Вторник, 12.12.2017, 11:15

Приветствую Вас Гость | RSS | Главная | Форум | Регистрация | Вход

[ Новые сообщения · Участники · Правила · Поиск · RSS ]
Страница 3 из 3«123
Форум » ЧИТАЛЬНЫЙ ЗАЛ » ЗАРУБЕЖНАЯ ПУБЛИЦИСТИКА » РУССКАЯ ИДЕЯ: ОТ НИКОЛАЯ I ДО ПУТИНА. КНИГА I (А.Л. ЯНОВ)
РУССКАЯ ИДЕЯ: ОТ НИКОЛАЯ I ДО ПУТИНА. КНИГА I
СфинксДата: Среда, 18.10.2017, 00:40 | Сообщение # 1
Группа: Админ Общины
Сообщений: 1155
Статус: Offline


А.Л. ЯНОВ

РУССКАЯ ИДЕЯ: ОТ НИКОЛАЯ I ДО ПУТИНА

Книга первая
1825 - 1917




ОГЛАВЛЕНИЕ


ВВЕДЕНИЕ______________________________________________________стр. 1, пост 2

Глава 1

ЕВРОПЕЙСКИЙ ВЫБОР РОССИИ
Что предложил России Чаадаев?
Что мешает России выучить урок? _______________________________________стр. 1, пост 3

Глава 2
ДЕКАБРИСТЫ
О роли декабристов в истории
Зачем они вышли на площадь?
Момент истины _______________________________________________________стр. 1, пост 4

Глава 3
САМОДЕРЖЕЦ
Самодержец и крестьянский вопрос
В ожидании революции
Зачистка тылов________________________________________________________стр. 1, пост 5

Глава 4

1848-й
"Дышит одною лишь войною"
Прорыв революции
Манифест
Реакция
Крушение мечты_______________________________________________________стр. 1, пост 6

Глава 5
АНТИЕВРОПЕЙСКОЕ ОСОБНЯЧЕСТВО
Не тому подражали, Ваше величество!
"Похищение Европы"
Миф особнячества_____________________________________________________стр. 1, пост 7

Глава 6
СЛАВЯНОФИЛЫ
Учителя и ученики
Из декабристской шинели?
Рождение национал-либерализма
Полуправда
Трагедия славянофильства______________________________________________стр. 1, пост 8

Глава 7

С ПЕЧАТЬЮ ГЕНИЯ НА ЧЕЛЕ
"Лестница Соловьева"
Казус Достоевского
О "национальном эгоизме"
Нет пророка в отечестве своём____________________________________________стр. 1, пост 9

Глава 8
ЛЕКСИКОН РУССКОЙ ИДЕИ
Идея-гегемон
Наполеоновский комплекс России
Вторичная сверхдержавность
Зачем лексикон?_________________________________________________________стр. 1, пост 10

Глава 9
"ПОСЛЕДНЯЯ ОШИБКА ЦАРЯ" (часть первая)
Пролегомены
Пощёчина "Джону Булю"
Интрига_________________________________________________________________стр. 2, пост 11

Глава 10
ПОСЛЕДНЯЯ ОШИБКА ЦАРЯ (часть вторая)
Реванш русской идеи
"Пятая колонна"__________________________________________________________стр. 2, пост 12

Глава 11
"НЕЗАДАННЫЕ ВОПРОСЫ"
О двух Россиях___________________________________________________________стр. 2, пост 13

Глава 12
ТРОЙНОЕ ДНО ВЕЛИКОЙ РЕФОРМЫ
Ожидания
Второе дно
Реформа
Третье дно Великой реформы
Заключение______________________________________________________________стр. 2, пост 14-15

Глава 13
ПАТРИОТИЧЕСКАЯ ИСТЕРИЯ
"Убиение целого народа"
"Мы спасли честь имени русского____________________________________________стр. 2, пост 16

Глава 14

РАБОТАЯ НА БИСМАРКА
Панславизм в действии
Кому нужна была Балканская война?
На пути к войне
Война
Итоги____________________________________________________________________стр. 2, пост 17

Глава 15

РЕЖИМ СПЕЦСЛУЖБ И ЕВРЕЙСКИЙ ВОПРОС
"Россия под надзором полиции"
"Поворот на Германы"
Облик грядущего
Еврейский вопрос
Ритм самодержавия________________________________________________________стр. 2, пост 18

Глава 16

ТРАГЕДИЯ ПЕТРА СТОЛЫПИНА
Подавление "охвостья"
Путч
Реформатор_______________________________________________________________стр. 2, пост 19

Глава 17

"ПЛАН - 19"
Могла ли Россия не проиграть Первую мировую?
План - 19
Козырной туз
Тихая смерть Плана - 19_____________________________________________________стр. 2, пост 20

Глава 18
КАТАСТРОФА
О планах спасения России
Ошибка Столыпина
План Розена_______________________________________________________________стр. 2, пост 21

Глава 19
МОГЛИ ЛИ БОЛЬШЕВИКИ НЕ ПОБЕДИТЬ В 1917-М?

Немного истории
Двоевластие
Момент истины
Брусиловский прорыв
На разных языках___________________________________________________________стр. 2, пост 22

Приложение 1
"ПРОСВЕЩЁННЫЙ НАЦИОНАЛИЗМ" ЛЬВА ГУМИЛЕВА_______________________стр. 2, пост 23-24

Приложение 2

ЗАЧЕМ РОССИИ ЕВРОПА?___________________________________________________стр. 2, пост 25-28

Приложение 3

ЗАМЕТКИ ПОСТОРОННЕГО (М.Аркадьев)___________________________________стр. 2, пост 29
Прикрепления: 6884958.jpg(51Kb)
 
СфинксДата: Суббота, 25.11.2017, 16:13 | Сообщение # 21
Группа: Админ Общины
Сообщений: 1155
Статус: Offline
Глава 18
КАТАСТРОФА


По мере того как приближаемся мы в этом цикле к роковым датам июля 1914-го и февраля 1917-го, центральные вопросы нашей темы все усложняются. Поначалу, как мы помним, казалось, что у них лишь два аспекта - военный и политический, теперь мы видим, как отчетливо раздваивается сам их политический аспект. Если в первой его части, до июля 14-го, все, в конечном счете, зависело от решения царя, то во второй - после его отречения - решали дело сменявшие друг друга Временные правительства. Здесь поговорим о том, что предшествовало царскому Манифесту 19 июля (1 августа) 1914 года, которым, ссылаясь на свои «исторические заветы», Россия объявила, что будучи «единой по вере и крови со славянскими народами, она вынуждена перевести флот и армию на военное положение».

Другими словами, ввязалась в войну, которая иначе, чем катастрофой, закончиться для нее не могла.



А.Ф. Керенский

Предварим мы этот разговор лишь двумя парадоксальными, скажем так, соображениями. Первое. «Тринадцатый год кончился для России, - впоминал впоследствии П. Н. Милюков, - рядом неудач в балканской политике. Казалось, Россия уходила [с Балкан] и уходила сознательно, сознавая свое бессилие поддержать своих старых клиентов своим оружием или своей моральной силой. Но прошла только половина четырнадцатого года, и с тех же Балкан раздался сигнал, побудивший правителей России А. Ф. Керенский вспомнить про ее старую, уже отыгранную роль - и вернуться к ней, несмотря на очевидный риск вместо могущественной защиты балканских единоверцев оказаться во вторых рядах защитников европейской политики, ей чуждых».

Парадокс здесь вот в чем. Если Россия уже осознала свое бессилие восстановить былое влияние на Балканах, то зачем ей было встревать в войну ради этого безнадежно утраченного влияния? Едва ли найдется читатель, сколь угодно антибольшевистски настроенный, который объяснил бы этот неожиданный, чтобы не сказать, безумный поворот в политике России происками Ленина и большевиков, влияние которых на принятие решений было, мы уже говорили, примерно равно влиянию на сегодняшнюю политику Лимонова и его национал-большевиков, то есть нулю. Но если не они, то КТО? Ну, буквально же никого не остается, кроме панславистской камарильи при императорском дворе, поддержанной мощным напором патриотической истерии в прессе и коридорах Думы.

Теоретически остановить вступление России в самоубийственную для нее войну можно было: в ту пору за племенные и конфессиональные интересы воевали разве что африканские племена, и в этом смысле царский Манифест лишь продемонстрировал немыслимую в тогдашней Европе африканскую отсталость России. Но на практике - без сильного лидера «партии мира» и альтернативной рациональной стратегии - сопротивляться истерии оказалось бесполезно.

К тому же выводу приводит и второй парадокс. Достаточно было в России и здравомыслящих, то есть не затронутых истерией людей, и не молчали они, и писали, что дело идет к катастрофе, и даже предлагали более или менее серьезные планы остановить ее вступление в войну (мы еще поговорим о них подробно) - но услышать их оказалось некому. Так же как не услышали Герцена за шумом, визгом и яростью одной из предыдущих «патриотических» истерий в 1863 году. «Для нас, людей, не потерявших человеческого здравого смысла, одно было ясно, - записывала в «Петербургском дневнике» Зинаида Гиппиус, - война для России не может кончиться естественно; раньше конца ее - будет революция. Это предчувствие, более - это знание разделяли с нами многие». Ужасное и странно знакомое ощущение, когда предчувствуешь, знаешь, что твоя страна, и ты вместе с нею, катишься в пропасть - и ничего не можешь сделать, чтобы ее остановить. Ну, что сделали бы в такой ситуации вы, читатель?

Самым пронзительным из этих предчувствий был знаменитый меморандум бывшего министра внутренних дел Петра Дурново, предсказавший исход войны в таких деталях, что историки уверены: не будь он извлечен из царского архива после Февральской революции, его непременно сочли бы апокрифом, то есть подделкой, написанной задним числом. А ведь вручен был этот меморандум царю еще за четыре месяца до рокового июля. Не прочитал? Или, еще хуже, прочитав, не понял, что читает приговор себе, своей семье и династии? И, что важнее, стране?


О планах спасения России

Основных попыток предотвратить вовлечение России в европейский конфликт я вижу три. Самым нереалистичным, хотя и необыкновенно дальновидным, было предложение Сергея Витте. Согласно ему России следовало стать посредницей при создании Континентального союза, в основе которого лежало бы примирение между Францией и Германией, что-то вроде будущего ЕС. Увы, полстолетия и две кровавых мировых войны понадобились европейским политикам прежде, чем созрели они для этой идеи Витте. В начале XX века она повисла в воздухе.

Вторую попытку сделал П. Н. Милюков. Еще в 1908 году во время своего балканского турне он убедился, что Сербия готова спровоцировать европейскую войну. Общение с молодыми сербскими военными позволило сделать ему два главных вывода. Во-первых, что «эта молодежь совершенно не считается с русской дипломатией». Во-вторых, что «рассчитывая на собственные силы, она чрезвычайно их преувеличивает. Ожидание войны с Австрией переходило здесь в нетерпеливую готовность сразиться, и успех казался легким и несомненным. Это настроение казалось настолько всеобщим и бесспорным, что входить в пререкания на эти темы было совершенно бесполезно».

Попросту говоря, сербы сорвались с цепи. У них был свой имперский проект - Великая Сербия. И когда понадобилось для этого расчленить единокровную и единоплеменную Болгарию - они в 1913 году без колебаний ее расчленили. В союзе с турками, между прочим, с которыми еще за год до этого воевали. Как доносил русский военный аташе в Афинах П. П. Гудим-Левкович, «разгром Болгарии коалицией Сербии, Турции, Греции и Румынии, то есть славянской державы - коалицией неславянских элементов с помощью ослепленной мелкими интересами и близорукостью Сербии, рассматривается здесь как ПОЛНОЕ КРУШЕНИЕ ПОЛИТИКИ РОССИИ НА БАЛКАНАХ, о чем говорят мне, русскому, с легкой усмешкой и злорадством». А если понадобится завтра сербам расчленить для своих целей Австро-Венгрию, как намеревались сербские военные, то уж перед этим они заведомо не остановятся. Поэтому единственной возможностью уберечь Россию от вовлечения в европейский конфликт перед лицом отвязанной Сербии представлялась Милюкову «локализация конфликта», что в переводе с дипломатического на русский означало предоставить Сербию ее судьбе. Обосновал он свое предложение так: «Балканские народности показали себя самостоятельными не только в борьбе за освобождение, но и в борьбе между собою. С этих пор с России снята обуза об интересах славянства. Каждое сла-вянское государство идет теперь своим путем и охраняет свои интересы. Россия тоже должна руководиться своими интересами. Воевать из-за славян Россия не должна».



П. Н. Милюков Р. Р. Розен

Все, казалось бы логично. И Сербия даже не названа по имени. Но шторм в «патриотической» прессе грянул девятибалльный. Панслависты были вне себя. Милюков чуть было не потерял свою газету «Речь». Пришлось отступать. Далеко. Короче, повторил Милюков судьбу Сухомлинова, переменившего, как мы помним, в аналогичной ситуации фронт за год до него. Третья попытка удержать Россию на краю была (или могла быть) намного более серьезной и требует отдельного обсуждения. Но прежде

Ошибка Столыпина

Нет сомнения, что здравомыслящая часть высшей петербургской политической элиты была согласна с Милюковым. Столыпин не раз публично заявлял, что «наша внутренняя ситуация не позволяет нам вести агрессивную политику». С еще большей экспрессией поддерживал его министр иностранных дел Извольский: «Пора положить конец фантастическим планам имперской экспансии». И уж, во всяком случае, вступаться за отвязанную Сербию было для России, как все понимали, смерти подобно. Ведь за спиной Австро-Венгрии, которую отчаянно провоцировали сербы, стояла европейская сверхдержава Германия. Но и не вступаться за них перед лицом бешеной патриотической истерии могло означать политическую смерть, как на собственной шкуре испытали в 1912 году Сухомлинов, а в 1913-м Милюков. Вот перед какой страшной головоломкой поставила предвоенную элиту царствовавшая в тогдашней России очередная, панславистская, ипостась славянофильства.

Единственным человеком, чья репутация спасителя России могла противостоять панславистскому шторму, был Столыпин. Во всяком случае, в 1908 году - пока страх перед революцией еще не окончательно развеялся в придворных кругах. И тут совершил он решающую ошибку: он недооценил опасность (или, как мы уже говорили, понял, что бессилен ее остановить). Впрочем, внешняя политика вообще мало его занимала. От нее требовал он лишь одного - мира. По крайней мере, на те два десятилетия, что нужны были ему для радикальной «перестройки» России. Его увлеченность своей крестьянской реформой понятна.

Но простительно ли было председателю Совета министров не обращать внимания на то, от чего сходил с ума его собственный министр иностранных дел? На то, что один неосторожный шаг Сербии - а Россия, как мы уже знаем, удержать ее от такого шага не могла, - и камня на камне не осталось бы от всей его «перестройки»? И достаточно ли было для того, чтобы ее спасти, делать время от времени антивоенные заявления?

На самом деле требовалась столь же радикальная переориентация внешнеполитической стратегии России, какую предпринял он в политике внутренней. И для этого следовало, по меньшей мере, создать столь же квалифицированную команду, какую создал Столыпин для крестьянской реформы. Днем с огнем искать людей, способных предложить принципиально новые идеи. Ничего этого, увы, Столыпин не сделал. Даже не попытался. Потому, собственно, и назвал я его фигурой трагической: не посмел идти против самодержца. Даже во имя спасения дела своей жизни. И вдобавок еще не понимал, что для царя и его окружения он всего лишь мавр, которого вышвырнут, едва убедятся, что он свое дело сделал. Не понимал, что время работает против него и надо спешить.

Так или иначе сильную внешнеполитическую команду Столыпин после себя не оставил, «людей с идеями» не нашел. И это особенно обидно потому, что для этого и ходить далеко не нужно было. Человек, предлагавший своего рода ВНЕШНЕПОЛИТИЧЕСКИЙ ЭКВИВАЛЕНТ столыпинской реформы, был под боком, в его собственном МИДе лишь двумя ступенями ниже министра.


План Розена

К сожалению, узнали мы об этом слишком поздно. Узнали из мемуаров Р.Р. Розена, изданных в 1922 году в эмиграции в Лондоне. Розен, кадровый русский дипломат, бывший посол в Японии, исходил из того, что первоочередной задачей внешней политики столыпинской России был «отвязаться» от союзов, навязанных России контрреформой Александра III и способных втянуть ее в ненужную ей и непосильную для нее войну, – как от «рокового альянса» с Францией, так и от обязательств перед Сербией. И объяснял, как это сделать Цинично, но в рамках тогдашней международной этики.

Розен понимал, что в обозримой перспективе идея Витте вполне бесполезна, но для того, чтобы «отвязаться» от Франции, она была превосходна. Заведомый отказ Франции присоединиться к Континентальному союзу, предложенному Россией, мог быть истолкован как отказ от сотрудничества и разрыв обязательств по альянсу. Сложнее было с Сербией, но и тут можно было рассчитывать на могущественную союзницу, императрицу. Фанатическая роялистка, она никогда не простила сербам убийство короля Александра Обреновича и королевы Драги в ходе государственного переворота 1903 года.

