал из него в Хайдарабад, столицу Низама.
____________________________________


1 – фраза из «Гамлета» У. Шекспира в переводе М. Лозинского – прим. переводчика

2 – Хорошая погода, особенно в день, когда запланировано мероприятие на открытом воздухе. Происхождение этого выражения связано с королевой Викторией, которая, как правило, проводила свои публичные выступления при благоприятных погодных условиях. – прим. переводчика
Прикрепления: 5520721.png(15.9 Kb)
 
МилаДата: Среда, 15.01.2020, 21:22 | Сообщение # 144
Группа: Админ Общины
Сообщений: 10270
Статус: Offline
ГЛАВА XXI

ФЕНОМЕНАЛЬНАЯ ПАМЯТЬ ПАНДИТОВ


Хайдарабад Низам, как его называют, в отличие от Хайдарабада Синда является одним из самых типичных азиатских городов в Индии. Благодаря своей живописности он представляет немалый художественный интерес и сильно контрастирует с другими крупными городами, особенно столичного статуса. Его улицы оживляют драчуны, вооруженные и разодетые как персонажи из иллюстрированного издания «Арабских ночей», а в составе шествий можно увидеть слонов и верблюдов. Печать Востока лежит на каждой лавке и каждом базаре, а жизнь течёт как в древности, за исключением небольшой примеси западного влияния. В то же время Хайдарабад – один из процветающих центров бесчестности и безнравственности, такой же порочный как и Лакхнау. Как говорят, здесь царят взяточничество и коррупция, а никуда не годное управление общественными делами – в порядке вещей. Тем не менее, несмотря на всё это, в течение многих лет здесь существовал центр теософской работы, и несколько искренних душ несли факел, горевший среди духовной тьмы. Воздадим же им честь!

Я добрался до этого города 11-го сентября (1885 года) в 16.30. Здесь меня ожидал обычный приём с речами и гирляндами, и я был вынужден выступить с ответным словом. Американский коллега был совершенно прав, когда в своём недавнем письме сказал, что мне с моим тонким чувством юмора, должно быть, очень часто приходится себя сдерживать, выслушивая некоторые из фантастически экстравагантных панегириков, которые читаются мне по прибытии в тот или иной индийский населённый пункт. Это выдержать было бы просто невозможно, если бы я не знал об идущей из сердца искренности, которую обычно скрывают подобные ароматные гирлянды комплиментов. Этот крик души, который заставляет не обращать внимания на слова, уже сам по себе рождает во мне ответные эмоции.

На следующий день после приезда мне посчастливилось стать свидетелем превосходной тренировки памяти, и аналогичных примеров в Индии можно найти очень много. В «Теософе» за январь 1886 года читатель может найти статью о «Некоторых аспектах памяти», которая помимо общих сведений о предмете также содержит отчёт о специально поставленном эксперименте в Хайдарабаде. С тех пор минуло тринадцать лет, поэтому, чтобы вспомнить замечательные подробности этого эксперимента, я приведу здесь свидетельство, которое его составители вручили некоему пандиту-брамину. Оно гласит:


«ХАЙДАРАБАД (ДЕКАН), 14-го сентября 1885 года.



«Нижеподписавшиеся с превеликим удовольствием подтверждают следующие интеллектуальные достижения Веданты Дашигачарья из Тируваллура, округ Мадрас, очевидцами которых они стали.

Ачарья, расставив нас, 10 человек, в два ряда, одновременно держал в уме и производил следующие одиннадцать операций:

I. Играл в шахматы, не видя доски.

II. Поддерживал разговор на разные темы.

III. Завершил санскритскую шлоку по данной ему первой строке.

IV. Умножил пятизначное число на четырёхзначное.

V. Сложил три столбца цифр, в каждом из которых было по восемь чисел.

VI. По выбору испытующего процитировал санскритскую шлоку из шестнадцати слов, которые были названы ему в произвольном порядке.

VII. Завершил «магический квадрат», в котором суммы чисел в смежных квадратах по горизонтали и вертикали были одинаковыми.

VIII. Не видя шахматной доски, ходил конём таким образом, чтобы тот обогнул всю доску в строгом соответствии с тем, как он передвигается, то есть, не входя ни в какие другие поля, кроме разрешённых.

IX. Сложил второй «магический квадрат» с другими числами, отличными от первого.

Х. Сосчитал и запомнил количество ударов колокольчика, в который позвонил некий присутствовавший на опыте джентльмен.

