Вторник, 14.08.2018, 12:13

Приветствую Вас Гость | RSS | Главная | Форум | Регистрация | Вход

[ Новые сообщения · Участники · Правила · Поиск · RSS ]
  • Страница 3 из 3
  • «
  • 1
  • 2
  • 3
Форум » ЧИТАЛЬНЫЙ ЗАЛ » ЗАРУБЕЖНАЯ ПУБЛИЦИСТИКА » РУССКАЯ ИДЕЯ: ОТ НИКОЛАЯ I ДО ПУТИНА. КНИГА II (А.Л. ЯНОВ)
РУССКАЯ ИДЕЯ: ОТ НИКОЛАЯ I ДО ПУТИНА. КНИГА II
МилаДата: Вторник, 05.12.2017, 18:52 | Сообщение # 1
Группа: Админ Общины
Сообщений: 7219
Статус: Offline


А.Л. ЯНОВ

РУССКАЯ ИДЕЯ: ОТ НИКОЛАЯ I ДО ПУТИНА
Книга вторая
1917 - 1990


ОГЛАВЛЕНИЕ

Глава 1.
ЖИВ КУРИЛКА _______________________________________________________стр. 1, пост 2
«Новая Иудея»_______________________________________________________ стр. 1, пост 3
Воздух эпохи ________________________________________________________ стр. 1, пост 4
Встречная волна _____________________________________________________ стр. 1, пост 5


Глава 2

КАК ЭТО НАЧИНАЛОСЬ
Пробуждение
Кто ответственен за большевизм? ______________________________________ стр. 1, пост 6

Глава 3
ВСХСОН
«Бердяевский кружок»
Теократия и гражданские права
ВСХСОН и национальный вопрос _______________________________________ стр. 1, пост 7

Глава 4
МОЛОДОГВАРДЕЙЦЫ • Часть первая
Социологические открытия Лобанова
Проблема «сытости»
Встреча с ВСХСОН ____________________________________________________ стр. 1, пост 8

Глава 5
МОЛОДОГВАРДЕЙЦЫ • Часть вторая
Опасная «текучесть русского духа»
Битвы и патриархи
И грянул бой
Поражение марксиста _________________________________________________ стр. 1, пост 9

Глава 6

ВСЕМ СЕСТРАМ ПО СЕРЬГАМ
Консолидация правой оппозиции
О двух «мифологиях»
Тактика молодогвардейцев _____________________________________________ стр. 1, пост 10

Глава 7
ДРАМА ЖУРНАЛА «ВЕЧЕ» • Часть первая
Общее представление
В поисках альтернативы
Прародитель _________________________________________________________ стр. 2, пост 11

Глава 8

ДРАМА ЖУРНАЛА «ВЕЧЕ» • Часть вторая
Картина мира
Бунт читателей
«Критические заметки русского человека»
Неминуемость раскола
Странная история с союзом «и»__________________________________________ стр. 2, пост 12

Глава 9

МОГ ЛИ НЕ РАСКОЛОТЬСЯ «ВЕЧЕ»?
«Опаснейший на свете противник»
В роли «дешифровщика»
«Квалификационный тест» ___________________________________________ стр. 2, пост 13

Глава 10.

РУССКИЙ НАЦИОНАЛИЗМ НА ЗАПАДЕ
Запад перед выбором
Моя позиция
Не поспевая за жизнью
Свидетель защиты? __________________________________________________ стр. 2, пост 14

Глава 11
«СЛОВО НАЦИИ»
«На пути всемирного распада»
Ошибка Гитлера
О национальном своеобразии
Другая революция ___________________________________________________ стр. 2, пост 15

Глава 12

СПОР ГИГАНТОВ
Часть первая
Трактат А. Д. Сахарова
Утопия
«Эта беда - наша общая»
Помните ВСХСОН?__________________________________________________ стр. 2, пост 16

Глава 13
СПОР ГИГАНТОВ
Часть вторая
Гипотеза
О свободе - «внутренней» и «внешней»
Кто это придумал?
Самое интересное, однако____________________________________________ стр. 2, пост 17

Глава 14

«ИЗ-ПОД ГЛЫБ»
«Нация-личность»
Смертный грех интеллигенции
«Образованщина» ________________________________________________ стр. 2, пост 18

Глава 15
ИЗМЕЛЬЧАНИЕ РУССКОЙ ПАРТИИ
Скандалы вместо идей
Ловушка
Что оставалось? Карьера!
Мост через пропасть________________________________________________ стр. 2, пост 19