Да и счет предательствам, который Россия могла предъявить Сербии был устрашающим. Начиная с того, что, присоединившись к Австрии на Берлинском конгрессе 1878 года, Сербия отняла у России все плоды ее победы в Балканской войне, и кончая отречением от России в 1905 года, в самый трудный для нее час, когда она больше всего нуждалась в союзниках. А ведь в промежутке было еще худшее предательство: пятнадцатилетний союз сербов с Австрией в 1881-1896, т.е. сразу же после того, как Россия положила десятки тысяч солдат под Плевной во имя сербской независимости..

Но главное даже не в этом. России вообще нечего было делать на Балканах, считал Розен. Более того, ее присутствие там противоречило ее экономическим интересам. Если состояли они в свободном проходе ее торговых судов через проливы, то дружить для этого следовало с Турцией, тяготевшей к Германии, а вовсе не с Сербией. Требовалось поэтому забыть о «кресте на Св Софии» и прочей славянофильской дребедени и, опираясь на поддержку императрицы (а, стало быть, и царя, который, как известно, был подкаблучником) и мощного помещичьего лобби, чье благосостояние зависело от свободы судоходства в проливах, развязать широкую антипанславистскую кампанию за вооруженный нейтралитет России в европейском конфликте. И требовалось это срочно – пока звезда Столыпина стояла высоко.

Другого шанса, по мнению Розена, спасти реформу – и страну – не было. Перенос центра тяжести политики России с европейского конфликта и балканской мясорубки на освоение полупустой Сибири как раз и обеспечил бы Столыпину те двадцать лет мира, которых требовала его «перестройка». Я не знаю, какие изъяны нашел в этом плане Столыпин, но знаю, что нет никаких свидетельств того, что он принял план Розена к исполнению. Быть может, потому, что, подобно другому «перестройщику» России много лет спустя, планировал химеру. Его идея «самодержавия с человеческим лицом» имела ровно столько же шансов на успех, сколько надежда Горбачева на «социализм с человеческим лицом». Но если Горбачев все-таки добился крушения внешнего пояса империи, разрушив таким образов биполярный мир,балансировавший на грани самоуничтожения, то Столыпин всего лишь оставил Россию БЕЗ ЛИДЕРА – перед лицом грозящей ей катастрофы.

* * *

Нет спора, известный британский историк Доминик Ливен прав, когда пишет, что «с точки зрения холодного разума ни славянская идея, ни косвенный контроль Австрии над Сербией, ни даже контроль Германии над проливами ни в малейшей степени не оправдывали фатального риска, на который пошла Россия, вступив в европейскую войну». Ибо, заключает он, «результат мог лишь оправдать мнение Розена и подтвердить пророчество Дурново». Но сама ссылка историка на Розена и Дурново свидетельствует, что пошла Россия в июле 1914 года навстречу катастрофе не по причине отсутствия «холодного разума», но потому, что в решающий час оказалась без лидера, способного противостоять патриотической истерии.
Прикрепления: 0495394.jpg(36Kb) · 5761282.jpg(36Kb)
 
СфинксДата: Вторник, 28.11.2017, 18:13 | Сообщение # 22
Группа: Админ Общины
Сообщений: 1155
Статус: Offline
Глава 19
МОГЛИ ЛИ БОЛЬШЕВИКИ НЕ ПОБЕДИТЬ В 1917?


Ситуация, сложившаяся в России после падения в марте 1917 монархии ничем не напоминала ту, довоенную, о которой мы так подробно до сих пор говорили. Тогда страна колебалась перед бездной, а в марте семнадцатого, после почти трех лет бессмысленной и неуспешной войны, бездна разверзлась. Можно ли еще было удержать cтрану на краю? Существовала ли, иначе говоря, альтернатива не только жесточайшему национальному унижению Брестского мира (отдать пришлось вместе с частью страны и ее золотой запас в качестве контрибуции), но и кровавой гражданской войне, голоду, разрухе военного коммунизма, «красному террору», всему, короче, что принесла с собою Великая Октябрьская Социалистическая? Опять приходится отвечать двусмысленно: да, в принципе альтернатива Катастрофе существовала еще и в семнадцатом, по крайней мере, до 1 июля, но реализовать ее оказалось, увы, опять-таки, как и в 1914, некому.

Как это могло случится? Честнее спросить, могло ли это НЕ случится, если даже такой блестящий интеллектуал – и замечательно искренний человек, -- как Николай Бердяев писал: «Я горячо стоял за войну до победного конца и никакие жертвы не пугали меня...Я думал, что мир приближается путем страшных жертв и страданий к решению всемирно-исторической проблемы Востока и Запада и что РОССИИ ВЫПАДЕТ В ЭТОМ РЕШЕНИИ ЦЕНТРАЛЬНАЯ РОЛЬ» (разрядка моя. А.Я.)? Семен Франк был, возможно, не так знаменит, как Бердяев, но к первой десятке русских мыслителей тоже принадлежал безусловно. Он, однако, был столь же категоричен: "Независимо от всех наших рассуждений и мыслей эта войнв сразу и с неколебимой достоверностью была воспринята самой стихией народной души, как необходимое, нормальное, страшно великое и бесспорное по своей правомерности дело". Один за другим спускались из своих хрустальных башен высоколобые философы, чтобы отдать дань смертельной борьбе против "германо-монгольского" (согласно Вячеславу Иванову) или "германо-турецкого" (согласно Дмитрию Мережковскому) монстра.

Cопоставьте все эти темпераментные тирады с сухой статистикой: к концу мая уже два миллиона (!) солдат дезертировали из действующей армии, не желая больше знать ни о " страшно великом деле", ки о "войне до победного конца". Как могло такое случится, чтобы лучшие из лучших мыслителей России, цвет нации, больше не слышали свой народ?


НЕМНОЖКО ИСТОРИИ

Есть две главные школы в мировой историографии Катастрофы семнадцатого. Самая влиятельная из них, школа «большевистского заговора» (вот взяла и захватила власть в зазевавшейся стране банда леваков). Соответственно сосредочилась эта школа на исследовании закулисных сфер жизни страны, на перепетиях лево-радикальных движений, затем партийных съездов социал-демократов, кульминацией которых было формирование заговорщического большевизма. Сосредоточилась на том, одним словом, что Достоевский называл «бесовством». Другая, ревизионистская, школа «социальной истории» доказывает, что Катастрофа была результатом вовсе не заговора, а стихийной народной революции, которую возглавили большевики.

Ясно, что последуя теории Владимира Сергеевича Соловьева о «национальном самоуничтожении» России, мы неминуемо оказываемся еретиками в глазах обеих этих школ. Мало того, что мы разжалуем большевиков из генералиссимусов в рядовые, мы еще и демонстрируем: нет никакой надобности заглядывать в темное закулисье русской жизни, если готовилась Катастрофа на виду, при ярком свете дня. Готовилась с момента, когда постниколаевская политическая – и культурная -- элита НЕ ПОЖЕЛАЛА в годы Великой реформы стать Европой.

В эпоху, когда крестьянская частная собственность в Европе была повсеместной, она заперла крестьянство в общинном гетто, лишив его гражданских прав и законсервировав в допотопной московистской дремучести (что аукнулось ей полустолетием позже дикой Пугачевщиной, той самой, которую ревизионисты именуют «народной революцией»). В эпоху, когда в Европе побеждала конституционнная монархия, она, эта элита, примирилась с сохранением архаического "сакрального самодержавия" (спровоцировав тем самым две революции ХХ века – Пятого года и февраля 17-го).

Дальше – больше. Ослепленная племенным мифом и маячившим перед нею видением Царьграда, втянула российская элита страну в ненужную ей и непосильную для нее войну (дав в руки оружие 10-миллионной массе крестьян, одетых в солдатские шинели). И до последней своей минуты у власти не могла себе представить, что единственной идеей-гегемоном, владевшей этой гигантской вооруженной массой, был не мифический Царьград, но раздел помещичьей и казенной земли (в 1913 году крестьянам не принадлежало 47% всех пахотных земель в стране).

На фоне всех этих чудовищных и фатальных ошибок едва ли удивит читателя заключение, что русская политическая и культурная элиты собственными руками отдали страну на поток и разграбление «бесам». Совершили, как и предсказывал Соловьев, коллективное самоубийство, «самоуничтожились». Посмотрим теперь, как это на финишной прямой происходило.


ДВОЕВЛАСТИЕ


Поскольку единственным легитимным институтом в стране оставалась после роспуска всех имперских учреждений Дума, Временное правительство («временное» потому, что судьбу новоиспеченной республики должно было решить Учредительное собрание, избранное всенародным голосованием) сформировано было из лидеров думских фракций. Парадокс состоял в том, что с первого же дня правительство столкнулось с двумя неразрешимыми проблемами.

Первая заключалась в сомнительной легитимности самой Думы (из-за столыпинской манипуляции с избирательным законом в 1907 году). Напомню ее суть. Один голос помещика был приравнен тогда к четырем голосам богатейших капиталистов, к 65 голосам горожан среднего класса, к 260 крестьянских и к 540 рабочих. В результате 200 тысяч помещиков получили в Думе 50% голосов. Удивительно ли, что воспринималась она как «буржуазное», а не народное предствительство?

Вторая проблема вытекала из первой. В тот же день, что и правительство, и в том же Таврическом дворце возник Совет рабочих и солдатских депутатов, народное, если хотите, представительство: два медведя в одной берлоге. Впрочем, все было не так страшно, как может показаться. Медведи, как оказалось, вполне могли ужиться. На самом деле состав правительства был одобрен Советом. Ларчик открывался просто: Совет состоял из умеренных социалистов, которые исходили из того, что в России происходит «буржуазная революция» и руководить ею – под контролем народа, разумеется, -- подобает «буржуазному» правительству.

Ссорились медведи, конечно, беспрестанно, чего стоит хоть знаменитый Приказ №1, изданный Советом вопреки правительству, но единственным и впрямь неразрешимым разногласием между ними был вопрос о прекращении войны.Правительство стояло за «войну до победного конца», Совет – за немедленный мир без аннексий и контрибуций. Поэтому едва министр иностранных дел Милюков заикнулся в апреле о Константинополе, Совет поднял Петроград против «министров- капиталистов» и профессору Милюкову, хотя какой уж там из него капиталист, пришлось расстаться с министерским портфелем (заодно прицепили к нему и военного министра Гучкова).

Кстати было и то, что в том же апреле явился из Швейцарии Ленин, усвоивший за годы изгнания идею перманентной революции Троцкого, и тотчас потребовавший «Всю власть Советам», хотя власть эта Советам в ситуации «буржуазной» революции была и даром не нужна: они-то надеялись УБЕДИТЬ Временное правительство, что продолжение войны для России смерти подобно. И им,казалось, все карты шли в руки. Во-первых, они сумели продемонстрировать свою силу, мобилизовав массы и изгнав из правительства «ястребов». Во-вторых, Ленина и большевиков можно было теперь использовать как пугало. И в-третьих, самое важное: крестьяне по всей стране начали самовольно захватывать помещичьи земли и делить их, не дожидаясь Учредительного собрания. И удержать солдат в окопах, когда дома делили землю, выглядело предприятием безнадежным.

Тем более, что армия и без того разваливалась и фронт держался на ниточке. Дезертирство достигло гротескных размеров и без Приказа №1, а кто не дезертировал, братался с неприятелем. Наблюдая эту фантасмагоричекую картину, германский командующий Восточным фронтом генерал Гоффманн записывал в дневнике: «Никогда не видел такую странную войну». Для России шла эта странная война плохо, чтоб не сказать безнадежно. Наступательная стратегия провалилась, как и предсказывал Данилов, в первые же недели военных действий. Французам помогли, но русская армия была разгромлена. Потери исчислялись десятками тысяч: 30 000 убитых. 125 000 сдались в плен. На других фронтах дела шли не лучше. Пали все десять западных крепостей, из-за которых неистовствали в свое время думские «патриоты». Польшу пришлось отдать. Финляндию тоже.

Казалось, вот-вот капитулирует перед призраком всеобщей анархии и правительство. Факты били в глаза. Воевать страна больше не могла, нужно было быть слепым, чтобы этого не видеть. Именно этой уверенностью, надо полагать, и обьясняется сокрушительная победа умеренных социалистов на первом Всероссийском съезде Советов в июне. У большевиков было 105 делегатов против 285 эсеров и 245 меньшевиков. Немедленный переход к социалистической революции, к которому призывал Ленин, представлялся дурной фантазией. А массы -- опора умеренных -- жаждали мира и помещичьей земли, в вовсе не какого-то непонятного им «сицилизьма». Увы, те и другие недооценили Ленина.


МОМЕНТ ИСТИНЫ

Еще до съезда умеренные заполучили козырного туза. 15 мая Петроградский Совет в очередной раз обратился со страстным посланием к “социалистам всех стран», призывая их потребовать от своих правительств немедленного мира без аннексий и контрибуций. В тот же день ответил ему – кто бы Вы думали? – рейхсканцлер Германии Бетманн- Гольвег, предложивший России немедленный мир на условиях Совета -- без аннексий и контрибуций. Стране с разваливающейся армией, неспособной больше воевать (немцы знали об этом не хуже русских министров) предлагался мир на почетных условиях.

Чего вам еще надо? Чего вы ждете? Чтобы армия совсем развалилась и те же немцы отняли у нас Украину, как отняли Польшу? – аргументировали представители Совета в споре с министрами. Разве вы не видите, что именно этого добивается Ленин? И на лепет министров, что на карте честь России, что она не может подвести союзников, у Совета тоже был сильный ответ: о судьбе союзников есть кому позаботиться, Конгресс США уже проголосовал за вступление Америки в войну. Свежая и полная энтузиазма американская армия станет куда более надежным помощником союзникам, чем наш деморализованный фронт. Так или иначе, Америка позаботится о судьбе союзников. Но кто позаботится о судьбе России?

Аргумент был, согласитесь, железный: союзники не пропадут, но мы-то пропадаем. Правительство взяло паузу – до съезда Советов (что обеспечило победу уиеренных). Но когда немцы продолжали настаивать – предложили перемирие на всех фронтах – и правительство его отвергло, стало ясно, что на уме у него что-то совсем иное, что готовит оно вовсе не мирные предложения, как все предполагали, а новое наступление. Вот тогда и настал час Ленина, большого мастера «перехвата» (вся аграрная программа большевиков была, как известно, «перехвачена» у эсеров). Вот и сейчас, в роковом июле 17-го, «перехватил» Ленин у умеренных понятные массам лозунги – немедленный мир и земля крестьянам. То есть говорил он об этом, конечно, и раньше, но начиная с 1 июля, он доказал, что его партия – единственная, которую правительство НИКОГДА НЕ ОБМАНЕТ. Для солдатской массы то был момент истины. Многое еще произойдет в 1917, но этого ничего уже не изменит.


БРУСИЛОВСКИЙ «ПРОРЫВ»

Что, собственно, хотело правительство доказать этим июльским демаршем на крохотном 80-километровом участке фронта, кроме того, что здравомыслящим людям с ним невозможно договориться, навсегда останется его тайной. Так или иначе в Восточной Галиции был сосредочен ударный кулак – 131 дивизия при поддержке 1328 тяжелых орудий -- и 1 июля он прорвал австрийский фронт в 70 километрах к востоку от Львова. Это было странное наступление. Как писал британский корреспондент Джон Уиллер-Бенетт, целые батальоны «отказались идти вперед и офицеры, истощив угрозы и мольбы, плюнули и пошли в атаку одни». До Львова, конечно, не дошли и, едва генерал Гоффманн ввел в дело германские войска, покатились обратно. Отступление превратилось в бегство.

Тысячи солдат покинули фронт. Десятки офицеров были убиты своими. В правительстве начался переполох. Князь Львов подал в отставку. Его заменил на посту Министра-Председателя Керенский. На место уволенного генерала Брусилова назначен был Корнилов. Все эти перестановки, впрочем, уже не имели значения. Момент был упущен. Настоящим победителем в брусиловском «прорыве» был Ленин. Современный британский историк Орландо Фигес (в английской транскрипции Файджес) согласен с такой оценкой: «Основательней, чем чтобы то ни было, летнее наступление повернуло солдат к большевикам, единственной партии, бескомпромиссно стоявшей за немедленный конец войны. Если бы Временное правительство заняло такую же позицию, начав переговоры о мире, большевики НИКОГДА не пришли бы к власти».

А публика в столицах и не подозревала, что судьба ее предрешена. Кабаре были полны, карточная игра продолжалась до утра. Билеты на балет с Карсавиной перекупались за бешеные деньги. Шаляпин был «в голосе» и каждый вечер в Большом был аншлаг. Люди как люди, что с них возьмешь? Интереснее ответить на недоуменное замечание другого британского историка Джеффри Хоскинга, как случилось, что «ни один член Временного правительства так никогда и не понял, почему солдаты покидали окопы и отправлялись по домам»?

В самом деле почему?