XI. По памяти завершил два предложения на испанском языке, составленных по тому же принципу, что и в пункте №VI, а затем правильно их повторил.

Это был самый интересный эксперимент по изучению возможностей памяти. По-видимому, Ачарья приобрёл способность создавать в уме для каждой производимой им операции отдельный центр памяти или мысленный центр и заставлять связанные с ним представления собираться вместе и группироваться».

Подписи: Г. С. Олькотт, Безонджи Адерджи, Г. Рагхунатх, М. Рагхунайекалу, А. Т. Мутхукиштна, Дарабджи Доссабой, Ханумант Роу, Бхимадж Раоджи и Иялу Найду – все члены нашего Общества.


Эксперимент состоял в том, чтобы пандит по очереди обходил группу испытующих столько раз, сколько может потребоваться для завершения данных ему заданий, делая каждый раз какую-то их часть. Таким образом, в первом задании он обдумывал и делал один ход в шахматной игре, во втором – поддерживал разговор, направленный на то, чтобы помешать работе его памяти, в третьем – диктовал строку из произвольно выбранной поэмы на санскрите, в четвёртом – называл результат операции деления чисел, и так далее, и тому подобное. Следовательно, ему приходилось фиксировать в своём уме каждый факт, связанный с результатом, ожидаемым от него каждым из участников эксперимента и при его окончании безошибочно выдавать окончательный результат. Я привёл ему две строки на испанском языке, написав слова на листке бумаги и пометив каждое из них соответствующей цифрой следующим образом:


Ay de mi! un año felice

1 2 3 4 5 6

Prece como uno soplo legero.


7 8 9 10 11



Здесь мы видим одиннадцать слов, записанных в определённой последовательности. При этом мне разрешалось говорить пандиту какое-то одно слово каждый раз, когда он останавливался передо мной в своих хождениях по кругу. От нас требовалось соблюсти только два условия: мы должны были чётко повторять слово до тех пор, пока пандит не усвоит его произношение, и каждый раз говорить его номер в предложении. Задачей же пандита являлось сохранение в памяти всего этого до тех пор, пока он поочерёдно не подойдёт к нам одиннадцать раз. После этого он был должен сконцентрироваться и правильно воспроизвести весь текст, поставив каждое слово на своё место. То же самое ему следовало проделать с заданием каждого испытуемого. Таким образом, он должен помнить все результаты сложения, умножения, вычитания, деления и так далее, полученные при каждом обходе участников эксперимента. При этом, подходя к тому же самому человеку в следующий раз, он должен вернуться к сути его задания и перейти к новому. И так далее по кругу. Вообразите себе количество отдельных психических действий, которые он вынужден совершить, и если это вас не удивит, то вы обязательно перевоплотитесь на какой-нибудь чудо-планете, ушедшей вперед по своему развитию. Такое сильное перенапряжение мозга, в конце концов, сначала приведёт к усталости, а затем – к умственному истощению. Я доподлинно об этом знаю. Так, директор одной из наших санскритских школ, который был опытным аштхавадхани, был вынужден полностью отказаться от этого занятия, чтобы спасти свои «умственные способности от деградации». Тот, кто хочет и дальше углубиться в эту интересную тему, может ознакомиться с мнениями крупных авторитетов, приведённых в вышеупомянутом номере «Теософа».

Моя большая аудитория в столице Низама, как и в соседнем британском военном городишке в Секундерабаде, слушала меня очень внимательно. Темами лекций, с которыми мне предложил выступить организационный комитет, явились: «Единство религий», «Кто я, откуда пришёл и куда пойду?» и «Месмеризм и его отношение к оккультной науке». Последняя тема, несомненно, была навеяна воспоминаниями о моих исцелениях во время предыдущего приезда. Также здесь состоялись обычные собеседования (включавшие ответы на каверзные вопросы), собрания Филиала Общества, а также приём кандидатов в его члены.

Следующую остановку я сделал в Адони, центре хлопкового ковроткачества,где меня попросили выступить с лекцией «Арии и их религия». Далее мой путь лежал в Беллари, место, где проживает один из наших самых преданных коллег, мистер А. Сабхапатхи Мудалияр. Проведя здесь три дня с нашими друзьями, я отправился в Гути, который на протяжении многих лет оставался оплотом теософии благодаря местным членам нашего Общества, особенно П. Кешаве Пиллэю, Дж. Шринивасу Роу и Т. Рамачандре Роу. Ещё ни одно общество не имело более деятельных и полезных работников, чем эта троица. Незадолго до отъезда из Беллари у меня была возможность проверить силу моего змеиного камня, который, как читатели предыдущих томов могут помнить, дал мне заклинатель змей из Бомбея вскоре после нашего приезда в Индию. Тогда простое приближение камня (который не был камнем, но являлся кусочком кости) к сердитой кобре заставляло её раскачиваться на своих кольцах, пятиться назад и, в конце концов, опускаться на землю. Но в Беллари всего этого не произошло. Кобра, на которой я пытался опробовать свой камень, по-видимому, была обучена подчиняться знакам, подаваемым рукой её хозяина, и не обращала никакого внимания ни на меня, ни на камень. Поэтому в отличие от успеха в Бомбее я констатировал полный провал.