Глава 16.
ПОСЛЕДНИЙ ШАНС • Часть первая
Доктрина историческая
Доктрина идеологическая____________________________________________ стр. 2, пост 20

Глава 17

ПОСЛЕДНИЙ ШАНС • Часть вторая
Второй Шиманов
Маневр Берлингуэра
Мог ли Шиманов спасти империю? ___________________________________ стр. 3, пост 21

Глава 18
РУССКАЯ ИДЕЯ ВЫХОДИТ НА УЛИЦУ
Тем временем в эмиграции
«Руситы»
С другого края пропасти ____________________________________________ стр. 3, пост 22

Глава 19

«ПАМЯТЬ»
Восход «Памяти»
Закат
Итоги
Воспоминание _______________________________________________________ стр. 3, пост 23

Глава 20
ПЕРЕСТРОЙКА• Часть первая
«Пражская весна» в Москве
Национал-патриотическая версия
Версия высоколобых
[font=Arial]Эпилог
_________________________________________________ стр. 3, пост 24

Глава 21

Идея
Ельцин
Злоключения идеи. Начало
Злоключения идеи. Конец
Последняя попытка
Эпилог ______________________________________________________________ стр. 3, пост 25

ПРИЛОЖЕНИЕ

УРОКИ ПЕРВОЙ МИРОВОЙ
Безыдейная война
Цена вопроса
Кассандры
«Европа сошла с ума»
Спор о наследстве ПМВ
Немного теории
Прикрепления: 1268434.png(736.0 Kb)
 
СфинксДата: Понедельник, 01.01.2018, 05:36 | Сообщение # 21
Группа: Админ Общины
Сообщений: 1536
Статус: Offline
Глава 17
ПОСЛЕДНИЙ ШАНС
• Часть вторая•

Здесь придется много цитировать Шимановские тексты. Но ничего не поделаешь. Только сравнивая их, сможем мы увидеть, как мистические речитативы сменяются в них холодными канцеляризмами, огненная проповедь – слогом заурядного делопроизводителя, яростные инвективы против «жидомасонства» - апелляциями к «прогрессивной мировой общественности». Не увидим, иначе говоря, по-своему замечательных метаморфоз Шиманова - из идеолога «патриотических» масс в прагматичного политика, торгующегося с властью. И обратно.

Хоть один образец такой метаморфозы, согласитесь, нужен. Хотя бы для того, чтобы убедить читателя, что я ничего не выдумываю. Итак, терпение. Вот Шиманов - идеолог.

«Россия буквально выстрадала новую теократию. Ведь это же совершенно очевидно, что необходима иная, чем ныне, патриархальная структура общества и новое мистическое отношение к земле. Эта задача не по плечу западной демократии, но кому же тогда она по плечу? Я думаю, что наилучшим инструментом может оказаться та сила, которая с самого начала ополчилась на Бога, власть богоборческая, решившая целый мир перевернуть по своему, - она-то может послужить для славы Божией лучше всего. Я, конечно, имею в виду Советскую Власть с ее, по существу, самодержавным строем, с ее максималистским прицелом и настолько противоречивую по своей природе и по своей идеологии, способную, благодаря этому обстоятельству, трансформироваться от минуса к плюсу и только выигрывать от подобной метаморфозы».

Ключевое слово здесь, конечно, «трансформироваться». Именно его ждали от своего идеолога уралвагонзаводские массы. Нет, они не испытывали особого почтения к советской власти с ее легендарным «Народ и партия едины, раздельны только магазины». Но в то же время были они убеждены, что именно она, эта давно утратившая харизму власть, защищает их от враждебного мира, воплощенного в непонятном, но угрожающем термине «сионизм». В том, что мир враждебен России, убедила их сеть политпросвета, во всемогуществе «сионизма» убедили националисты. Но во что же было им верить, бедным массам, если и то плохо, и это плохо? Шиманов, как мы уже говорили, предложил им новую веру - в ТРАНСФОРМАЦИЮ советской власти.

Это резко отличалось от того, что предлагали другие. ВСХСОН звал массы к оружию, «Вече» - переселяться в Сибирь, Солженицын - к столь же непонятному, как «сионизм», православному возрождению, идейно измельчавшая Русская партия вообще ничего больше не предлагала, только пугала «сионизмом». Короче, националисты проигрывали либералам идейную войну. В ретроспективе тех лет очевидно, что Шимановская вера в трансформацию советской власти, действительно, была последним шансом националистов. По неразумию они ее отвергли. И заплатили за свою роковую ошибку крушением дорогого им «мистического организма», великой империи, сверхдержавы.