НА РАЗНЫХ ЯЗЫКАХ

Первое, что приходит в голову, когда мы пытаемся решить эту загадку, оказавшуюся фатальной для России 1917 года: члены Временного правительства и солдаты, которые в разгар войны отправлялись по домам, жили в разных странах, а думали, что живут в одной. Русские мыслители славянофильского направления интуитивно угадывали это задолго до войны. Я мог бы сослаться на кучу примеров, но сошлюсь лишь на самый авторитетный. Что, по вашему, имел в виду Достоевский, когда писал, что «мы, то есть интеллигентные слои страны, какой-то совсем уже чужой народик, очень маленький, очень ничтожненький»? Разве не то же самое обнаружилось в 1917: два народа, живущие бок о бок и не понимающие друг друга потому, что говорят на разных языках? Один из этих народов жил в Европе, другой, «мужицкое царство», – в Московии. В этом, собственно, и заключается секрет того, как еще на три-четыре поколения продлила свое существование в России после Октября Московия: в момент эпохального кризиса «чужой народик» сам себя обманул, вообразив, что говорит от имени «мужицкого царства». Ленин, воспользовавшись этой роковой ошибкой, угадал московитский язык «мужицкого царства» и оседлал его. Надолго.

Как представляли себе члены правительства этот другой народ в солдатских шинелях? Прежде всего как патриархального православного патриота, для которого честь отечества, как честь семьи, дороже мира с ее врагами и святыня православия, Царьград, дороже куска собственной земли. Короче, это было славянофильское представление, утопическое. Ленину, прожившему практически всю сознательную жизнь в эмиграции, оно был совершенно чуждо. Он знал, что ради этого куска земли «мужицкое царство» готово на все. Даже на поругание церквей.Как бы то ни было, один эпизод того же лета 1917 накануне июльского наступления поможет нам понять эту «языковую», если можно так выразиться, проблему лучше иных томов.

Читатель, я полагаю, знает, что Керенского армия в то лето боготворила. Британская сестра милосердия с изумлением наблюдала, как солдаты «целовали его мундир, его автомобиль, камни, на которые он ступал. Многие становились на колени,молились, другие плакали». Очевидно, ждали они от своего кумира слова, что переговоры о мире уже начались, что перемирие завтра и к осени они будут дома. Можно ли усомниться, что был он в их глазах тем самым добрым царем, который, наконец, пришел даровать им мир и землю? Потому-то и испарилось вмиг их благоговение, едва услышали они вместо этого стандарную речь о «русском патриотизме» и пламенный призыв (Керенский был блестящим оратором) «постоять за отечество до победного конца». Он сам описал в своих мемуарах сцену, которая за этим последовала.

Солдаты вытолкнули из своих рядов товарища, самого, видимо, красноречивого, чтобы задал министру вопрос на засыпку: «Вот вы говорите, что должны мы германца добить, чтоб крестьяне получили землю. Но что проку от этого будет мне, крестьянину, коли германцы меня завтра убьют?».

Не было у Керенского ответа на этот вопрос, совершенно естественный в устах солдата-крестьянина, неизвестно за что воевавшего. И он приказал офицеру отправить этого солдата домой: «Пусть в его деревне узнают, что трусы русской армии не нужны!». Будто не знал, что по всей стране укрывают общины в деревнях сотни тысяч дезертиров и никому там и в голову не приходит считать их трусами. Так или иначе, ошеломленный офицер растерянно молчал. А бедный солдат лишился от неожиданности чувств.

Растерянность офицера понятна. Он ничего не смог бы поделать, покинь его часть тем же вечером окопы, отправившись по домам. И печально заключает, прочитав, как и я, рассказ Керенского, тот же Фигес: «Керенский видел в этом солдате урода в армейской семье. Уму непостижимо, как мог он не знать, что миллионы других думают точно так же». Вот вам и ответ на вопрос, до сих пор беспокоящий мировую историографию: «Почему Россия стала единственной страной, в которой победил в 1917 году большевизм?». Потому, что Россия была единственной страной, в которой правящее образованное меньшинство не понимало язык неграмотного большинства.

Нет, не выиграли большевики схватку за власть. Временное правительство ее проиграло. Оно провело эту пешку в ферзи, отвергнув совершенно очевидную до 1 июля альтернативу большевизму и упустив тем самым возможность вывести большевизм из игры. В этой ситуции большевики были, можно сказать, обречены победить. Их, если хотите,принудили к победе.

* * *

И это был результат русской истории, начиная с XVI века, с поражения нестяжателей и отмены Юрьева дня при Иване Грозном до трехсотлетнего крепостного рабства, когда «чтение грамоты считалось, -- по выражению М.М.Сперанского, -- между смертными грехами», до крестьянского гетто при Александре II, до, наконец, «превращения податного домохозяина в податного нищего» при Александре III. И что не менее важно, это был результат Русской идеи, отрезавшей страну от источника политической модернизации, законсервировавшей пропасть между двумя Россиями, доведя ее до степени, когда они просто перестали друг друга понимать, заговорили буквально на разных языках.

С такой крестьянской историей и с такой еще вдобавок «языковой» глухотой правительства резонней, пожалуй, было бы спросить: как могли большевики НЕ победить в России?
 
СфинксДата: Четверг, 30.11.2017, 11:30 | Сообщение # 23
Группа: Админ Общины
Сообщений: 1155
Статус: Offline
"ПРОСВЕЩЕННЫй НАЦИОНАЛИЗМ" ЛЬВА ГУМИЛЕВА
(Приложение 1)




Лев Николаевич Гумилев — уважаемое в России имя. Уважают его притом и «западники», которых он, скажем мягко недолюбливал, и «патриоты». Вот что писал о нем с восхищением в Литературной газете «западник» Гелий Прохоров: «Бог дал ему возможность самому изложить свою теорию. И она стала пьянить, побуждая думать теперь уже всю страну». Андрей Писарев из «патриотического» Нашего Современника был в беседе с мэтром не менее почтителен: «Сегодня вы представляете единственную серьезную историческую школу в России».

Возможно ли, что роль, которую предстоит сыграть Гумилеву в общественном сознании России после смерти еще значительней той, которую играл он при жизни? Так думает, например, С,Ю. Глазьев, советник Президента РФ и неофициальный глава Изборского клуба «собирателей» Российской империи, провоглашая уже в 2013 году Гумилева одним из «крупнейших русских мыслителей» и основоположником того, что именует он «интеграцией» Евразийского пространства.

Как бы то ни было, герой нашего рассказа, сын знаменитого поэта Серебряного века Николая Гумилева, расcтрелянного большевиками во время гражданской войны, и великой Анны Ахматовой, человек, проведший долгие годы в сталинских лагерях и сумевший после освобождения защитить две докторских диссертации - по истории и по географии, - опубликовавший девять книг, в которых оспорил Макса Вебера и Арнольда Тойнби, предложив собственное объяснение загадок всемирной истории, без сомнения был при жизни одним из самых талантливых и эрудированных представителей молчаливого большинства советской интеллигенции.

Как в двух словах сказать о том слое, из которого вышел Гумилев? Эти люди с режимом не воевали. Но и лояльны они были ему только внешне. «Ни мира, ни войны» - этот девиз Троцкого времен Брестских переговоров 1918 года стал для них принципиальной жизненной позицией. По крайней мере, она позволяла им сохранить человеческое достоинство в условиях посттоталитарного режима. Или так им казалось.

Заплатить за это, однако, пришлось им дорого. Погребенные под глыбами вездесущей цензуры, они были отрезаны от мировой культуры и вынуждены создать свой собственный, изолированный и монологичный мир, где идеи рождались, старились и умирали, так и не успев реализоваться, где гипотезы провозглашались, но навсегда оставались непроверенными. Всю жизнь оберегали они в себе колеблющийся огонек «тайной свободы», но до такой степени привыкли к эзоповскому языку, что он постепенно стал для них родным. В результате вышли они на свет постсоветского общества со страшными, незаживающими шрамами. Лев Гумилев разделил с ними все парадоксы этого «катакомбного» сушествования - и мышления.


ПАТРИОТИЧЕСКАЯ НАУКА

Всю жизнь старался он держаться так далеко от политики, как мог. Он не искал ссор с цензурой и при всяком удобном случае клялся «диалектическим материализмом». Более того, у нас нет ни малейших оснований сомневаться, что свою монументальную гипотезу, претендующую на окончательное обьяснение истории человечества, он искренне полагал марксисткой. Ему случалось даже упрекать оппонентов в отступлениях от «исторического материализма». Маркс, - говорил он, - предвидел в своих ранних работах возникновение принципиально новой науки о мире, синтезирующей все старые учения о природе и человеке. В 1980-е Гумилев был уверен, что человечество — в его лице — на пороге создания этой новой марксистской науки. В 1992-м он умер в убеждении, что создал такую науку.

Но в то же время он парадоксально подчеркивал свою близость к самым свирепым противникам марксизма в русской политической мысли ХХ века — евразийцам: «Меня называют евразийцем, и я от этого не отказываюсь. С основными выводами евразийцев я согласен». И яростно антизападная ориентация евразийцев его не пугала, хоть она и привела их – после громкого национал-либерального начала в 1920-е - к вырождению в реакционную эмигрантскую секту.

Ничего особенного в этой эволюции евразийства, разумеется, не было: Все русские антизападные движения мысли, как бы либерально они не начинали, всегда проходили аналогичный путь деградации. Я сам описал в своей трилогии трагическую судьбу славянофильства. Разница лишь в том, что их «Русской идее» понадобилось для этой роковой метаморфозы все-таки три поколения, тогда как евразийцы управились с этим на протяженнии двух десятилетий. Нам остается только гадать, как уживалась в сознании Гумилева близость к евразийцам с неколебимой верностью марксизму-ленинизму.

Нельзя не сказать, впрочем, что это удивительное раздвоение, способность служить (а Гумилев рассматривал свою работу как общественное служение) под знаменами сразу двух взаимоисключающих школ мысли, резко отделяла его от того молчаливого большинства, из которого он вышел и которому были глубоко чужды как марксизм, так и тем более евразийство. И не одно лишь это его от них отделяло. Гумилев настаивал на строгой научности своей теории и пытался обосновать ее со всей доступной ему скрупулезностью. Я ученый, - как бы говорит каждая страница его книг, - и политика, будь то официальная или оппозиционная, ничего общего с духом и смыслом моего труда не имеет. И в то же время, отражая атаки справа, ему не раз случалось доказывать безукоризненную патриотичность своей науки. Опять это странное раздвоение.

Говоря, например, об общепринятой в российской историографии концепции монгольского ига ХIII-XV веков, существование которого Гумилев отрицал, он с порога отбрасывал аргументы либеральных историков: «Что касается западников, то мне не хочется спорить с невежественными интеллигентами, не выучившими ни истории, ни географии» (несмотря даже на то, что в числе этих «невежественных интеллигентов» оказались практически все ведущие русские историки). Возмущало его лишь признание этой концепции историками «патриотического» направления. Вот это находил он «поистине странным». И удивлялся: «Никак не пойму, почему люди, патриотично настроенные, обожают миф об «иге», выдуманный немцами и французами. Непонятно, как они смеют утверждать что их трактовка патриотична».

Ученому, оказывается, не резало слух словосочетание «патриотическая трактовка» научной проблемы. Если выражение «просвещенный национализм» имеет какой-нибудь смысл, то вот он перед нами.


ВОПРОСЫ, КОТОРЫЕ ОН ЗАДАЛ

Новое поколение, вступившее в журнальные баталии при свете гласности, начало с того, что дерзко вызвало к барьеру бывшее молчаливое большинство. Николай Климонтович писал в своей беспощадной инвективе: «И мы утыкаемся в роковой вопрос, была ли «тайная свобода», есть ли что предъявить, не превратятся ли эти золотые россыпи при свете дня в прах и золу?» Не знаю, как другие, но Лев Гумилев перчатку, брошенную молодым поколением, поднял бы с достоинством. Ему было что предъявить. Его отважный штурм загадок мировой истории — это, если угодно, его храм, возведенный во тьме реакции и продолжающий, как видим, привлекать верующих при свете дня. Загадки, которые он пытался разгадать, поистине грандиозны.

В самом деле, кто и когда обьяснил, почему, скажем, дикие и малочисленные кочевники-монголы вдруг ворвались на историческую сцену в XIII веке и ринулись покорять мир, громя по пути богатейшие цивилизованные культуры Китая, Средней Азии, Ближнего Востока и Восточной Европы? И все лишь затем, чтобы два столетия спустя тихо сойти со сцены, словно их и не было? А другие кочевники, столь же внезапно возникшие из Аравийской пустыни и ставшие владыками полумира, вершителями судеб одной из самых процветающих культур в истории? Разве не кончилось их фантастическое возвышение превращением в статистов.этой истории? А гунны, появившиеся ниоткуда и рассеявшиеся в никуда?

Почему вспыхнули и почему погасли все эти исторические метеоры? Не перечесть историков и философов, пытавшихся на протяжении столетий ответить на эти вопросы. Но как не было, так и нет на них общепризнанных ответов. И вот Гумилев, опираясь на свою устрашающую эрудицию, предлагает ответы совершенно оригинальные. Так разве сама дерзость, сам размах этого предприятия, обнимающего 22 столетия (от VIII века до нашей эры) не заслуживает уважения?
Прикрепления: 7008110.jpg(39Kb)
 
СфинксДата: Четверг, 30.11.2017, 11:31 | Сообщение # 24
Группа: Админ Общины
Сообщений: 1155
Статус: Offline
ГИПОТЕЗА

Одной дерзости, однако, для открытия таких масштабов мало. Как хорошо знают все причастные к науке, для того, чтоб гипотезе поверили, должен существовать способ ее проверить. На ученом языке, она должно быть верифицируема. А также логически непротиворечива и универсальна, т.е. обьяснять все факты в области, которую она затрагивает, а не только те, которым отдает предпочтение автор, должна действовать всегда, а не только тогда, когда автор считает нужным.Присмотримся же к гипотезе Гумилева с этой, обязательной для всех гипотез точки зрения.

Начинает он с самых общих соображений о географической оболочке земли, в состав которой, наряду с литосферой, гидросферой, атмосферой, входит и биосфера. Пока что ничего нового. Термин биосфера как понятие,обозначающее совокупность деятельности живых организмов, был введен в оборот еще в позапрошлом веке австрийским геологом Эдуардом Зюссом. Гипотезу, что биосфера может воздействовать на процессы, происходящие на планете (например, как мы теперь знаем, на потепление климата) предложил в 1926 году акад. Владимир Вернадский.

Новое начинается с момента, когда Гумилев связал два этих ряда никак не не связанных между собою явлений - геохимический с цивилизационным, природный с историческим. Это, собственно, и имел он в виду под универсальной марксистской НАУКОЙ. Правда, понадобилось ему для этого одно небольшое, скажем, допущение (недоброжелательный критик назвал бы его передержкой): под пером Гумилева гипотеза Вернадского неожиданно превращается в биохимическую знергию. И с этой метаморфозой невинная биосфера Зюсса вдруг оживает, трансформируясь в гигантский генератор «избыточной биохимической энергии», в некое подобие небесного вулкана, время от времени извергающего на землю потоки невидимой энергетической лавы (которую Гумилев назвал «пассионарностью»).

Именно эти произвольные и не поддающиеся никакой периодизации извержения биосферы и создают, утверждает Гумилев, новые нации («этносы») и цивилизации («суперэтносы»). А когда пассионарность их покидает, они остывают - и умирают. Вот вам и разгадка возникновения и исчезновения исторических метеоров. Что происходит с этносами между рождением и смертью? То же, примерно, что и с людьми. Они становятся на ноги («консолидация системы»), впадают в подростковое буйство («фаза энергетического перегрева»), взрослеют и, естественно, стареют («фаза надлома»), потом как бы уходят на пенсию («инерционная фаза») и, наконец, испускают дух («фаза обскурации»). Все это вместе и называет Гумилев этногенезом.

Вот так оно и происходит, живет себе народ тихо и мирно, никого не трогает, а потом вдруг обрушивается на него «взрыв этногенеза», и становится он из социального коллектива «явлением природы». И с этой минуты «моральные оценки к нему неприменимы, как ко всем явлениям природы». И дальше ничего уже от «этноса» не зависит. На ближайшие 1200-1500 лет (ибо именно столько продолжается этногенез, по 300 лет на каждую фазу), он в плену своей пассионарности. Все изменения, которые с ним отныне случаются, могут быть только ВОЗРАСТНЫМИ.

Вот, скажем, происходит в XVI веке в Европе Реформация, рождается буржуазия, начинается Новое время. Почему7 Многие пытались это обьяснить. Возобладала точка зрения Макса Вебера, связавшего происхождение буржуазии с протестантизмом. Ничего подобного, говорит Гумилев. Это возрастное. Просто в Европе произошел перелом от «фазы надлома» к «инерционной». А что такое инерционная фаза? Упадок, потеря жизненных сил, постепенное умирание: «Картина этого упадка обманчива. Он носит маску благосостояния, которое представляется современникам вечным. Но это лишь утешительный обман, что становится очевидно как только наступает следующее и на этот раз финальное падение».

Это, как понимает читатель, о европейском «суперэтносе». Через 300 лет после вступления в «инерционную фазу» он агонизирует, он – живой мертвец. Другое дело Россия. Она намного моложе Европы (на пять столетий, по подсчетам Гумилева), ей предстоит еще долгая жизнь. Но и она, конечно, тоже в плену своего возраста. Этим и обьясняется то, что с ней происходит. Другие ломают голову над происхождением, скажем, Перестройки. Для Гумилева никакого секрета здесь нет, возрастное: «Мы находимся в конце фазы надлома (если хотите, в климаксе)».