Наши друзья в Гути на государственном аукционе купили по номинальной цене прекрасное каменное здание и не только открыли в нём санскритскую школу, но и сделали его штаб-квартирой и основным местом проведения лекций и других публичных мероприятий. Сразу за городом возвышается каменистый холм высотой около 1000 футов, увенчанный мощным фортом, который в разные времена то захватывался, то отвоёвывался в сражениях ещё до британской оккупации. По преданию, внутри него находится обнесённая стенами гробница Гаутамы Риши (не Будды), которая является местом паломничества. В настоящее время форт разрушается и может быть куплен правительством по номинальной цене. Поскольку в нём есть много хороших комнат, которые можно было бы сдавать по невысокой цене, я подумал, что это замечательное место может стать прибежищем и своего рода ретритом для некоторых моих друзей-европейцев, имеющих представление о том, как на практике реализовать замысел мистера Синнетта о замке мистиков, описанном в его романе «Карма». Поэтому после сбора всей необходимой информации я предложил этот план своим друзьям, но из этой затеи ничего не вышло.

Чтобы добраться до Анантапура, последнего пункта моего путешествия, мне пришлось целую ночь ехать в запряжённой быками повозке, в которой так трясло, что спать было почти невозможно. Поэтому я ничуть не пожалел, когда в миле от места назначения для меня разбили палатку с ванной и завтраком. В украшенном флагами Анантапуре меня шумно встретили с музыкой, и я ответил на приветствия огромной толпы. А этим же вечером многочисленная аудитория слушала мою лекцию на тему «Современный скептицизм и Брахма Видья». Следующим вечером я организовал Анантапурское Теософское Общество, а затем снова взял курс на Гути, в который попал в 8 утра после очередной бессонной ночи. Так закончилось моё долгое 113-дневное путешествие 1885 года, в ходе которого я посетил 31 филиал, выступил с 56-ю публичными лекциями, не считая многочисленных частных бесед с ответами на вопросы. Без сомнения, эта поездка помогла нашим друзьям обрести утраченное мужество, ознакомила широкую публику с нашими взглядами и целями, развеяла необоснованные подозрения в отношении Е. П. Б. и Учителей, укрепила старые центры новыми членами и привела к созданию новых, в которых о нас раньше ничего не знали. Одним словом, более смелая тактика получила своё оправдание, и, бросив ретроспективный взгляд на тот год, можно легко убедиться, что нас бы постигли большие беды, если бы я, прислушавшись к нашим робким консультантам, спокойно отсиживался в Адьяре, ожидая попутного ветра.

Здесь я снова должен напомнить об одном обстоятельстве, о котором я уже пытался рассказать в предыдущей главе: выполняя эту работу, я не рассчитывал только на свои собственные силы и способности, но, главным образом, уповал на ту помощь, которую получал (и продолжаю получать до сих пор) от Тех, кто стоит за всем Теософским движением. Без Них я был бы бессилен принять на себя мощный поток ненависти, который был направлен на нас, а затем его отбить. С помощью Них я последовательно раскрутил все кольца миссионерского змея, который пытался превратить нас в массу сломанных рёбер и раздавленной плоти. Никто из моих читателей даже не сможет себе представить через что нам и, в особенности, мне пришлось пройти в те мрачные дни. С одной стороны, это было активное противостояние насмешливой публики и пассивность многих наших коллег, которые, как я рассчитывал, поднимутся вместе со мной за правду и проявят стойкость; прямое дезертирство; пустеющая казна и продолжающееся увеличение расходов; оказываемое на меня давление для получения моего согласия на некоторые радикальные изменения в политике и основополагающих принципах Общества; и, в конце концов, моё вынужденное отделение от Е. П. Б., с которой в течение одиннадцати лет мы работали в полном согласии, вдохновляемые общими целями и идеалами. С другой стороны, это была трагедия самой Е. П. Б., которая фактически являлась изгнанницей, томящейся в маленькой дешёвой итальянской гостинице на склоне Везувия и страдающей ревматической подагрой; это была Е. П. Б., которой доктором Мэри Шарлиб было жёстко приказано совершенно устраниться от жизненных треволнений; это была Е. П. Б., терпящая лишения, от которых я не мог её избавить ввиду отсутствия денег; это опять же была Е. П. Б., метущаяся, словно раненая львица, из-за своей неспособности бороться с клеветниками и пишущая мне резкие и гневные письма, которые естественно было ожидать от неё в сложившихся обстоятельствах.

Моё искреннее желание заключалось в том, чтобы выполнить рекомендации доктора, в основе которых, как я понимал, лежал простой здравый смысл. Чтобы спасти жизнь Е. П. Б., ей требовалось неукоснительно соблюдать одно необходимое условие: она должна была сохранять полное спокойствие, уединившись в каком-то тихом местечке, недоступном ни для её друзей, ни для врагов, и, в особенности, воздерживаться от переписки или чтения газет. Но она была похожа на пороховой склад, и простого слуха в письме было достаточно, чтобы она взорвалась. Прежде чем покинуть Е. П. Б., доктор предупредил её обо всём вышесказанном. Так же сделал и я, написав ей письмо, на которое она ответила в марте. «Умерьте ваши страхи», – писала она, «потому что, за исключением Соловьёва и мисс ... я не знаю ни одного европейского теософа, с которым я могла бы переписываться и кому бы могла дать свой адрес». Подумать только – Соловьёву! Этому презренному человеку, который воспользовался её искренним доверием и пылкой любовью к соотечественникам, чтобы ежедневно следить за каждым её шагом, а затем втянуть её в конфиденциальную переписку и предать её в книге, написанной на по-матерински родном для неё языке и изданной им за деньги на родине, которую она так сильно любила до конца своих дней! Своим мысленным взором Е. П. Б. не видела, что якобы преданные ей души только и заботятся о том, чтобы доказать ей свою преданность. Так, она полностью доверилась, раскрыв секрет своего вынужденного изгнания этому несчастному профессиональному литератору, потому что он был русским и играл роль её преданного друга. И чтобы ранить меня своим недовольством, зародив веские сомнения в своей предусмотрительности, после десяти лет нашей близкой дружбы она обращается ко мне со словами: «Мой дорогой полковник Олькотт»!

«Сейчас я пишу», – говорит она в своём письме без даты, полученном из Торре-дель-Греко, «в сырой комнате, выходящей на северную сторону Везувия, а мои ноги стоят на полу из неотёсанного камня. В Италии люди, находясь внутри домов, страдают от холода больше, чем в России, так как о печах здесь ничего не известно. Холодный воздух дует из-под дверей и через окна всё время. Я полностью уверена, что, несмотря на все меры предосторожности, последует рецидив ревматической подагры, если вы не сделаете то, о чём я вас попрошу. Если вы не ждёте моей смерти, пришлите мне … старый ковёр, купленный в Бомбее, с некоторыми другими вещами, которые бы хотелось получить. Моя просьба связана с отсутствием денег на лучшее жильё, а также на ковры и одеяла. Я смогу разрезать ковёр напополам и, таким образом, избежать страданий и мук. Сейчас здесь идёт дождь, повсюду холод и сырость, а в сентябре тут так промозгло, что даже старый хозяин сказал мне, что никто не может оставаться здесь после августа, в особенности инвалиды. Поэтому куда бы я ни направилась, мне понадобятся эти ковры, а они являются и в Италии, и во Франции невиданной роскошью», и так далее, и тому подобное. Это письмо и дальше, вплоть до самого конца, пестрит рассказами об её страданиях. И как бы на моём месте почувствовал себя читатель, получив такое письмо? Подумать только, что она, учения которой явились утешением и путеводной звездой для тысяч людей, в большинстве своём окруженных роскошью, что она, эта бедная больная женщина, несущая свет во тьме и щедро делящаяся огнём духа, была вынуждена со слезами писать о своих бедствиях за тридевять земель своему старому близкому другу, такому же бедному, как и она сама. Этим она удваивала, если не учетверяла груз, который он должен был нести, прячась за своими улыбками и шутками, ради множества людей, вступивших в наше Общество, и испытал бы жестокое отчаяние, если потерпел бы неудачу. Не будет преувеличением сказать, что только осознание помощи невидимых Учителей направляло меня в то время и, в конце концов, привело к будущим успехам. «Но вот прошла зима, дожди прекратились, земля покрылась цветами, пришло время пения птиц, и в наших краях стал слышен голос черепахи». Позже Е. П. Б. поселилась среди друзей в Лондоне, которые увидели, что ей не хватает самого необходимого, и сделали всё возможное, чтобы всячески облегчить её бремя. Но каково же пришлось Е. П. Б. холодной весной 1885 года, которую она провела на северном склоне Везувия, живя впроголодь и работая за «старым шатким столом», доставшимся ей с большим трудом; также представьте её бедные ноги, поражённые подагрой, которые она ставила на ничем не покрытый холодный каменный пол!