Несерьезной представляется Гумилеву и попытка Арнольда Тойнби предложить в его двенадцатитомной «Науке истории» некие общеисторические причины исчезновения древних цивилизаций: «Тойнби лишь компрометирует плодотворный научный замысел слабой аргументацией и неудачным его применением». Ну, после того, как Гумилев посмеялся над Максом Вебером, насмешки над Тойнби не должны удивлять читателя.

Правда, каждый из этих гигантов оставил после себя, в отличие от Гумилева, мощную научную школу. И не поздоровилось бы Гумилеву, попадись он на зубок кому-нибудь из их учеников. Но в том-то и дело, что даже не подозревали они – и до сих пор не подозревают - о его существовании. Просто не ведает мир, что Гумилев уже создал универсальную марксисткую Науку, позволяющую не только обьяснять прошлое, но и предсказывать будущее, что «феномен, который я открыл, может решить проблемы этногенеза и этнической истории». В том ведь и состояла драма его поколения.


«ПАТРИОТИЧЕСКАЯ» ИСТОРИЯ

Смысл гипотезы Гумилева заключается, как видим, в обьяснении исторических явлений природными: извержениями биосферы. Но откуда узнаем мы об этих природных возмущениях? Оказывается, из истории: «Этногенезы на всех фазах – удел естествознания, но изучение их возможно только путем познания истории». Другими словами, мы ровно ничего о деятельности биосферы по производству этносов не знаем, кроме того, что она, по мнению Гумилева, их производит. Появился на земле новый этнос, значит произошло извержение биосферы.

Откуда, однако, узнаем мы, что на земле появился новый этнос? Оказывается, из «пассионарного взрыва». Иначе говоря из извержения биосферы? Выходит, обьясняя природные явления историческими, мы в то же время обьясняем исторические явления природными? Это экзотическое круговое обьяснение, смешивающее предмет точных наук с предметом наук гуманитарных, требует от автора удвоенной скрупулезности. По меньшей мере, он должен обьяснить читателю, что такое НОВЫЙ этнос, что именно делает его новым и на основании какого объективного критерия можем мы определить его новизну. Парадокс гипотезы Гумилева в том, что никакого критерия, кроме «патриотического», в ней просто нет.

Понятно, что доказать гипотезу, опираясь на такой специфический критерий, непросто. И для того, чтобы обьяснить возникновение единственно интересующего его «суперэтноса», великорусского, Гумилеву пришлось буквально перевернуть вверх дном, переиначить всю известную нам со школьных лет историю. Начал он издалека, с крестовых походов европейского рыцарства. Общепринятое представление о них такое: в конце XI века рыцари двинулись освобождать Святую землю от захвативших ее «неверных». Предприятие, однако, затянулось на два столетия. Сначала рыцарям удалось отнять у сельджуков Иерусалим и даже основать там христианское государство, откуда их, впрочем, прогнали арабы. Потом острие походов переключилось почему-то на Византию. Рыцари захватили Константинополь и образовали недолговечную Латинскую Империю. Потом прогнали их и оттуда. Словом, запутанная и довольно нелепая история. Но при чем здесь, спрашивается, великорусский «суперэтнос»?

А при том, обьясняет Гумилев, что, вопреки всем известным фактам, Святая земля, Иерусалим и Константинополь были всего лишь побочной ветвью «европейского имперализма», почти что, можно сказать, для отвода глаз. Ибо главным направлением экспансии была колонизация Руси.. Почему именно Руси – секрет «патриотической» истории. Тем более, что на территории собственно Руси крестоносцы не появлялись. Приходится предположить, что под «Русью» имелась на самом деле в виду Прибалтика с ее первоклассными крепостями и торговыми центрами Ригой и Ревелем (ныне Таллинн), к которым и впрямь потянулся под предлогом обращения язычников в христианство ручеек ответвившихся от основной массы крестоносцев. Там, вокруг этих крепостей, и обосновался небольшой орден меченосцев.

Воинственным язычникам-литовцам, соседство, однако, не понравилось, и в 1236 году в битве при Шауляе они наголову разгромили меченосцев, а заодно и примкнувших к ним православных псковичей. Ганзейский союз немецких городов, не желая отдавать добро язычникам, пригласил в качестве гарнизона крепостей несколько сот «тевтонов» из Германии. Понятно, что читателю в России, никогда не слышавшему о Шауляйском побоище (его не было даже в советских энциклопедиях) и воспитанному на фильме «Александр Невский» (где рядовая стычка новгородцев с этими самыми «тевтонами», в которой обе стороны отделались малой кровью, как раз и изображена как «побоище»). трудно представить себе, что воевали тогда в Прибалтике вовсе не русские с немцами, а «тевтоны» с литовцами. Конечно, в свободное от войны время «тевтоны», как , впрочем, и литовцы были непрочь пограбить богатые новгородские земли. Но этим, собственно, и ограничивались их отношения с Русью.

Так или иначе, тут и начинается гумилевская «патриотическая» фантастасмагория. Вот ее суть: «Когда Европа стала рассматривать Русь как объект колонизации... рыцарям и негоциантам помешали монголы». Такой вот невероятный поворот. Орда, огнем и мечом покорившая Русь, превратившая страну в пустыню и продавшая в иноземное рабство цвет русской молодежи, оказалась вдруг под пером Гумилева ангелом-хранителем самостоятельности Руси от злодейской Европы. Так он и пишет: «Защита самостоятельности – государственной, идеологической, бытовой и даже творческой -- означала войну с агрессией Запада».

Странно, согласитесь, слышать о государственной и прочей «самостоятельности» в ситуации, когда Русь уже была колонией Орды. Но Гумилев уверен в спасительной роли монголов. В самом деле, когда б не они,: «Русь совершенно реально могла превратиться:в колонию Западной Европы... Наши предки могли оказаться в положении угнетенной этнической массы...Вполне могли. Один шаг оставался». Мрачная картина, нечего сказать. Но вполне фантастическая. Несколько сот рыцарей, с трудом отбивавшихся от литовцев, угрожали превратить в колонию громадную Русь? И превратили бы, уверяет тем не менее Гумилев, не проявись тут «страстный до жертвенности гений Александра Невского. За помощь, оказанную хану Батыю, он потребовал и получил монгольскую помощь против немцев и германофилов. Католическая агрессия захлебнулась» (нам, правда, так и не сказали, когда и каким образом эта агрессия началась, Не сказали также за какие такие услуги согласился Батый оказать князю Александру помощь в ее отражении).

Так или иначе, читателю Гумилева должно быть ясно главное: никакого монгольского ига и в помине не было. Был взаимный обмен услуг, в результате которого Русь «добровольно объединилась с Ордой благодаря усилиям Александра Невского, ставшего приемным сыном Батыя». Из этого добровольного объединения и возник «этнический симбиоз», ставший новым суперэтносом: «смесь славян, угро-финнов, аланов и тюрков слилась в великорусской национальности».


«КОНТРОВЕРЗА» ГУМИЛЕВА

Ну хорошо, переиначили мы на «патриотический» лад историю: перенаправили крестовые походы из Палестины и Византии на Русь, перекрестили монгольское иго в «добровольное объединение», слили славян с тюрками, образовав новую «национальность», то бишь суперэтнос. Но какое все это, спрашивается, имеет отношение к извержениям биосферы и «пассионарному взрыву», в которых все-таки суть учения Гумилева? А такое, оказывается, что старый распадающийся славянский этнос, хотя и вступивший уже в «фазу обскурации», сопротивлялся тем не менее новому, великорусскому, «обывательский эгоизм был объективным противником Александра Невского и его боевых товарищей». Но в то же время «сам факт наличия такой контроверзы показывает, что, наряду с процессом распада, появилось новое поколение – героическое, жертвенное, патриотическое». Оно и стало «затравкой нового этноса... Москва перехватила инициативу объединения русской земли потому, что именно там скопились страстные, энергичные, неукротимые люди».

Значит что? Значит, именно на Москву изверглась в XIII-XIV веках биосфера и именно в ней произошел «пассионарный взрыв». Никаких иных доказательств нет, да и не может быть. Так подтверждал Гумилев свою гипотезу. Суммируем. Сначала появляются пассионарии, страстные, неукротимые люди, способные жертвовать собой во имя величия своего суперэтноса. Затем некий «страстный гений» сплачивает вокруг себя этих опять же «страстных, неукротимых людей и ведет их к победе». Возникает «конроверза», новое борется с обывательким эгоизмом старого этноса. Но в конце концов пассионарность побеждает и старый мир сдается на милость победителя. Из его обломков возникает новый.

И это все, что предлагает нам Гумилев в качестве доказательства новизны великорусского этноса? А также извержения биосферы на Русь? Таков единственный результат всех фантастических манипуляций переиначивания на «патриотический» лад общеизвестной истории? Но ведь это же всего лишь тривиальный набор признаков любого крупного политического изменения, одинаково применимый ко всем революциям и реформациям в мире. Причем во всех других случаях набор этот и не требовал никаких исторических манипуляций. И мы тотчас это увидим, едва проделаем маленький, лабораторный, если угодно, мысленный эксперимент, применив гумилевский набор признаков извержения биосферы, скажем, к Европе XVIII-XIX веков.


ЭКСПЕРИМЕНТ

Разве мыслители эпохи Просвещения не отдали все силы делу возрождения и величия Европы (тоже ведь суперэтноса, употребляя гумилевскую терминологию)? Почему бы нам не назвать Руссо и Вольтера, Дидро и Лессинга «пассионариями»? Разве не возникла у них «контроверза» со старым феодальным «этносом»? И разве не свидельствовала она, что «наряду с процессом распада появилось новое поколение – героическое, жертвенное, патриотическое»? Разве не дошло в 1789 году дело до великой революции, в ходе которой вышел на историческую сцену Наполеон, кого сам же Гумилев восхищенно описывал как «страстного гения», уж во всяком случае не уступающего Александру Невскому? Тем более, что не пришлось Наполеону, в отличие от благоверного князя, оказывать услуги варварскому хану, подавляя восстания своего отчаявшегося под чужеземным игом, виноват, под «добровольным объединением» народа? Разве не сопротивлялся новому поколению «обывательский эгоизм» старых монархий? И разве, наконец, не сдались они на милость победителя?

Все, как видим, один к одному совпадает с гумилевским описанием извержения биосферы и «пассионарного взрыва» (разве что без помощи монголов обошелся европейский «страстный гений). Так что же мешает нам предположить, что изверглась биосфера в XVIII-XIX веках на Европу? Можем ли мы считать 4 июля 1789 года днем рождения нового европейского суперэтноса (провозласил же Гумилев 8 сентября 1381-го днем рождения великорусского)? Или будем считать именно этот пассионарный взрыв недействительным из «патриотических» соображений? Не можем же мы в самом деле допустить, чтобы «загнивающая» Европа, вступившая, как мы выяснили на десятках страниц, в «фазу обскурации», оказалась на пять столетий моложе России.

Хорошо, забудем на минуту про Европу: слишком болезненная для Гумилева и его «патриотических» поклонников тема (недоброжелатель чего доброго скажет, что из неприязни к Европе он, собственно, и придумал свою гипотезу). Но что может помешать какому-нибудь японскому «патриоту» объявить, опираясь на рекомендацию Гумилева, 1868-й годом рождения нового японского «этноса»? Ведь именно в этом году «страстный гений» императора Мейдзи вырвал Японию из многовековой изоляции и отсталости – и уже полвека спустя она разгромила великую европейскую державу Россию и еще через полвека бросила вызов великой заокеанской державе Америке. На каком основании сможем мы, спрашивается, отказать «патриотически» настроенному японцу, начитавшемуся Гумилева, в чудесном извержении биосферы в XIX веке именно на его страну?

Но ведь это означало бы катастрофу для гумилевской гипотезы! Он-то небо к земле тянул, не остановился перед самыми невероятными историческими манипуляциями, чтобы доказать, что Россия САМЫЙ МОЛОДОЙ в мире «этнос». А выходит, что она старше, на столетия старше не только Европы, но и Японии. Но и это еще не все.


КАПРИЗЫ БИОСФЕРЫ

Читателю непременно ведь бросится в глаза странное поведение биосферы после XIV века. По какой, спрашивается, причине прекратила она вдруг свою «пассионарную» деятельность тотчас после того, как подарила второе рождение Руси? Конечно, биосфера непредсказуема. Но все-таки даже из таблицы, составленной для читателей самим Гумилевым, видно, что не было еще в истории случая столь непростительного ее простоя – ни единого извержения за шесть столетий! У читателя здесь выбор невелик. Либо что-то серьезно забарахлило в биосфере, либо Гумилев ее заблокировал из «патриотических» соображений. Потому что, кто ее знает, а вдруг извергнется она в самом неподходящем месте. На Америку, скажем. Или на Африку, которую она вообще по непонятной причине все 22 века игнорировала.

А серьезно говоря, трудно привести пример, где бы и вправду сработала гумилевская теория этногенеза. Ну, начнем с того, что арабский Халифат просуществовал всего два столетия (с VII по IX век), даже близко не подойдя к обязательным для этногенеза пяти «фазам», по 300 лет каждая. То же самое и с Золотой Ордой – с XIII по XV век. А гунны так и вовсе перескочили прямо из «фазы энергетического перегрева» в «фазу обскурации» - и столетия не прошло. А то, что произошло с Китаем, вообще с точки зрения гумилевской гипотезы необъяснимо: умер ведь в XIX веке, вступил в «фазу обскурации» - и вдруг воскрес. Да как еще воскрес! Не иначе как биосфера – по секрету от Гумилева – подарила ему вторую жизнь, хотя гипотеза его ничего подобного не предусматривает.

Так что же в итоге? Чему следовало «пьянить всю страну» в 1992-м? Что должно было оставить после себя (но не оставило) «единственно серьезную историческую школу»? Смесь гигантомании, наукообразной терминологии и «патриотического» волюнтаризма? Увы, не прошли Гумилеву даром ни его "просвещенный национализм", ни роковое советское раздвоение. В этом смысле он просто еще одна жертва советской изоляции от мира. Печальная судьба.
 
СфинксДата: Пятница, 01.12.2017, 21:23 | Сообщение # 25
Группа: Админ Общины
Сообщений: 1155
Статус: Offline
Зачем России Европа?
Приложение 2



— Возьметесь ли в двух словах объяснить, что такое Европа?
— Возьмусь: независимый суд.
(Из подслушанного)


Не знаю, как вас, но меня этот вопрос заинтриговал давно, много десятилетий назад, когда впервые попались мне на глаза размышления Петра Яковлевича Чаадаева о том, как относилось к Европе его поколение. Врезался мне тогда в память абзац: «Мы относились к Европе вежливо, даже почтительно, так как мы знали, что она научила нас многому и, между прочим, нашей собственной истории... Особенно же мы не думали, что Европа снова готова впасть в варварство и что мы призваны спасти цивилизацию посредством крупиц той самой цивилизации, которые недавно вывели нас из нашего векового оцепенения».

Читателю будет легче понять, почему до глубины души поразили эти строки студента, вполне лояльного советскому толкованию русской истории, если я напомню, что читал их в разгар погромной сталинской кампании против «преклонения перед иностранщиной». Немыслимой ересью, громом с небес звучал тогда этот невинный абзац. «Вековое оцепенение», из которого вывела великую Россию эта задрипанная буржуазная Европа? «Спасительные крупицы европейской цивилизации»? Не знаю, как передать переполох, который вызвало это в моем сознании. Скажу лишь: кончилось тем, что посвятил я вопросу, вынесенному в заголовок этого эссе, жизнь. И написал о нем много книг, переведенных на многие языки.

Теперь я знаю, конечно, что был не первым и даже не сто первым, кого этот вопрос так сильно задел за живое. Впервые привлек он внимание интеллектуалов России еще во времена Чаадаева, когда перед ее правительством встала жестокая проблема: как после декабристского мятежа оправдать в глазах страны сохранение самовластья и крестьянского рабства? Вот тогда и осознали сочувствовавшие правительству «патриотически настроенные» интеллектуалы, что оправдать все это можно лишь одним способом: обратившись к полузабытому со времен Екатерины могущественному ресурсу, к русскому национализму. Иначе говоря, сделав девизом государственной политики тезис «Россия не Европа».

Европе, — объяснили они, — нужны свободное крестьянство, просвещение, конституции, паровой флот, философия и прочая дребедень, а нам все это ни к чему, у нас свой особый — и главное, успешный — путь в человечестве. И мы доказали преимущества своего пути. Очень даже просто: Европу со всей ее «цивилизацией» Наполеон поставил на колени, а мы его похоронили! И обошлись при этом без всех ее либеральных прибамбасов. Попробуйте, мол, оспорить.

Демагогия это была, конечно. Оспорить несложно. На самом деле решило судьбу Наполеона не Бородино, а Ватерлоо. И командовал в ней вооруженными силами объединенной Европы английский генерал Веллингтон, которому по праву принадлежит слава победителя Наполеона. И Чаадаев, прошедший войну от Бородина до Ватерлоо, хорошо это знал. Но факты, как убедился он на своем опыте, оказалась против демагогии бессильны. Опровергнуть ее могла только жизнь. И жизнь не замедлила это сделать.