Прикрепления: 7542715.png(15.9 Kb)
 
МилаДата: Четверг, 26.03.2020, 20:57 | Сообщение # 145
Группа: Админ Общины
Сообщений: 10270
Статус: Offline

ГЛАВА XXII

Е. П. Б. В ССЫЛКЕ



«Мечущаяся, как львица в клетке» – именно такими простыми словами можно охарактеризовать состояние Е. П. Б. в течение трёх месяцев, проведённых ею в Торре-дель-Греко в 1885 году. Это не удивительно, если вспомнить обстоятельства её вынужденного отъезда из любимого ею дома в Адьяре, который мы вместе построили! И это одно из самых неприятных обстоятельств, на которые она жаловалась мне в своих письмах. Ей, смелой потомственной воительнице, выходцу древнего рода, представители которого из поколения в поколение по зову монархов сверкали мечами на передовой, было невыносимо молчать и бездействовать. Для неё, как и для них, шансы на победу не имели никакого значения; непреодолимый инстинкт вёл их в бой, не давая задуматься о последствиях. Но мы, её коллеги, помня о разночтениях и лазейках в законе, а также о том, что означало бы для Общества её поражение в суде, подавили её желание и фактически вынудили её согласиться с политикой молчания и терпимого отношения к нашим врагам. Находясь среди нас в Адьяре, Е. П. Б. понимала, что мы были правы. Но, влача в одиночестве ссылку в Италии, её взгляд на вещи изменился, и в каждом письме Е. П. Б. упрекала меня за то, что она назвала нашей «трусостью», добавляя к этому нашу поспешность пожертвовать ею как козлом отпущения. Конечно же, она была полностью не права, но переубеждать её было бесполезно, и на это не хотелось тратить ни времени, ни чернил. Одной из черт характера Е. П. Б. являлась чрезвычайная доверчивость, поэтому её постоянно обманывали и приносили в жертву люди, за восторженными словоизлияниями которых порой скрывалось самое низкое предательство.

Сегодня (1899 год), по прошествии тринадцати лет, за которые люди уже просеялись через сито времени, я с печалью перечитываю письма Е. П. Б. и вижу, как персоны, превозносимые ею до небес, отплатили чёрной неблагодарностью за её доверие. Подкрепляя свои обвинения против нас, находящихся в Адьяре сотрудников, она снова и снова цитирует имена и высказывания этих персон. Кроме того, она даже пересылает мне их послания, адресованные ей, и топорно похваляется, осуждая при этом меня. Соловьёв провёл с ней пять недель в Вюрцбурге, её втором пристанище, тот-то и тот-то – две недели, а тот-то и тот-то должен был вскоре приехать. И все они впоследствии стали её врагами.

Начиная с тома №7, формат «Теософа» уменьшился с кварто до октаво, поскольку большие габариты издания оказались неудобными для переплёта и пересылки почтой. В то время Е. П. Б. полностью отвечала за его выпуск, но перед отъездом в Неаполь она назначила своим помощником мистера Купера-Оукли, замечательного учёного, и передала ему все полномочия. Некоторые строившие козни персоны, личности которых стали мне известны после того, как я просмотрел её бумаги и нашу переписку, внушили ей мысль, что я хочу убрать её имя с титульной страницы, поскольку мы якобы не можем себе позволить и дальше сносить обвинения в связях c ней, и этот шаг является всего лишь частью плана, разработанного нами, чтобы полностью от неё избавиться. Конечно, во всём этом не было даже доли правды, но она была так больна, а её ум пребывал в состоянии такого сильного нервного перенапряжения и смятения, что она сразу же на меня набросилась. Она поносила меня всеми мыслимыми и немыслимыми ругательствами, а моё предполагаемое намерение клеймила как чистейшей воды трусость. Она торжественно заявила, что если какое-то другое имя, кроме наших с ней и Т. Субба Роу, появится на обложке журнала, то она не напишет для него ни единого слова! Но после того, как до неё без опозданий дошёл новый выпуск «Теософа», она написала:

«Я так и знала, что обвинения в том, что вы исключите моё имя с титульной страницы «Теософа», являются полным вздором. Но ведь все думали и «чувствовали уверенность», что вы действительно так сделаете. Так думал даже Г. С. Это произошло из-за невинного замечания Ниварана Бабу: «Журнал выйдет в новом виде, а его редактором станет мистер Купер-Оукли». Все так говорили, поскольку К.-O. был его редактором уже почти год. Зачем же тогда Ниваран преподнёс это как новость, если имя мистера Купер-Оукли не появилось на обложке журнала со всеми вытекающими из этого последствиями? Вот и я тоже поддалась на провокацию. Но теперь этому пришёл конец. … Так или иначе, сейчас «Теософ» выглядит очень неплохо и, конечно же, намного лучше, чем раньше. И я посылаю для него длинную статью: «Есть ли душа у животных?». На этой же неделе я напишу ещё одну или две другие статьи».

Затем, делая очень несвойственный ей ход, она просит у меня прощения, но при этом призывает к взаимности. «Давайте», – говорит она, – «прощать друг друга и быть снисходительными к неудачам другого, прекратив грызню и злословие, ведь мы же не христианские сектанты!». Это демонстрирует удивительную пластичность её ума. В мгновение ока она выходит из тупика, склоняя человека на свою сторону! Представив, что подобные эпизоды повторялись через 1-2 недели на фоне обычного напряжения, вызванного исполнением моих обязанностей во время этого кризиса, читатель сможет понять моё внутреннее состояние, в котором я вынужден был находиться до вхождения нашего корабля в более спокойные воды. Однако теперь я не считаю её ответственной за все те огорчения, которые доставляли мне её жестокие письма, поскольку на струнах её раненой души играли беспринципные третьи лица, лелеявшие надежду на её отход от Общества и желавшие использовать её способности и таланты в своих собственных корыстных целях. В то время она была не в состоянии разумно мыслить, поскольку десять лет испытаний могли бы ей доказать, что я скорее позволю искрошить себя на мелкие кусочки, чем перестану исполнять свой долг или предам моего святого Учителя. Поэтому я решил, что она может говорить и делать всё, что ей заблагорассудится, поскольку это не имеет никакого значения.

Вместе с тем, когда Е. П. Б. действительно хотела узнать мотивы людей, она могла это сделать. Так, она раскрыла мне тайные планы и мысли одного человека, тесно связанного в то время с её работой для Общества. Именно его резкие замечания о себе я часто цитирую. Без сомнения, вся эта критика послужила мне в качестве именно того обучения, в котором я нуждался, и, несомненно, меня и теперь как можно чаще нужно возвращать к моей собственной внутренней первооснове. Но я не могу сказать, что это приятно. Я не похож на негритянского мальчика, который, когда его нашли стучащим пальцем по наковальне, объяснил, что он делал это потому, что «так здорово, когда всё хорошо». Без сожаления я мог бы отдать три четверти испытаний любому нуждающемуся в них неофиту, хотя, несомненно, мне следовало бы оставить их для себя.

Е. П. Б. имела одну особенность, которую с любовью вспоминает большинство её бывших коллег – это её исключительное обаяние. Она могла почти свести вас с ума своими словами и поступками, пробуждая желание бежать от неё как можно дальше, но когда она впадала в другую крайность и, беседуя с вами, держалась с какой-то милой детской непосредственностью во взгляде и речи, ваш гнев исчезал, и вы любили её, несмотря ни на что.

Кроме того, Е. П. Б. обладала особыми качествами, которые возвышали её над другими людьми. Это:

а)её удивительные оккультные знания, способность производить феномены, а также её связь с невидимыми всем УЧИТЕЛЯМИ;

б)её блестящие таланты, особенно искусство вести беседы, в совокупности с достигнутым ею социальным статусом, многочисленными путешествиями и необыкновенными приключениями;

в)её глубокое понимание проблемных аспектов филологии, происхождения рас, фундаментальных основ религий, а также обладание ключами к древним мистериям и символам; причём все эти знания, конечно же, она получила не в результате учебы, так как более непоседливого и эксцентричного ученика мир ещё не видывал. Е. П. Б. очень редко была любезной и покладистой: будучи в настроении, она могла проявлять эти качества, но в остальных случаях не щадила ни одного человека, каким бы богатым, могущественным и высокопоставленным он ни был. Не имея литературной подготовки, она писала в порыве вдохновения. Мысли мелькали в её голове как метеоры, а представавшие перед её ментальным взором сцены часто исчезали, когда она улавливала их только наполовину. Её рукописи изобиловали заключёнными в скобках замечаниями, которые порой растягивали её предложения до бесконечности. Как сейчас выяснилось, она также могла заимствовать целые куски текста у других авторов, словно они были её собственными, но она делала это только для того, чтобы приспособить чётко сформулированные ими мысли к излагаемому ею предмету. Вкратце можно сказать, что она была гением наподобие Шекспира и других классиков, которые использовали фрагменты найденного ими материала для того, чтобы слить их воедино, запечатлев на них свою индивидуальность. Для примера возьмём два её грандиозных произведения. Она сотню раз погрешала против литературных канонов, никак не обозначив заимствования у других авторов, но при этом придала им золотой оттенок своих собственных высоких сил. Поэтому с каждым годом «Тайная Доктрина» всё больше и больше раскрывает перед нами неисчерпаемый кладезь оккультных знаний. Именно потому всё более ширящийся круг учеников почитает её память и с презрением отворачивается от таких пигмеев, как Соловьёв, которые, как муравьи, кусают её одежды, пытаясь растворить их своей кислотой.

Её оккультные силы притягивали к ней спиритуалистов, движимых ненасытным любопытством; эти силы пытались дискредитировать люди науки, которые отвергали всякие претензии на обладание ими; эти силы ненавидели современные священники и пасторы, которым следовало бы ответить на её феномены своими собственными, но они не могли этого сделать; и, наконец, этих сил боялся простой народ, который видел в Е. П. Б. чёрную колдунью и не осмеливался к ней приближаться. Из-за моей связи с ней эта отталкивающая злая репутация распространилась также и на меня. «Боже мой! Полковник Олькотт!», – заявила мне однажды леди Х во время званого обеда в её доме, – «насколько же вы отличаетесь от того, что я ожидала»! «И что же, осмелюсь я спросить», – сказал я, – «ожидала ваша светлость»? «О, знаете ли», – ответила она, – «все мы думали, что если нам доведётся вас встретить, то вы напустите на нас какие-нибудь чары, но в действительности вы такой же, как и мы»! Подобные представления среди знакомых Е. П. Б., большей частью, были обязаны своим происхождением её независимому поведению и соответствующим высказываниям. Как придворный под влиянием некоего инстинкта думает, что его король не может сделать ничего плохого, так и общество спишет миллионерам нарушения приличий на их «эксцентричность», но всегда обвинит в них любого бедного человека. Никто не мог предугадать, в какой момент Е. П. Б. совершит какой-нибудь чудесный магический феномен или, возможно, прошепчет на ушко какое-то послание от невидимых Сил. Также частенько бывало так, что ругательства, которыми она осыпала своих близких друзей, впоследствии оказывались самыми своевременными подсказками, уводящими их с неправильного пути и возвращающими на правильный, являясь для них истинным благословением. Общение с ней постоянно вызывало волнение, от которого оживлялась самая вялая натура и начинала проявлять некую активность. Воистину она была великой женщиной, если так можно сказать об обитателе её телесной оболочки, который казался мне бесконечно далёким от идеала нежного пола.

После трёх месяцев пребывания в Торре-дель-Греко она переехала в Вюрцбург, который, как она писала, претендовал на то, чтобы стать своего рода теософской Мединой с тех пор, как её изгнали из дорогой её сердцу Мекки, Адьяра. «Сейчас у меня мало времени на работу над «Тайной Доктриной»», – пишет она (28 октября 1885 года). «Я дошла только до середины первой части, но через месяц или два пошлю вам первые шесть разделов. Я беру из «Изиды» только факты, не обращая внимания на всё остальное – трактаты, нападки на христианство и науку. Короче говоря, я опускаю весь бесполезный материал и всё, что уже потеряло интерес. Оставляю только мифы, символы и догмы, объясняя их с эзотерической точки зрения. Фактически это совершенно новая работа. В ней, среди прочего, также объясняются оккультные основы циклов. Я хочу, чтобы вы прислали мне предисловие или введение».

В этом же очень интересном письме Е. П. Б. набросала формулу, которую она попросила меня напечатать в «Теософе» от её имени. Я вижу в ней костяк всего учения о сохранении индивидуальности, которое сейчас распространяется нашими крупными писателями-теософами. Е. П. Б. пишет: «та же самая Божественная монада со всеми её духовными накоплениями, обретёнными в течение бесконечных перерождений, должна вновь низойти и перевоплотиться на более высокой, во сто крат более совершенной и чистой земле или планете; короче говоря, она должна снова начать свой великий цикл реинкарнаций».