Россия капитулировала в Крымской войне против Европы. И «позорный мир» 1856 года заставил на некоторое время свернуть «патриотическую» фанфаронаду. Уже полтора десятилетия спустя, в ходе Великой реформы 1860-х, отказался Петербург не только от крестьянского рабства и предварительной цензуры, но, что, пожалуй, важнее, от претензий на особый путь в человечестве. Пусть на два десятилетия, но отказался. Слишком много понадобилось тогда реформирующейся России европейских прибамбасов, даром что либеральных. Включая, естественно, и независимый суд.

Но то был лишь один из случаев, когда отречение от европейской идентичности (и обретение ее вновь) произошли на глазах одного поколения. Случались в русской истории и отречения, длившиеся поколениями. И неизменно заводили они страну в тупики, выход из которых доставался ей порою катастрофически дорого. Нетривиально здесь, однако, другое: выход этот ВСЕГДА находился. И столь же неизменно вновь обретала Россия свою европейскую идентичность. Увы, лишь для того, чтоб снова ее потерять. Но и опять обрести.

Удивительно, право, почему никто, сколько я знаю, не обратил внимание на эту странную, скользкую, гибридную природу самодержавия, способного, подобно змее, время от времени меняющей шкуру, то терять, то вновь обретать и снова терять европейскую идентичность.

Разве не очевидно, что перед нами своего рода маятник, если хотите, опасно и страшно раскачивающий страну на протяжении столетий? Откуда он? Почему мы до сих пор этого не знаем? Не знаем, от чего зависит наше будущее?

Тем более, согласитесь, это странно, что дорого обходился России этот маятник. Что при каждом отречении от европейской идентичности несчетно ломались в России судьбы, приходили в отчаяние и бежали из страны люди, а порою сопровождались эти отречения гекатомбами человеческих жертв — что в XVI веке, что в XX. Как бы то ни было, попытался я еще в самиздатской рукописи в начале 1970-х (впоследствии опубликованной в Америке, как The Origins of Autocracy и в России как трилогия Россия и Европа. 1462-1921), в этом «маятнике» разобраться.

Требовалось понять, почему не жилось отрезанной от Европы и потерявшей свою европейскую идентичность России, почему хирела она и впадала в «духовное оцепенение». А также то, почему обязательно возвращалась она в Европу. Но прежде всего показать следовало то, что выглядит очевидным. А именно, что «маятник» этот (я назвал его ЦИВИЛИЗАЦИОННОЙ НЕУСТОЙЧИВОСТЬЮ РОССИИ) действительно существует. Самое странное было в том, что никто эту мою формулу не опроверг, но никто с ней и не согласился. Что делать? Хотя и непросто доказать ее в коротком сравнительно эссе (двухтысячестраничный трехтомник для этого все же понадобился), но, думаю, что и краткий обзор исторического путешествия России, который мы сейчас предпримем, даст читателю довольно ясное об этой формуле представление.

Х — середина XIII веков. Протогосударственный конгломерат варяжских княжеств и вечевых городов, известный под именем Киевско-Новгородской Руси, воспринимает себя (и воспринимается в мире) как неотъемлемая часть Европы. Никому не приходит в голову как-то отделить от неё Русь, изобразить её некой особой, отдельной от Европы страной, как, допустим, Персия или Китай. Да, это была русская земля, но и европейская тоже. Такова была тогдашняя европейская идентичность Руси — на протяжении трех с лишним столетий. Такая же, как идентичность, допустим, тогдашней Франции. (Кстати, управляла Францией — после смерти мужа-короля в XI веке русская княжна).

Середина XIII — середина XV веков. Русь завоевана, насильственно сбита с европейской орбиты, становится западной окраиной степной евразийской Орды. И катастрофически отстает от Европы. «Иго, — признает даже “патриотически настроенный” современный историк (В.В. Ильин), — сдерживая экономическое развитие, подрывая культуру, хозяйство, торпедируя рост городов, ремесел, торговли, породило капитальную для России проблему политического и социально-экономического отставания от Европы». Признает это также и другой «патриотически настроенный» историк (А.Г. Кузьмин: «До нашествия Русь была одним из самых развитых в экономическом и культурном отношении государств Европы»). Так или иначе, в результате варварского завоевания эту свою европейскую идентичность Русь утратила. И развитой страной, какой была она в начале своего исторического путешествия, быть перестала.

Середина XV — середина XVI веков. На волне освободительного движения, однако, Русь ВОЗВРАЩАЕТСЯ к своей первоначальной идентичности. Становится обыкновенной североевропейской абсолютной монархией (ее южная граница проходит в районе Воронежа, ее культурный и хозяйственный центры — на Севере). Если верить тщательно документированному тезису первой книги моей трилогии, настаёт Европейское столетие России. Я знаю, что вы не услышите ничего подобного ни от одного другого историка. Многие пытались это оспорить — и в России и на Западе. Но никому еще не удалось как-нибудь иначе объяснить неоспоримые факты, на которые я ссылаюсь. Впрочем, судите сами.

Крестьянство тогдашней Руси было свободно, защищено тем, что я называю «крестьянской конституцией Ивана III», известной в просторечии как Юрьев день. Великая реформа 1550-х не только освобождает крестьян от произвола «кормленщиков», заменив его выборным местным самоуправлением и судом присяжных, но и приводит, по словам одного из самых блестящих историков-шестидесятников А.И. Копанева, раскопавшего старинные провинциальные архивы, к «гигантской концентрации земель в руках богатых крестьян». Причем принадлежат им как аллодиум, т.е. как «частная собственность, утратившая все следы феодального держания», не только пашни, огороды, сенокосы, звериные уловы и скотные дворы, но и рыбные и пушные промыслы, ремесленные мастерские и солеварни, порою, как в случае Строгановых или Амосовых, с тысячами вольнонаемных рабочих. Короче, на Руси, как в Швеции, появляется слой крестьян-собственников, более могущественных и богатых, чем помещики.

Все это сопровождается, опять же как в Швеции, неожиданным после Орды и мощным расцветом идейного плюрализма. Четыре поколения нестяжателей борются против монастырского стяжания — за церковную Реформацию. И государство, хотя и покровительствует нестяжателям (историк русской церкви А.В. Карташев назвал это «странным либерализмом Москвы») но в ход идейной борьбы не вмешивается. Лидер стяжателей-иосифлян преподобный Иосиф Волоцкий мог публично проклинать государя как «неправедного властителя, диавола и тирана», но ни один волос не упал с головы опального монаха.

Короче, нормальная, как сформулировал В.О. Ключевский, для тогдашней Европы «абсолютная монархия с аристократическим правительственным персоналом». Да, «не было политического законодательства, которое определяло бы границы верховной власти [а где оно тогда было?], но был правительственный класс с аристократической организацией, которую признавала сама власть». В ходе Великой реформы 1550-х созывается Земский собор, т.е. некое подобие народного представительства, и появляется новый Судебник, последняя 98-я статья которого юридически ограничивает власть царя, запрещая ему вводить новые законы без согласия Думы. Вот вам и начало «политического законодательства, определяющего границы верховной власти».

Как бы вы все это объяснили? Выглядела в это столетие Русь как наследница евразийской Орды? Как азиатские деспотии, те же Персия и Китай, где ВСЯ земля принадлежала только шах-ин-шаху или богдыхану и никакого «аристократического правительственного класса» или идейного плюрализма и в помине быть не могло? Все-таки два столетия провела страна в азиатском плену, восемь изнасилованных, поруганных поколений. Пострашнее семидесяти советских лет. И уж тем более путинского безвременья. И тем не менее вернулась Россия к своей европейской идентичности? Согласен, не верится. Но ведь факт, вернулась. Не без темных, как замечено в трилогии, пятен, не без временных откатов в «ордынство», но вернулась. Я не знаю, существует ли что-то вроде пока еще не открытого культурного «генома». Знаю лишь, что если он и впрямь существует, то, судя по всей этой истории, он на Руси несомненно европейский. Впрочем, мое дело опять-таки рассказать, судить — ваше.

Добавлю лишь, что в это Европейское свое столетие Русь процветала, стремительно наверстывая время, потерянное в монгольском рабстве. Ричард Ченслер, первый англичанин, посетивший Москву в 1553 году, нашел, что она была «в целом больше, чем Лондон с предместьями», а размах внутренней торговли поразил, как ни странно, даже англичанина. Вся территория, по которой он проехал, «изобилует маленькими деревушками, которые так полны народа, что удивительно смотреть на них. Земля вся хорошо засеяна хлебом, который жители везут в Москву в громадном количестве. Каждое утро вы можете встретить от 700 до 800 саней, едущих туда с хлебом... Иные везут хлеб в Москву, другие везут его оттуда, и среди них есть такие, что живут не меньше чем за 1000 миль» (это к вопросу об «отсутствии внутреннего рынка» в Московском государстве, которым колют мне глаза оппоненты). Современный немецкий историк В. Кирхнер заключил, что после завоевания Нарвы в 1558 году Русь стала главным центром балтийской торговли и одним из центров торговли мировой. Несколько сот судов грузились там ежегодно — из Гамбурга, Стокгольма, Копенгагена, Марселя, Лондона, даже из Антверпена.

Понятно, что я не могу в нескольких абзацах изложить и десятую долю всех фактов, собранных на сотнях страниц. Но и та малость, что здесь изложена, тоже, согласитесь, требует объяснения. В особенности, если сравнить то, что описал для нас в 1553 году Ченслер, с тем, что увидел всего лишь четверть века спустя его соотечественник Флетчер. В двух словах увидел он пустыню. И размеры ее поражали воображение.
Прикрепления: 2161594.jpg(185Kb)
 
СфинксДата: Пятница, 01.12.2017, 21:25 | Сообщение # 26
Группа: Админ Общины
Сообщений: 1155
Статус: Offline
По писцовым книгам 1578 года в станах Московского уезда числилось 96% пустых земель. В Переяслав-Залесском уезде их было 70%, в Можайском — 86. Углич, Дмитров, Новгород стояли обугленные и пустые, в Можайске было 89% пустых домов, в Коломне — 94%. «Живущая», т.е. обрабатываемая, пашня Новгородской земли, составлявшая в начале века 92%, в 1580-е составляла не больше 10%. Буквально на глазах одного поколения богатая процветающая Русь, один из центров мировой торговли, как слышали мы от Кирхнера, превратилась вдруг, по словам С.М. Соловьева, в «бедную, слабую, почти неизвестную Московию», прозябающую на задворках Европы. С ней случилось что-то ужасное, сопоставимое, по мнению Н.М. Карамзина, с монгольским погромом Руси в XIII веке. Что?

Моя версия: за эти четверть века Русь снова отреклась от своей европейской идентичности (я был бы рад, если б кто-нибудь предложил лучшую. Только чур, не ссылаться на террор опричнины, если не сможете объяснить, откуда он, этот террор, взялся и почему на протяжении Европейского столетия ничего подобного даже в помине не было, и главное, не могло быть). Я попытаюсь доказать свою версию, но это требует небольшого отступления от хронологии.


ИНТЕРМЕЦЦО

Первое, что бросается в глаза: пришла беда на пике Великой реформы, после созыва Земского собора и принятия знаменитого Судебника, когда возвращение страны в Европу на глазах становилось, казалось, необратимым. Для кого-то, для каких-то могущественных политических сил, это было смерти подобно, равносильно потере влияния и разорению. Таких сил было тогда на Руси две. Во-первых, церковь, во-вторых, военные, офицерский корпус, помещики. Церковь смертельно боялась европейской Реформации, помещикам, получавшим землю условно, на время службы в армии, угрожали как европейская военная реформа, так и растущая крестьянская собственность. Иосифлянам жизненно важно было сохранить свои гигантские земельные владения, дарованные им Ордой, помещикам — старую, построенную еще по монгольскому образцу, конную армию и уничтожить конкурента, крестьянскую собственность или, еще лучше, вообще отменить Юрьев день. Все это требует, конечно подробного объяснения. В трилогии оно есть, здесь для него нет места. Кратко может и не получится. Но попробую.

На протяжении десятилетий церковь была фаворитом завоевателей. Орда сделала ее крупнейшим в стране землевладельцем и ростовщиком. Монастыри прибрали к рукам больше трети всех пахотных земель в стране. По подсчетам историка церкви митрополита Макария, за 200 лет ига было основано 180 новых монастырей, построенных, по словам Б.Д. Грекова, «на боярских костях». И ханские «ярлыки», имевшие силу закона, были неслыханно щедры. От церкви, гласил один из них, «не надобе им дань, и тамга, и поплужное, ни ям, ни подводы, ни война, ни корм, во всех пошлинах не надобе, ни которая царева пошлина». И от всех, кому покровительствовала церковь, ничего не надобе было Орде тоже: «а что церковные люди, мастера, сокольницы или которые слуги и работницы и кто будет из людей тех да не замают ни на что, ни на работу, ни на сторожу». Даже суд у церкви был собственный, митрополичий. Короче, освобождена она была от всех тягот иноземного завоевания.

Поистине посреди повергнутой, разграбленной и униженной страны стояла та церковь, как заповедный нетронутый остров, как твердыня благополучия. Конечно, когда освободительное движение стало неодолимым, церковь повернула фронт — благородно, как полагают ее историки, и неблагодарно, по мнению Орды. Но вы не думаете, я надеюсь, что после освобождения от Орды церковь поспешила расстаться с богатствами и привилегиями, дарованными ей погаными? Что вернула она награбленное — у крестьян, у бояр? Правильно не думаете. Потому что и столетие спустя продолжали ее иерархи ссылаться на ханские «ярлыки» как на единственное законное основание своих приобретений.

На дворе между тем был уже XVI век. И вовсю бушевала в северной Европе Реформация. И датская, и шведская, и нидерландская, и норвежская, и английская, и даже исландская церкви одна за другой лишались своих вековых владений, превращаясь из богатейших землевладельцев в достойных, но бедных духовных пастырей нации. А тут еще и на Руси завелись эти «агенты влияния» европейской Реформации, нестяжатели, выводили монастырских стяжателей на чистую воду, всенародно их позорили. И к чему это приводило? Послушаем самого преподобного Иосифа: «С того времени, когда солнце православия воссияло в земле нашей, у нас никогда не бывало такой ереси. В домах, на дорогах, на рынке все — иноки и миряне — с сомнением рассуждают о вере, основываясь не на учении пророков и святых отцов, а на словах еретиков, с ними дружатся, учатся у них жидовству». Ну надо же, прямо Москва конца 1980-х. Подумать только — «в домах, на дорогах, на рынке». И не о ценах на картошку рассуждают, о вере. С сомнением.

Именно тогда, в 1550-е, перед лицом необратимости европейского преобразования впервые создалась смертельно опасная для ордынских приобретений церкви ситуация. Понятно, конечно, что никакими не были иосифляне духовными пастырями. И не собирались быть. Они были менеджерами, бизнесменами, дельцами, ворочавшими громадными капиталами. И теперь, когда эти капиталы оказались под угрозой, требовалось придумать хитроумный ход, который одним ударом и приравнял бы нестяжателей к этим самым еретикам, жидовствующим, дал бы помещикам шанс избежать военной реформы и избавиться от их крестьянских конкурентов, и главное, напрочь отрезал бы Русь от еретической Европы с ее безбожной Реформацией. И придумали. Называлось это иосифлянское изобретение «сакральным» самодержавием.

Еще раньше, едва появился на престоле подходящий, внушаемый и тщеславный великий князь, венчали его на всякий случай царем, имея в виду поссорить его с Европой, которая едва ли согласилась бы признать московского великого князя цезарем, даже королем не признали. А теперь можно было натравить царя и на бояр, внушив ему, что они со своим Судебником покушаются на его «сакральную», т.е. практически божественную власть. Придумали красиво. Только рисков не рассчитали.

Вторая половина XVI века. Ибо внушив веру в его «сакральную» власть человеку, как сейчас сказали бы «безбашенному», создали иосифляне монстра. Вопреки правительству страны, Иван IV ввязался в ненужную и непосильную для Руси войну c Европой, открыв тем самым южную границу крымским разбойникам, которые сожгли Москву и увели в полон, по подсчетам М.Н. Покровского, 800 тысяч человек, с чего и началось запустение центральных областей. Терпя поражения на западном фронте, разогнал царь свое строптивое правительство и устроил на Руси, не щадя и церковь, грандиозный погром, известный под именем опричнины, дотла разорив страну. Хуже того, он отменил-таки Юрьев день, положив начало тотальному закрепощению крестьян и оставив после себя не только пустыню, которая ужаснула Флетчера, но и Смуту, как тот и предвидел. Вот его предсказание: «Тирания царя так взволновала страну, так наполнила ее чувством смертельной ненависти, что она не успокоится, пока не вспыхнет пламенем гражданской войны». Вспыхнула.

Результат: церковь сохранила еще на столетие свои ордынские богатства, но крестьянская собственность была истреблена, подавляющая часть населения закрепощена, аристократия утратила роль «правительственного класса» и превратилась в царских холопов. Одним словом, как мы и говорили, Русь была снова сбита с европейской орбиты и снова лишена европейской идентичности. Только этот раз не завоевателями, а самодержавной революцией ее собственного царя. Вот такой был результат.

XVII век. Московия. Повторяется история ига: хозяйственный упадок, "торпедируется" рост городов, ремесел, торговли. Крестьянство "умерло в законе". Утверждается военно-имперская государственность. На столетие Русь застревает в историческом тупике, превращаясь в фундаменталистскую, перманентно стагнирующую страну, навсегда, казалось, культурно отставшую от Европы. Довольно сказать, что оракулом Московии в космографии был Кузьма Индикоплов, египетский монах VI века, полагавший землю четырехугольной. Это в эпоху Ньютона — после Коперника, Кеплера и Галилея. Добавьте, что по словам того же Ключевского Московия «считала себя единственной истинно правоверной в мире, своё понимание Божества исключительно правильным. Творца вселенной представляла своим собственным русским богом, никому более не принадлежащим и неведомым". Страна дичала.

И ничего, кроме глухой ненависти к опасной Европе и «русского бога», новая власть предложить ей не могла. Время политических мечтаний, конституционных реформ, ярких лидеров миновало (ведь даже в разгар Смуты были еще и Михаил Салтыков и Прокопий Ляпунов). Драма закончилась, погасли софиты, и все вдруг увидели, что на дворе беззвездная ночь. К власти пришли деятели посредственные, пустячные, хвастливые. Точнее всех описал их, конечно, Ключевский: «Московское правительство первых трех царствований новой династии производит впечатление людей, случайно попавших во власть и взявшихся не за свое дело... Все это были люди с очень возбужденным честолюбием, но без оправдывающих его талантов, даже без правительственных навыков, заменяющих таланты, и — что еще хуже — совсем лишенные гражданского чувства».

Судить читателю, как после всего этого выглядит самозабвенный гимн Московии нашего современника М.В. Назарова в толстой книге («Тайна России». М.,1999). По его словам, Московия «соединяла в себе как духовно-церковную преемственность от Иерусалима, так и имперскую преемственность в роли Третьего Рима, и эта двойная преемственность сделала Москву историософской столицей мира» (выделено мной. — А.Я.). Сопоставьте это с наблюдением одного из лучших американских историков Альфреда Рибера: «Теоретики международных отношений, даже утопические мыслители никогда не рассматривали Московию как часть Великой Христианской Республики, составлявшей тогда сообщество цивилизованных народов». Кому, впрочем, интересны были бы «тайны» Назарова, когда б не поддержала его Н.А. Нарочницкая, представляющая сегодня РФ в Европе? Она тоже, оказывается, считает, что именно в московитские времена «Русь проделала колоссальный путь всестороннего развития, не создавая противоречия содержания и формы». Это о стране, утратившей, по выражению Ключевского, не только «средства к самоисправлению, но само даже побуждение к нему».

Куда, впрочем, интереснее вопрос, были ли в то гиблое время на Руси живые, мыслящие, нормальные люди, русские европейцы? Конечно, были. Я и сам о них писал. Без слов понятно, что участь их была печальна. Даже у самых благополучных. Вот, казалось бы, счастливчик, единственный, пожалуй, талантливый русский дипломат московитского столетия Афанасий Ордин-Нащокин, так и у него сын за границу сбежал! И Афанасий Лаврентьевич отнюдь не был исключением. «Валила» молодежь из своего правоверного отечества, хоть и было это тогда не менее опасно, чем три столетия спустя из СССР. Один из способов побега описал С.М. Соловьев, раскопавший записи московитского генерала Ивана Голицына: «Русским людям служить вместе с королевскими людьми нельзя ради их прелести. Одно лето побывают с ними на службе и у нас на другое лето не останется и половины лучших русских людей... а бедных людей не останется ни один человек».

Но в большинстве жили эти «лучшие русские люди» с паршивым чувством, которое впоследствии точно сформулирует Пушкин: дернула же меня нелегкая с душой и талантом родится в России! И с еще более ужасным ощущением, что так в этой стране будет всегда — и та же участь ожидает их детей и внуков.
Они ошибались.

Забыли про так и не объясненный европейский культурный «геном», который однажды уже превратил захолустную провинцию Орды в процветающее европейское государство. Давно это было, а может, казалось им, и неправда. Но... явился опять этот «геном» в конце XVII века, на сей раз в образе двухметрового парня, ухитрившегося повернуть коварное изобретение иосифлян против его изобретателей.

Начало XVIII — начало XIX веков. «Сакральной» самодержавной рукою Петр уничтожает иосифлянский фундаментализм и снова поворачивает страну лицом к Европе, возвращая ей утраченную на столетие идентичность. Хотя Екатерина II и утверждала в своем знаменитом Наказе Комиссии по Уложению, что «Петр Великий, вводя нравы и обычаи европейские в европейском народе, нашел тогда такие удобства, каких он и сам не ожидал», на самом деле цена выхода из московитского тупика оказалась непомерной (куда страшнее, скажем, забегая вперед, чем выход из советского тупика в конце ХХ века). Полицейское государство, крепостничество превращается в рабство, страна буквально разорвана пополам. Ее рабовладельческая элита шагнула в Европу, оставив подавляющую массу населения, крестьянство, прозябать в иосифлянской Московии. В этих условиях Россия могла, вопреки Екатерине, стать поначалу не более (в этом славянофилы были правы) чем полуЕвропой.

При всем том, однако, европейская идентичность делала свое дело и, как заметил один из самых замечательных эмигрантских писателей Владимир Вейдле, «дело Петра переросло его замыслы и переделанная им Россия зажила жизнью гораздо более богатой и сложной, чем та, которую он так свирепо ей навязывал. Он воспитывал мастеровых, а воспитал Державина и Пушкина». Прав, без сомнения, был и сам Пушкин, что «новое поколение, воспитанное под влиянием европейским, час от часу привыкало к выгодам просвещения». Очень скоро, однако, выясняется и правота Герцена, что в «XIX столетии самодержавие и цивилизация не могли больше идти рядом». Другими словами, чтобы довести дело Петра до ума, требовалось избавить Россию не только от крестьянского рабства, но и от самодержавия, революция требовалась.

Первая четверть XIX века. На «вызов Петра» Россия, ответила не только колоссальным явлением Пушкина, по знаменитому выражению Герцена, но и европейским поколением декабристов, вознамерившихся ВОССОЕДИНИТЬ разорванную Петром надвое страну. Другими словами, не перерядилась теперь уже лучшая часть российской элиты в европейское платье, как тотчас после Петра, она переродилась. И вместо петровского "окна в Европу", попыталась сломать стену между нею и Россией, предотвратив тем самым реставрацию Московии.

Но дело было не только в декабристах. Сама власть эволюционировала в сторону Европы. Вот некоторые подтверждающие это факты. Американский историк (между прочим, Киссинджер) так описывал проект, представленный в 1805 году последним из «екатериненских», так сказать, самодержцев английскому премьеру Питту: «Старой Европы больше нет, время создавать новую. Ничего, кроме искоренения последних остатков феодализма и введения во всех странах либеральных конституций, не сможет восстановить стабильность». Осторожный Питт отверг этот проект. Но и десятилетие спустя остался Александр Павлович верен своей идее, когда отказался вывести свои войска из Парижа прежде, чем Сенат Франции примет конституцию, ограничивающую власть Бурбонов. Ирония здесь, конечно, в том, что Франция была обязана своей либеральной конституцией русскому царю. Но этим дело не ограничилось.

По словам акад. А.Е. Преснякова, «в годы Александра I могло казаться, что процесс европеизации России доходит до своих крайних пределов. Разработка проектов политического преобразования империи подготовляла переход русского государственного строя к европейским формам государственности; эпоха конгрессов вводила Россию органической частью в “европейский концерт“ международных связей, а ее внешнюю политику — в рамки общеевропейской политической системы; конституционное Царство Польское становилось образцом общего переустройства империи». Волей-неволей приходится признать, что свирепый «вызов Петра» был с самого начала чреват либеральным поворотом страны и — декабристами.

Вторая четверть XIX века. То, что случилось после этого, спорно. Целый том посвятил я одной этой четверти века. И все равно не уверен, что убедил коллег в главном. В том, что после смерти в 1825 году Александра Павловича Россия стояла на пороге революционного переворота — НЕЗАВИСИМО ОТ ТОГО, ЧЕМ КОНЧИЛОСЬ БЫ ДЕЛО НА СЕНАТСКОЙ ПЛОЩАДИ. Просто, поскольку не удалось декабристам довести до ума дело Петра, совершилась другая революция — антипетровская, московитская (насколько, конечно, возможна была реставрация Московии в XIX веке — после Петра, Екатерины и Александра).
Я не уверен, что многие согласятся с этой точкой зрения, очень уж непривычная, почти столь же непривычная, как мысль о Европейском столетии после ига. Впрочем, еще Герцен знал, как трудно понять смысл именно этой четверти века. «Те 25 лет, которые протекли за 14 декабря, — писал он в 1850-м — труднее поддаются характеристике, чем вся эпоха, следовавшая за Петром».

Нельзя, однако, отрицать, что мысли, подобные моей, и впрямь приходили в голову современникам. Вот лишь два примера. «Видно по всему, что дело Петра Великого имеет и теперь врагов не меньше, чем во времена раскольничьих и стрелецких бунтов, — писал (в дневнике) академик и цензор А.В. Никитенко. — Только прежде они не смели выползать из своих темных нор. Теперь же все подземные болотные гады выползли их своих нор, услышав, что просвещение застывает, цепенеет, разлагается». И недоумевал знаменитый историк С.М. Соловьев: «Начиная от Петра и до Николая просвещение всегда было целью правительства... По воцарении Николая просвещение перестало быть заслугою, стало преступлением в глазах правительства». Оба, как видим, отсылают нас к временам допетровским, к Московии: когда же еще было на Руси просвещение преступлением в глазах правительства, если не во времена Кузьмы Индикоплова?

Тем более убедительной выглядит эта отсылка, что причины столь странного повторения истории были те же, что и в XVI веке: европейское преобразование России опять вплотную подошло к точке невозврата. И опять угрожало это каким-то очень влиятельным силам потерей статуса и разорением. И опять нашли эти силы, подобно иосифлянам два столетия назад, безошибочный способ избавиться от европейского наваждения. Силы, конечно, были другие и способ другой: история все-таки движется. Но смысл их контратаки остался прежний.

И это наводит нас на еще более странную мысль: а что если в основе цивилизационной неустойчивости России не один, а два равновесных, так сказать. «генома», если, другими словами, русская государственность принципиально ДВОЙСТВЕННА? Европейский «геном» мы уже довольно подробно наблюдали — и после ига, и после Московии. И вот мы видим, как повторяется его двойник — патерналистская или, если хотите, московитская государственность. В том, что она при Николае вернулась, едва ли может быть сомнение. Довольно послушать откровения министра народного просвещения Ширинского-Шихматова о том, чтобы впредь «все науки были основаны не на умствованиях, а на религиозных истинах в связи с богословием». И министр ведь не просто делился с публикой своими размышлениями, он закрыл в университетах кафедры философии, мотивируя тем, что «польза философии не доказана, а вред от нее возможен».
 
СфинксДата: Пятница, 01.12.2017, 21:26 | Сообщение # 27
Группа: Админ Общины
Сообщений: 1155
Статус: Offline
Спасибо, впрочем, Шихматову, те, кто шептался за его спиной, что он дал просвещению в России шах и мат, не оценили его заслугу: своим вполне московитским компромиссом он отвратил еще большую беду, царь ведь всерьез намеревался попросту упразднить в стране все университеты. Я говорю всерьез потому, что именно за робкое возражение против этого и был уволен предшественник Шихматова граф С.С. Уваров. Причем уволен оскорбительным письмом, которое заканчивалось так: «Надобно повиноваться, а рассуждения свои держать при себе». Добавьте жалобу славянофила Ивана Киреевского, что «русская литература раздавлена цензурою неслыханною, какой не было примера с тех пор, как было изобретено книгопечатание». Или произнесенную с некоторой даже гордостью декларацию самого Николая: «Да, деспотизм еще существует в России, так как он составляет сущность моего правления, но он согласен с гением нации» (немыслимое, если подумать, признание, что для царя «гений нации», ее в своем роде «генетический код», который расхваливает Путин, согласен с рабством?! Кто же из самодержцев говорил то, что на самом деле думал?).

Не знаю, как других, но меня эта батарея фактов убедила, что московитский двойник европейского «генома» действительно торжествовал победу во второй четверти XIX века. Чаадаева она убедила тоже. Во всяком случае он тоже утверждал, что при Николае произошла «настоящая революция в национальной мысли». В моих терминах это и означает, что Россия опять отреклась от своей европейской идентичности. Если так, то академический вроде бы вопрос о происхождении этой фундаментальной двойственности русской государственности неожиданно становится жгуче актуальным. Хотя бы потому, что, не преодолев ее, Россия никогда не сможет остановить «маятник», раскачивающий ее столетиями. Оставим, впрочем, основополагающий вопрос о том, может ли Россия освободиться от патерналистского двойника, для Заключения нашего эссе. А пока что рассмотрим, каким образом произошло это отречение при Николае.

Социальной базой второй самодержавной революции была, конечно, масса провинциального дворянства, гоголевские Ноздревы и Собакевичи, до смерти перепуганные перспективой потери своего «живого» имущества. Тон задавали, впрочем, императорский Двор (исполнявший, если хотите, роль в некотором смысле сегодняшней Администрации президента) и «патриотически настроенная» интеллигенция. Их аргумент — победа России в Отечественной войне над Наполеоном, поставившим на колени Европу, — оказался бессмертен.

Полтора столетия спустя Александр Проханов с единомышленниками превратит аналогичную победу — над Гитлером — в оправдание очередного отречения от Европы. И совсем уж комично будет выглядеть оправдание в «Известиях» (в редакционной статье) нового, путинского, отречения от Европы победой даже не в Отечественной войне, а на февральской Олимпиаде 2014 года (победой, оказавшейся вдобавок на поверку фейковой, допинговой). Конечно же, сопроводили «Известия» свое открытие глубокомысленным рассуждением о том, почему Россия не Европа: «Для русского человека идея “дела” важнее идеи “свободы”. Дайте ему настоящее дело, и он не соблазнится никакой абстрактной “свободой”, никакой мелочной Европой». Ну, какие тут могут быть комментарии?

Скажу разве, что родоначальники Русской идеи, «патриоты 1840-х», шли куда дальше своих сегодняшних эпигонов. То, что Наполеон сломил дух Европы и она вследствие этого загнивает, было для них, конечно, общим местом. Но не может ли быть, предположили самые проницательные из них, что от нее уже пахнет трупом?

Во всяком случае, когда профессор МГУ С.П. Шевырев высказал эту догадку, она вызвала в придворных кругах не шок, а восторг. Вот как она звучала: «В наших сношениях с Западом мы имеем дело с человеком, несущим в себе злой, заразительный недуг. Мы целуемся с ним, обнимаемся и не чуем в потехе пира будущего трупа, которым он уже пахнет». Это из статьи «Взгляд русского на просвещение Европы» в первом номере журнала Москвитянин. И вот что писал автору из Петербурга его соредактор, еще один профессор МГУ М.П. Погодин: «Такой эффект произведен в высшем кругу, что чудо. Все в восхищении и читают наперерыв. Твоя “Европа“ сводит с ума».

Cамо собою, Шевырев подробно обосновал свою иеремиаду Единственное, однако, что показалось мне в его похоронах Европы необычно, было то, что хоронил он ее в странно знакомых сегодня словах. Я не знаю, сводит ли кого-нибудь с ума в 2017 году «Кризис лицемерия» на Западе В.Ю. Суркова, но знаю, что обосновывает он свой «кризис» теми же аргументами, что С.П. Шевырев в 1841 (!). Выглядит во всяком случае так, словно на протяжении почти двух столетий Россия претендует на роль классной дамы-надзирательницы Европы по части морали и нравственности. Странность эта усиливается, когда читаешь в дневнике Анны Федоровны Тютчевой, современницы автора, очень хорошо осведомленной фрейлины цесаревны и беспощадного ума барышни, такую характеристику самой России: «Я не могла не задавать себе вопрос, какое будущее ожидает народ, высшие классы которого проникнуты растлением, низшие же классы погрязли в рабстве и систематически поддерживаемом невежестве». Но то были всего лишь мысли для дневника.

А в реальности всего лишь полтора десятилетия после воцарения Николая священное для Чаадаева и Пушкина и всего александровского поколения слово «свобода» исчезло из лексикона. Ассоциировалось оно исключительно с «лицемерием» Европы. Но опасно близок был час расплаты за эту претензию. Трудно даже представить себе, с каким ужасом осознавали свою немыслимую ошибку «патриоты», когда эта презренная «свобода» била крепостные русские армии в Крыму и без выстрела шел ко дну Черноморский флот. «Нас бьет не сила, она у нас есть, и не храбрость, нам ее не искать, — восклицал тогда Алексей Хомяков, — нас бьет и решительно бьет мысль и ум». И уныло вторил ему Погодин: «Не одна сила идет против нас, а дух, ум, воля, и какой дух, какой ум, какая воля!». И монотонно, но грозно звучал на военном совете у нового государя 3 января 1856 года доклад главнокомандующего Крымской армией М.Д. Горчакова: «Если б мы продолжали борьбу, мы лишились бы Финляндии, остзейских губерний, Царства Польского, западных губерний, Кавказа, Грузии, и ограничились бы тем, что некогда называлось великим княжеством московским».