Среди преданных друзей, окружавших её в Вюрцбурге, были графиня Вахтмейстер (неизменно верная, непоколебимая и преданная женщина с великодушным сердцем) и фрау Густав Гебхард из Эльберфельда, которую я так сильно любил и искренне грущу оттого, что она нас покинула. Эти дорогие женщины усердно ухаживали за Е. П. Б. во время её тяжёлой болезни, словно её младшие сёстры. Также рядом с Е. П. Б. находились доктор Хьюббе Шлейден и сын мадам Гебхард, Франц. Именно от них я получил очень важный документ. Он полностью оправдывает мою любимую «подругу» Е. П. Б. от грязного обвинения мадам Куломб и тех, кто повторял её ложные заявления, согласно которым в Каире она стала матерью незаконнорожденного ребёнка. Автором этого документа был районный королевский медицинский директор (который, возможно, работает и поныне). Он предоставил медицинское свидетельство в ответ на запрос друзей мадам Блаватской, предвидевших огромную важность, которую мог иметь подобный документ в будущем. Ниже я привожу его перевод:


«МЕДИЦИНСКОЕ СВИДЕТЕЛЬСТВО


«В ответ на запрос нижеподписавшийся свидетельствует о том, что мадам Блаватская из Бомбея, Нью-Йоркский секретарь Теософского Общества по переписке, в настоящее время находится у него на лечении. Она страдает anteflexiouteri (задним загибом матки), скорее всего, с самого рождения. На основании тщательного обследования было доказано, что она никогда не рожала ребёнка и не переносила никаких гинекологических заболеваний.


(Подпись) «ДОКТОР ЛЕОН ОППЕНГЕЙМ»,

ВЮРЦБУРГ, 3-е ноября 1885 года.


Подпись доктора

Леона Оппергейма

официально подтверждаю. ВЮРЦБУРГ

3-е ноября1885 года.

Районный королевский медицинский директор

(Подпись) «ДОКТОР МЕДИЦИНЫ РЁДЕР».



Мы, нижеподписавшиеся подтверждаем,

что перевод свидетельства, сделанный

с лежащего перед нами его немецкого

оригинала, правильный.

ВЮРЦБУРГ, 4-е ноября 1885 года.

(Подпись) «ХЬЮББЕ ШЛЕЙДЕН»

(Подпись) «ФРАНЦ ГЕБХАРД».


Этот документ, составленный более чем деликатно, должен был отвечать на все вопросы о нравственной стороне жизни Е. П. Б. со времён её юности. Она сама и её друзья, о которых шла речь выше, написали мне об этих обстоятельствах и выразили надежду, что я буду бережно хранить данное свидетельство до того времени, когда я смогу использовать его наилучшим образом. Я думаю, что это время уже настало, так как теперь горечь той давней эпохи уступила место более тёплым чувствам по отношению к Е. П. Б., и её подлинное величие с каждым днём осознаётся всё больше и больше. Поэтому я полагаю, что публикация этого, безо всяких сомнений, авторитетного документа в соответствующем месте данной хронологической ретроспективы принесёт радость и утешение её друзьям и ученикам, а также будет служить им своего рода щитом, которым можно отбить стрелы клеветы, пущенные в самое сердце нашей благодетельницы. По мере того, как с годами наше движение обретает всё более прочную почву у себя под ногами, эта сильная личность, за которой на благо человечества трудилась величайшая Индивидуальность, будет возвышаться всё больше и больше и сиять всё ярче и ярче. Буддийский афоризм гласит: «Хорошие люди сияют издалека, как снежные вершины Химавата, а плохие невидимы, как пущенные в темноте стрелы». «Мир тебе, Е. П. Б.!» – с любовью произносят теперь тысячи людей.
Прикрепления: 3183361.png(15.9 Kb)
 
Форум » ЧИТАЛЬНЫЙ ЗАЛ » ЗАРУБЕЖНАЯ ПУБЛИЦИСТИКА » ЛИСТЫ СТАРОГО ДНЕВНИКА. ГЕНРИ С. ОЛЬКОТТ (Переводчик Алексей КУРАЖОВ)
  • Страница 15 из 15
  • «
  • 1
  • 2
  • 13
  • 14
  • 15
Поиск:

AGNI-YOGA TOPSITES