Как жилось, спросите вы, в эти николаевские десятилетия русским европейцам, которых все-таки было тогда уже много в России? Так же примерно, как в Московии. Или сейчас. Задыхались, отчаивались. И в большинстве поверили, что крышка захлопнулось, что ужас этот навсегда.

И снова ошибались. Просто потому, что едва Николай умер, новая Московия умерла вместе с ним. Знаменательный эпизод, связанный с этим, оставил нам тот же С.М. Соловьев: «Приехавши в церковь, [присягать новому императору] я встретил на крыльце Грановского, первое мое слово ему было “умер”. Он отвечал: “Нет ничего удивительного, что он умер, удивительно, что мы еще живы”». Такова была первая эпитафия царю, попытавшемуся в очередной раз растоптать европейский «геном» России.
Вторая была еще страшнее, поскольку принадлежит лояльнейшему из лояльных подданных покойного самодержца. Вот какой оставил Россию Николай, по мнению уже известного нам М.П. Погодина: «Невежды славят ее тишину, но это тишина кладбища, гниющего и смердящего физически и нравственно. Рабы славят ее порядок, но такой порядок поведет ее не к счастью, не к славе, а в пропасть». Для современного уха, согласитесь звучит как приговор.

Третья четверть XIX века. О ней невозможно писать без боли. С одной стороны, это было замечательное время гласности и преобразований, какого не было в России с первой половины XVI века, с давно забытого ее Европейского столетия. С другой стороны, однако, овеяно оно трагедией: страна непростительно УПУСТИЛА тогда драгоценный шанс раз и навсегда «присоединиться к человечеству», говоря словами Чаадаева, и прорваться в Европу, избежав тем самым кошмарного будущего, которое ей предстояло. Но пойдем по порядку.

Робкая оттепель, наступившая после смерти Николая, превращалась помаленьку в неостановимую весну преобразований. «Кто не жил в 1856 году, тот не знает, что такое жизнь, — вспоминал отнюдь не сентиментальный Лев Толстой, — все писали, читали, говорили, и все россияне, как один человек, находились в неотложном восторге». И в первую очередь молодежь. Вот как чувствовала это совсем еще юная Софья Ковалевская, знаменитый в будущем математик: «Такое счастливое время! Мы все были так глубоко убеждены, что современный строй не может далее существовать, что мы уже видели рассвет новых времен — времен свободы и всеобщего просвещения! И мысль эта была нам так приятна, что невозможно выразить словами». Не дай бог было Александру II обмануть такие ожидания, как обманул их Александр I.

Между тем перед нами был вовсе не случай Петра, когда новый царь пришел с очевидным намерением разрушить старый режим. Напротив, при жизни отца Александр Николаевич был твердокаменным противником отмены крепостного права. Но волна общественных ожиданий оказалась неотразимой. Откуда-то, словно из-под земли, хлынул поток новых идей, новых людей, неожиданных свежих голосов. Похороненная заживо при Николае интеллигенция вдруг воскресла. И всякий, кто посмел бы в такое время встать за продолжение крестьянского рабства и деспотизма, мгновенно становился нерукопожатным. Даже такой динозавр старого режима, как Погодин, поддался общему одушевлению. До такой степени, что писал нечто для него невероятное: «Назначение [Крымской войны] в европейской истории — возбудить Россию, державшую свои таланты под спудом, к принятию деятельного участия в общем ходе потомства Иафетова на пути к совершенствованию гражданскому и человеческому». Прислушайтесь, ведь говорил теперь Погодин, пусть выспренним «нововизантийским» слогом, то же самое, за что двадцать лет назад Чаадаева официально объявили сумасшедшим. А именно, что сфабрикованная николаевскими политтехнологами, «русская цивилизация» — фантом, и что пора России возвращаться в европейское лоно.

И чего, вы думаете, ожидали от этого современники? Очень хорошо осведомленный Константин Кавелин точно описал, как выглядело в представлении публики реформирующейся России то, что еще вчера, в «моровые» николаевские годы, было строжайше наказуемо, все эти европейские гарантии от произвола власти, все свободы, воплощенные в одном, всемогущем тогда слове. «Конституция, — писал Кавелин — вот что составляет сейчас предмет тайных и явных мечтаний и горячих надежд. Это теперь самая ходячая и любимая мысль высшего сословия». И словно подтверждая мысль Кавелина, убеждал нового царя лидер тогдашних либералов, предводитель тверского дворянства Алексей Унковский: «Крестьянская реформа останется пустым звуком, мертвою бумагою, если освобождение крестьян не будет сопровождаться коренными преобразованиями всего русского государственного строя. Если правительство не внемлет такому общему желанию, то должно будет ожидать весьма печальных последствий». Нужно было быть глухим, чтоб не понять, о каких последствиях говорил Унковский: молодежь не простит царю обманутых ожиданий. А радикализация молодежи чревата чем угодно, вплоть до революции.

И ведь действительно напоен был, казалось, тогда самый воздух страны ожиданием чуда. Так разве не выглядело бы таким чудом, пригласи молодой царь для совета и согласия, как говорили в старину, «всенародных человек» и подпиши он на заре царствования хоть то самое представление, какое подписал он в его конце, роковым утром 1881 года? Подписал и, по свидетельству Дмитрия Милютина, присутствовавшего на церемонии, сказал сыновьям: «Я дал согласие на это представление, хотя и не скрываю от себя, что мы на пути к конституции»? Другими словами, к окончательной отмене самодержавия!

Трудно даже представить себе, что произошло бы с Россией, скажи это Александр II на четверть века раньше — в ситуации эйфории в стране, а не страха и паники, когда подписывал конституционный акт после революции 1905 года его злосчастный внук. Разве не сохранила бы в этом случае Россия монархию, способную на такой гражданский подвиг? Разве не избежала бы уличного террора и цареубийства? А значит и большевизма. И Сталина...

Но чудо не совершилось. Двор стоял против конституции стеной. Как неосторожно проговорился выразитель его идей тюфяк-наследник, будущий Александр III: «Конституция? Они хотят, чтобы император всероссийский присягал каким-то скотам!». Хорошо же думал о своем народе будущий хозяин земли русской… Впрочем, есть у нас об этом царе, которому благодарные «скоты» только что поставили в Ялте памятник, мнение ближайшего его сотрудника С.Ю. Витте: «Ниже среднего ума, ниже средних способностей, ниже среднего образования».

Так или иначе, не посмел царь-реформатор пойти в 1856 году против своего Двора. Решился лишь четверть века спустя, когда насмерть рассорился со всей камарильей из-за своих любовных дел. Обманул, короче говоря, в 1850-е ожидания России. Результат был предсказуемым. Во всем оказался прав Унковский. Освобожденное от помещиков крестьянство осталось в общинном гетто (от которого полвека спустя безуспешно попытался освободить его Столыпин). И независимый суд оказался с самодержавием несовместен. В особенности после того, как обманутая молодежь и впрямь радикализировалась и начала стрельбу.

Поистине печальными оказались последствия этого обмана. Рванувшись на волне огромных общественных ожиданий в Европу, остановилась Россия на полдороге. Не вписывалась она в Европу со своим архаическим «сакральным» самодержавием и общинным рабством. Но и обратно к николаевскому деспотизму, несмотря на все старания Александра III, не вернулась Словно повисла в воздухе — в ожидании революции. И даже когда после всероссийской забастовки 1905 года подписал Николай II то, что следовало подписать полустолетием раньше его деду, оказалось оно, по словам Макса Вебера, лишь «псевдоконституционным думским самодержавием».

Но это уже о другой эпохе. Важно нам здесь лишь то, что даже «режим спецслужб» при Александре III не смог на этот раз убить в русской интеллигенции уверенность в европейском будущем России, обретенную во времена Великой реформы. Наконец-то обрела она веру в это будущее. Расцветом европейской культуры, Болдинской осенью литературы, музыки, живописи, историографии ответила на Великую реформу благодарная русская интеллигенция. Отныне — и до конца постниколаевской эры — была в ее глазах Россия лишь «запоздалой Европой». В смысле обыкновенная она Европа, просто отсталая. Вот-вот, за ближайшим поворотом чудилась ей пушкинская «заря неведомого счастья» и, конечно же, «обломки самовластья». Нужно ли напоминать, что опять ошибалась бедная русская интеллигенция? Что и Февральская революция 1917, сокрушившая «сакральное» самодержавие, привела страну вовсе не в Европу, но лишь в еще одну, советскую, Московию. Сложнее обстояло дело с Россией, как мы скоро увидим, куда сложнее, чем просто отсталость...
 
СфинксДата: Пятница, 01.12.2017, 21:26 | Сообщение # 28
Группа: Админ Общины
Сообщений: 1155
Статус: Offline
ПРЕКРАЩАЕМ ОБЗОР

Затянулось эссе. Не думаю, что имеет нам смысл продолжать наш исторический обзор. Тезис о цивилизационной неустойчивости России, похоже, доказан. Мы видели, как в самых непохожих друг на друга исторических обстоятельствах, отделенных друг от друга столетиями, теряла она — и вновь обретала — и снова теряла европейскую идентичность. Тем более не имеет нам смысла продолжать обзор, что весь дальнейший ход русской истории лишь повторял то, что мы уже знаем. Да, еще раз потеряла Россия в советские времена европейскую идентичность. И еще раз обрела ее при Горбачеве и Ельцине (вместе с неизбежным постсоветским хаосом) и опять потеряла при Путине. Ну, какая же, право, это новость для кого-нибудь, кто, как мы с читателем, наблюдал такие потери и обретения на протяжении многих поколений? Разве не достаточно этого, чтобы заключить, что вездесущая сегодня либеральная депрессия никак не отличается от точно такого же настроения московитского или николаевского безвременья? А также, чтобы усвоить, что европейский «геном» русской политической культуры — неистребим?

Это, однако, слабое утешение, если вспомнить, что цивилизационная неустойчивость России предполагает присутствие самодержавного двойника европейского «генома», готового, как всегда это ему удавалось, восстановить самовластье, даже когда в очередной раз рухнет оно после Путина? Короче, покуда мы не установим, откуда он, двойник этот, взялся и каким образом может Россия от него избавится, так и будет раскачивать ее роковой «маятник». Это конечно, другая тема. И она требует отдельного разговора. Здесь скажу лишь, что я довольно основательно в своей трилогии разобрался — и в происхождении двойника, и в том, как от него избавиться. Расскажу. Но сперва о конкурентах.


«ОРДЫНСКИЕ» ВЕРСИИ

Есть два кандидата на должность самодержавного двойника. Самый из них очевидный, конечно, Орда. И самая популярная из «ордынских» версий, предложенная в свое время А.И. Фурсовым и Ю.С. Пивоваровым, известна под именем теории «русской власти» (или «русской системы»). Исходит она из того, что монгольское нашествие необратимо изменило европейское начало русской государственности. В трех словах, Русь стала Ордой. Навсегда.

Еще радикальней версия Льва Гумилева, согласно которой никакого завоевания Руси и монгольского ига вообще не было, а было ее «добровольное объединение с Ордой против западной агрессии». Русь таким образом была сначала партнером Орды в совместной борьбе с Западом, а затем, когда Орда развалилась, попросту ее заменила, разве что «перенесла столицу из Сарая а Москву», по словам молодого идеолога евразийства Н.С. Трубецкого. Как видим, обе «ордынские» версии никакой двойственности русской государственности не предусматривают, никакого выбора нам не дают. И самовластье («русская власть») ничьим в этих версиях, двойником, собственно, не является. Ибо оно и есть суть русской государственности.

Для меня, будь эти «ордынские» версии русской государственности верны, звучали б они как смертный приговор, не подлежащий обжалованию. В том смысле, что и после Путина самодержавие останется с нами. Ибо что же иное Орда, если не самовластье? Проблема с этими версиями в том, однако, что едва приглядимся мы к ним внимательней, распадаются они, как карточный домик. Ну, потому хотя бы, что, будь они сколько-нибудь похожи на правду, всей этой драматической, часто трагичной истории, которую я вам так долго рассказывал, просто не существовало бы. Было бы одно сплошное «ордынство. А как знаем мы из сохранившихся документов, из летописей, из писем современников, из классической литературы, наконец, история эта именно что существовала. И состояла она, как мы видели, вовсе не из одного «ордынства». Его хватало, спора нет — и при Грозном, и при Николае I, и при Сталине, — но было еще все-таки и много чего другого, о чем «ордынские» версии молчат. И без этого «другого», без этой гибридной смеси «ордынства» и европейства картина, которую они рисуют, не только неполна, она, согласитесь, принципиально ложна.

И это не единственное доказательство их ошибочности. Главной особенностью Руси, отличавшей ее от других стран Европы, было вовсе не завоевание ее чужеземцами. Греция, Сербия, Черногогория, Болгария тоже были завоеваны. Более того, прожили под вполне варварским османским игом вдвое дольше, чем Русь под монголами, и почему-то не стали из-за этого самодержавными, все сегодня — члены (или кандидаты) Европейского союза. Завоевана была и Испания, прожила под азиатским владычеством вчетверо (!) дольше Руси и, хотя завоеватели принадлежали к семейству деспотий и жили по шариату, никакой особой «испанской власти» не обрела. Одна Русь умудрилась обрести за два столетия под монголами специально «русскую власть». Почему? Никакого объяснения этой ее уникальности «ордынские» версии нам не предлагают. Так с какой стати, извините, должны мы им верить?


МОЯ ВЕРСИЯ

Тем более, что действительная уникальность средневековой Руси ничего общего не имела с Ордой. Заключалась она в том что на протяжении большей части X-XIII веков оставалась она протогосударством, семейным владением Рюриковичей, и перманентные междукняжеские войны в этом чрезмерно разросшемся и склочном семействе лишь изредка позволяли в ней утвердиться хоть какому-то подобию центральной власти. Потому-то и не задержалась Орда в завоеванных ею Польше или Венгрии, что в них был какой-никакой центр, способный организовать национальное сопротивление, а на Руси такого центра не было. Именно от этой ее особенности и стал я, как от печки, плясать, когда впервые попытался в 1970-1974 объяснить в самиздатской рукописи двойственность русской государственности. И вот что у меня получилось.

Исходил я из фундаментальной дихотомии политической традиции русского средневековья. Согласно моей гипотезе, опирающейся на исследования Ключевского, в древней Руси существовали ДВА противоположных друг другу отношения сеньора, князя-воителя — или государства, если угодно, — к «земле» (как называлось тогда на Руси общество, отсюда Земский собор). Первым было отношение князя к своим дворцовым служащим, управлявшим его вотчиной, и кабальным людям, пахавшим княжеский домен. И это было вполне патерналистское отношение хозяина к холопам. Удивительно ли, что именно его отстаивал в своих посланиях Курбскому Грозный. «Все рабы и рабы и никого больше, кроме рабов», как описывал их суть Ключевский? Отсюда и берет начало двойник — холопская традиция России, «испортившая», если хотите, ее историю.

Совсем иначе, однако, должен был относится князь к своим боярам и вольным дружинникам, служившим ему по договору. Эти ведь могли и «отъехать» от сеньора, посмевшего обращаться с ними, как с холопами. Князья с патерналистскими наклонностями по отношению к боярам и дружинникам элементарно не выживали в перманентной междукняжеской войне. Достоинство и независимость членов княжеской дружины имели в ней надежное, почище золотого, обеспечение — конкурентоспособность сеньора. И это вовсе не была вольница. У нее было, пусть примитивное, но правовое основание — договор, древнее право «свободного отъезда», существовавшее на протяжении столетий.
Так выглядел исторический фундамент европейской, конституционной традиции России. Ибо что, по сути, есть конституция, если не договор между государством и «землей»? И едва примем мы это во внимание, так тотчас и перестанут нас удивлять и полноформатная Конституция Михаила Салтыкова в 1610-м году, и послепетровские «Кондиции» в 1730-м, и конституционные проекты Сперанского и декабристов в 1810-е, и подписанный Александром II проект Лорис-Меликова в 1881-м, и все прочие — вплоть до ельцинской конституции. Они просто НЕ МОГЛИ не появиться в России.

Актуальные политические выводы, следующие из схематически очерченных здесь версий происхождения русской государственности, противоположны. «Ордынские» версии приговаривают Россию к вечной московитской, как модно сейчас говорить, «колее». Не то с версией договорной, она вполне укладывается в формулу «Россия как испорченная Европа», испорченная, то есть, своей первоначальной двойственностью. Причем «порча» эта не в самой даже средневековой дихотомии. Память о ней давно бы исчезла, когда б не обратил, опираясь на нее, в холопство всю страну Грозный царь, когда б не закрепил он «порчу» в долгоиграющих инертных институтах — в крепостном праве и фундаменталистской церкви, в «сакральном» самодержавии и политическом идолопоклонстве, в общинном рабстве и военно-имперской государственности, в холопской традиции обязательной службы государству и преклонения перед ореолом верховной власти.

История, однако, «порчу» эту снимает, избавляет Россию от двойника. Медленнее, чем нам хотелось бы, но избавляет. Начнем с того, что она больше не крестьянская страна, какой была на протяжении столетий, раскрестьянила ее советская власть. Она опять «страна городов», как во времена Киевско-Новгородской Руси («гардарикой» называли ее тогда иностранцы). И «мужицкого царства», что привело к власти Ленина, сегодня нет. Еще важнее другое: исчезли (или исчезают) практически все ключевые институты и феномены, на которых веками держалось в России самовластье. Вот смотрите. В 1700 году исчезла фундаменталистская церковь, в 1762-м — обязательная служба государству, в 1861-м — крепостное право, в 1917-м — «сакральное» самодержавие, в 1953-м — политическое идолопоклонство, в 1991-м — империя. Осталось от всей этой канувшей в Лету гигантской «порчи» лишь преклонение перед ореолом верховной власти, ее рейтинг, если хотите, последняя ниточка, на которой и держится сегодня в России самовластье.

В принципе, обречен в современном мире, конечно, и рейтинг. Не следует, однако, забывать, что ни один из исчезнувших институтов самовластья не исчез сам по себе. Ни в одном случае не обошлось дело без борьбы — шла ли речь о государственном перевороте, или об оттепельной «драке диадохов», или о жестокой реформе, или о революции. Не исчезнет сам по себе и рейтинг. Очень серьезное усилие понадобится для этого после Путина. Но об этом в другой раз, в новой — и последней — моей книге Спор о «вечном» самодержавии (она выйдет в свет в конце ноября, к ярмарке нонфикшен). А это эссе о другом. О том, как учит нас история России не отчаиваться. Ни при как обстоятельствах. Меня убедил в этом Чаадаев. Не знаю, сумел ли я, когда пришла моя очередь, убедить в этом читателей. Но все-таки (в чем в чем, но в этом Сталин был прав) факты упрямая вещь.
 
СфинксДата: Воскресенье, 03.12.2017, 23:09 | Сообщение # 29
Группа: Админ Общины
Сообщений: 1155
Статус: Offline
Заметки постороннего. Об исторической теории А.Янова

Эссе Александра Янова «Зачем России Европа» - концентрированный раствор, сгусток идей его знаменитой исторической трилогии. Этот концентрат уникален по насыщенности, ясности, и обезоруживающей точности. Я не знаю (может быть от недостаточной осведомленности) ни одного примера в мировой историографии и исторической публицистике, где бы драматическая история страны и ее, истории, смысл были изложены на нескольких страницах с такой силой и полнотой. Рискну предположить, что чтение, понимание и проживание этих нескольких страниц могут оказаться во многих отношениях важнее и эффективнее изучения многих томов по отечественной истории, написанных за последние полвека.

Янов уникален в том, что открыл для русского и мирового читателя совершенно новую Россию, Россию забытую, но обжигающе, обнажено актуальную и живую. Янов нас, его читателей и собеседников, научил быть непосредственными участниками российской истории, ее осознавшими себя деятелями, причем как в самом акте понимания, так и в акте осознанного политического выбора. Понятие истории обнажается в его работе в самой своей сути - как одновременное существование нас самих в живом прошлом, полном трагических альтернатив, и как нравственный выбор, как интеллектуальное и политическое сопротивление в уже почти катастрофическом настоящем. Основная дилемма России стоит перед нами опять во всей ее очевидности и неизбежности, как она стояла в эпохи всех переломов в истории нашей страны.

Главное открытие Янова - это открытие фундаментальной и неискоренимой европейской, а именно североевропейской идентичности России. Эта открытие в своей радикальности противоречит практически всем известным отечественным и зарубежным историческим интерпретациям. Янов называет этот сложившийся в российской и зарубежной историографии интерпретационный (с его точки зрения ложный) консенсус «правящим стереотипом».

Титаническая попытка разбить этот мировой стереотип, предложить историческую теорию, объясняющую все доступные нам факты, а не только тенденциозно отобранную часть их, делает Янова, по моему убеждению, самым крупным явлением отечественной историографии последнего столетия, если считать с Ключевского, что вполне естественно, учитывая признание самого автора в прямом наследовании его линии. Важнейшими фигурами этой линии являются также П. Я. Чаадаев и В. С. Соловьев.

Янов выстраивает нетривиальную двойную, и потому чрезвычайно действенную «аксиоматическую систему», которая позволяет ему последовательно расшифровать турбулентную динамику российской истории от самого ее начала вплоть до сегодняшних событий. Его история, непосредственно вовлекает нас в исторические коллизии, в реальную историческую драму. Драму, к которой мы, как ныне живущая и действующая часть истории не только имеем неизбежное географическое и культурное отношение, но ту, что мы творим в данный момент, осознанно принимая на себя альтернативы, которые всегда стояли и стоят опять перед Россией и нами - здесь и сейчас. Более того, сегодняшние предвоенные, уже, по сути, военные события оказываются непосредственным, трагическим и бесспорным экспериментальным подтверждением исторической теории Янова, первой известной мне исторической теории, оказавшейся способной совершить невозможное: точно спрогнозировать живую историю, ее динамику, структуру исторического выбора и наших исторических альтернатив. Для того, чтобы понять, как это оказалось возможным, нам необходимо очертить структуру этой исторической концепции.

Первая аксиома, первый научно-исторический постулат Янова гласит, что Россия естественным образом, генетически является северовосточной европейской страной. Это проясняется как в процессе исследования источников, так и в постоянных, регулярно повторяющихся попытках России утвердить и восстановить свою европейскую идентичность. При всей их кровавой трагичности, эти попытки оказывались неизменно успешными, и они страшно медленно, но необратимо изменяли, модернизировали российскую политическую историю.

Вторым историческим постулатом Янова является наличие второго фундаментального гена российского политического организма – гена самодержавия. Этот «ген» историк принципиально отличает как от восточного деспотизма, так и от классического европейского абсолютизма. Перманентная смертельная борьба этих двух «генов», я бы даже уточнил – «геномов» российской политической истории порождает совершенно особый исторический феномен, который Янов обозначает как базовую «цивилизационную неустойчивость России».

Все перипетии и всю трагическую логику этой борьбы геномов Янов полностью и с предельной ясностью разворачивает на страницах своего эссе. Оба генома, их наличие и их конфликт безусловно аргументированы приводимыми Яновым источниками, как ретроспективным, так и актуальным (наличие и постоянное взаимодействие этих двух временных планов принципиально важны, в том числе методологически) анализом.

Первый геном связан не только с очевидным для всех европейским генезисом Киевской и Новгородской Руси, а с обнаружением целой потерянной эпохи, «потерянного государства» (lost state) в российской и международной исторической памяти. Речь идет о том, что Янов назвал «европейским столетием России». Иван Третий Великий, его исключительная военная и политическая деятельность, его далеко идущие и поразительно успешные реформы оказываются центральными персонажами этой эпохи. Эпохи забытой, незамеченной, вытесненной из сознания общераспространенным как в самой России, так и за рубежом удобном всем сторонам экзотическим мифом о «природном» азиатском деспотизме и тем самым неизбежности рабства, крепостничества и произвола власти в России.

Характерными элементами этой эпохи по Янову, и согласно источникам, являются следующие:

1. свободное, защищенное институтом Юрьева дня крестьянство, судебная реформа.

Янов пишет: «Великая реформа 1550-х не только освобождает крестьян от произвола «кормленщиков», заменив его выборным местным самоуправлением и судом присяжных, но и приводит, по словам одного из самых блестящих историков-шестидесятников А.И.Копанева, раскопавшего старинные провинциальные архивы, к «гигантской концентрации земель в руках богатых крестьян». Причем принадлежат им как аллодиум, т.е. как «частная собственность, утратившая все следы феодального держания», не только пашни, огороды, сенокосы, звериные уловы и скотные дворы, но и рыбные и пушные промыслы, ремесленные мастерские и солеварни, порою, как в случае Строгановых или Амосовых, с тысячами вольнонаемных рабочих. Короче, на Руси, как в Швеции, появляется слой крестьян-собственников, более могущественных и богатых, чем помещики.»

2. свобода и безнаказанность публичного выражения религиозного и политического мнения, реформационное церковное движение:

«Четыре поколения нестяжателей борются против монастырского стяжания -- за церковную Реформацию. И государство, хотя и покровительствует нестяжателям (историк русской церкви А.В.Карташев назвал это «странным либерализмом Москвы») но в ход идейной борьбы не вмешивается. Лидер стяжателей-иосифлян преподобный Иосиф Волоцкий мог публично проклинать государя как «неправедного властителя, диавола и тирана», но ни один волос не упал с головы опального монаха.»

3. формирование классической европейской абсолютной монархии и монархической аристократии, начало аристократического парламентаризма, Земский собор.

4. Экономическое процветание:


«Ричард Ченслер, первый англичанин, посетивший Москву в 1553 году, нашел, что она была «в целом больше, чем Лондон с предместьями», а размах внутренней торговли поразил, как ни странно, даже англичанина. Вся территория, по которой он проехал, «изобилует маленькими деревушками, которые так полны народа, что удивительно смотреть на них. Земля вся хорошо засеяна хлебом, который жители везут в Москву в громадном количестве. Каждое утро вы можете встретить от 700 до 800 саней, едущих туда с хлебом... Иные везут хлеб в Москву, другие везут его оттуда, и среди них есть такие, что живут не меньше чем за 1000 миль». Современный немецкий историк В.Кирхнер заключил, что после завоевания Нарвы в 1558 году Русь стала главным центром балтийской торговли и одним из центров торговли мировой. Несколько сот судов грузились там ежегодно – из Гамбурга, Стокгольма, Копенгагена, Антверпена, Лондона, даже из Марселя.»

Что же остановило и разрушило дотла это уверенное европейское движение России, во многом опережавшее аналогичные движения в современной ей Западной Европе, что превратило Россию буквально в пустыню спустя каких-то четверть века после невероятного экономического и социального взлета? «По писцовым книгам 1578 года в станах Московского уезда числилось 96% пустых земель. В Переяслав-Залесском уезде их было 70% , в Можайском – 86. Углич, Дмитров,Новгород стояли обугленные и пустые., в Можайске было 89% пустых домов, в Коломне – 94. Живущая пашня Новгородской земли, составлявшая в начале века 92%, в 1580-е составляла не больше 10. Буквально на глазах одного поколения богатая процветающая Русь, один из центров мировой торговли, как слышали мы от Кирхнера, превратилась вдруг, по словам С.М.Соловьева, в «бедную, слабую, почти неизвестную» Московию, прозябающую на задворках Европы. С ней случилось что-то ужасное, сопоставимое, по мнению Н.М.Карамзина, с монгольским погромом Руси в XIII веке.»

Что же именно позволило появиться такой парадигматической исторической фигуре как Грозный? Как получилось, что он, Иоанн IV - палач собственной страны и собственного народа (на этом диагнозе сходятся русские историки самых противоположных политических взглядов от Карамзина и Погодина, до Соловьева и Ключевского) воспользовался этим загадочным «что»? Как ему удалось совершить кровавую, безжалостную, и, что гораздо важнее и страшнее - «долгоиграющую» (вплоть до нашего времени) в своей последовательной институциональности самодержавную революцию? Что позволило затем появиться у власти в России фигурам, которые сознательно пошли по пути реставрации форм, идей и практики самодержавной революции Грозного – Николаю I, Александру III, Сталину, и, наконец, нашему современнику Владимиру Путину, что стало отчетливо ясно в последние месяцы в связи с ситуацией на Украине и в Крыму?

Ясный ответ Янова на этот вопрос дает ключ к пониманию всей кровавой истории «московитской» России, включая тот поворот истории, который мы сейчас переживаем и в котором непосредственно участвуем. Остановили Россию на ее успешном европейском пути несколько увиденных и раскрытых Яновым факторов. И это отнюдь не азиатский деспотизм, который является основным мифом русской истории, иллюзорно спасительной ложью, которую рассказывает про себя для самооправдания самодержавная (в широком смысле) официальная Россия и стилизующая ее под экзотический восточный деспотизм западная историография.

1. Наследие Орды. И не вообще, а совершенно конкретное, причем «родное», а не собственно ордынское, то, что я бы назвал внутренней бомбой замедленного действия, заложенной Ордой в фундамент европейской истории и европейской идентичности России. Речь идет о дарованных Ордой обширных земельных монастырских владениях русской православной церкви: «На протяжении десятилетий церковь была фаворитом завоевателей. Орда сделала ее крупнейшим в стране землевладельцем и ростовщиком. Монастыри прибрали к рукам больше трети всех пахотных земель в стране.По подсчетам историка церкви митрополита Макария за 200 лет ига было основано 180 новых монастырей, построенных, по словам Б.Д.Грекова, «на боярских костях». И ханские «ярлыки», имевшие силу закона, были неслыханно щедры. От церкви, гласил один из них, «не надобе им дань, и тамга, и поплужное, ни ям, ни подводы, ни война, ни корм, во всех пошлинах не надобе, ни которая царева пошлина». (…) вы не думаете, я надеюсь, что после освобождения Руси церковь поспешила расстаться с богатствами и привилегиями, дарованными ей погаными? Что вернула она награбленное – у крестьян, у бояр? Правильно не думаете. Потому что и столетие спустя продолжали ее иерархи ссылаться на ханские «ярлыки» как на единственное законное основание своих приобретений.»

2. Холопская традиция отношений между князьями и дворцовыми слугами: "Согласно этой гипотезе, опирающейся на исследованиях Ключевского, в древней Руси существовали два совершенно различных отношения сеньора, князя-воителя -- или государства, если хотите, -- к «земле» (как называлось тогда общество, отсюда Земский собор).Первым было его отношение к своим дворцовым служащим, управлявшим его вотчиной, и кабальным людям, пахавшим княжеский домен. И это было вполне патерналистское отношение хозяина к холопам. Не удивительно, что именно его отстаивал в своих посланиях Курбскому Грозный. «Все рабы и рабы и никого больше, кроме рабов», как описывал их суть Ключевский."

Существенно, что тут же подтверждается и гипотеза о врожденной европейской идентичности российской политической истории. Одновременно с холопской традицией существовала феодальная традиция вольных дружинников, причем оформленная правовым образом: «Князья с патерналистскими склонностями по отношению в дружинникам элементарно не выживали в жестокой и перманентной междукняжеской войне. Достоинство и независимость дружинников имели таким образом надежное, почище золотого, обеспечение – конкурентоспособность сеньора. И это вовсе не была вольница. У нее было правовое основание – договор, древнее право «свободного отъезда». Так выглядел исторический фундамент конституционной традиции России. Ибо что, по сути, есть конституция, если не договор между «землей» и государством?»

Затем Янов делает вывод, который мгновенно проливает свет сразу на всю динамику, турбулентность, и одновременно качественную необратимость российской истории: «едва примем мы это во внимание, так тотчас и перестанут нас удивлять и полноформатная Конституция Михаила Салтыкова 1610 года, и послепетровские «Кондиции» 1730-го, и конституционные проекты Сперанского и декабристов в 1810-е, и все прочие – вплоть до ельцинской. Они просто НЕ МОГЛИ не появиться в России».

Подводя итоги обзора исторической концепции, сжато и с предельной интеллектуальной и нравственной силой изложенной Александром Яновым в своем эссе, я хотел бы сказать несколько слов от себя. Это касается той реставрации особого извода «русской идеи», которая выражена в агрессивной идеологии современного, основанного на идеях Ильина евразийства Дугина-Юрьева. С моей точки зрения, которую мне помог полностью осознать и сформулировать Александр Янов, так называемая "русская идея" является испорченной и архаизированной псевдо-идеей. И относится она не к стране в целом, которая неизбежно будет с очередными бессмысленными жертвами возвращена в мировую цивилизованную систему, а только к преступному коррупционному корпоративному государству, к чиновникам, которые готовы жертвовать своим населением для удержания власти.

"Русская идея" в наше время, это разросшаяся до уровня новой евразийской опухоли идея сакрального самодержавия, изобретенная иосифлянами для сохранения своих дарованных Ордой монастырских земельных владений, и послужившая опорой для абсолютного террора Грозного, чтобы истребить созданную его дедом европейскую Русь Ивана III. Но никогда - ни в эпоху Орды, ни Грозного, ни Николая I, ни Александра III, ни Сталина, и уж тем более Путина не удавалось и никогда не удастся уничтожить исконно европейскую идентичность России.

Шансов повлиять на ситуацию в сторону ненасильственного развития событий у нас, цивилизованных русских интеллектуалов, ничтожно мало. И поэтому так укрепляюще и обнадеживающе звучит вывод Александра Янова, вывод, который естественно ставит нас в ситуацию как понимания, так и сознательного выбора позиции и выбора действий. Это, как открыл нам Янов, является самой сущностью истории, понятой не как удаленные от нас и потому безразличные нам факты, а как напряженное пространство реальных человеческих, то есть и политических, и нравственных альтернатив:

«В 1700 году исчезла фундаменталистская церковь,

в феврале 1861-го -- крепостничество,

в феврале 1917-го – «сакральное самодержавие»,

в марте 1953-го – политическое идолопоклонство,

в июне 1993-го – общинное рабство.

Осталась имперская государственность. Может ли быть сомнение, что обречена и она?»


Михаил Аркадьев 24.03.2014
 
Форум » ЧИТАЛЬНЫЙ ЗАЛ » ЗАРУБЕЖНАЯ ПУБЛИЦИСТИКА » РУССКАЯ ИДЕЯ: ОТ НИКОЛАЯ I ДО ПУТИНА. КНИГА I (А.Л. ЯНОВ)
Страница 3 из 3«123
Поиск:

AGNI-YOGA TOPSITES