Целую эпоху спустя они загорюют об этой ошибке и будут отчаянно пытаться собрать рассыпавшуюся державу - по осколкам, как разбитую тарелку. Но то, что во времена Шиманова могло представляться трагедией, будет тогда выгля-деть безнадежным фарсом. Нам, однако, важно во всем этом одно: о человеке, который предложил им надежду, когда еще не было поздно, о Шиманове, националисты забудут. Но история, как говорил Карамзин, злопамятнее народа. Вот мы им о нем и напомним. Очень подробно.

Второй Шиманов

И прежде всего о том, насколько изобретательно пытался он продать свои идеи - как массам, так и власти. До такой степени изобретательно, что, как мы опять же говорили, могло показаться: перед нами не один писатель, а два, поминутно пере-бивающих друг друга. Шиманова как идеолога масс мы уже слышали. Но вот вам второй Шиманов - заурядный советский агитпроповец, умеющий не хуже какого-нибудь Куняева жаловаться «родному Центральному комитету». Разница лишь в том, что донос Куняева имел целью всего лишь причинить либералам очередную пакость, тогда как Шиманов и в доносе преследует далеко идущие идейные цели. Речь о «Проекте законодательства СССР о народном образовании». Автор пытается убедить власть, что клика догматиков-антирелигиозников составила его так, что он «принесет огромный вред Советскому государству и уронит в глазах прогрессивной мировой общественности авторитет коммунистической нравственности».


Э. Берлингуэр

Проект должен быть от-вергнут, продолжает Шиманов, «да не компрометируется наша Советская власть обвинением в насилии над свободой совести - и кого же? - не эксплуататоров, не помещиков и капиталистов, а советских трудящихся. Разве не признаком слабости явилась бы отмена известного ленинского положения о свободе как религиозной, так и антирелигиозной пропаганды? Здесь, я думаю, уместно будет вспомнить то тяжелое время, когда наше общество перед лицом наступавшего во всеоружии немецко-фашистского врага отказалось от обессиливавших его самораздираний и победило врага морально-политическим единством всего нашего советского народа. Это морально-политическое единство оказалось выше всех идеологических перегородок и явило собою несомненную, проверенную самой жизнью ценность, поступаться которой нам было бы преступно с государственной точки зрения. Морально-политическое единство всего советского народа нам надо крепить, а не разваливать посредством разжигания внутренних конфликтов в обществе, потому что на крутых поворотах истории нашему государству еще не раз придется столкнуться с опасностями нисколько не меньшими, чем опасность времен Великой Отечественной войны. Перед лицом совершенно реальной - и возрастающей - китайской угрозы нам нужно укреплять все здоровые силы общества, способные в трудную минуту прийти на помощь своему государству».

Больше нет, как видите, Шиманова - громокипящего пророка. Есть занудный партийный пропагандист, словно бы заимствовавший из передовицы «Правды» ка-зенные пассажи об «известном ленинском положении», о «коммунистической нравственности» и «морально-поли-тическом единстве советского народа». При всем том этот, второй Шиманов, прекрасно знает, чего он хочет (в данном случае свободы религиозной пропаганды) и с помощью чугунных пропагандистских блоков пытается внушить, на этот раз власти, а не массам, на понятном ей языке свою концепцию «трансформации» советской власти.


Он убеждает власть в надежности ее православных подданных, в том, что именно они, а не марксистские догматики, и есть те «здоровые силы» нации, которые в случае чего снова придут ей, власти, на помощь, как пришли во времена великой войны. Конечно, при условии, что она вернется к «известному ленинскому положению», не забудет о сталинском «морально-политическом единстве» и согласится на «мирное сосуществование» с православием. Подобно самой мощной в ту пору еврокоммунистической партии, итальянской, генсек которой Энрике Берлингуэр провозгласил тогда «исторический компромисс» с Ватиканом.

Маневр Берлингуэра

Но самое интересное здесь не столько даже в способности Ши-манова к своего рода литературному раздвоению, сколько то, что в его лице «диссидентская правая» обрела свою политику. Начала говорить с властью на ее языке. Начала демонстрировать преимущества, которые она, власть, получит от союза с нею - против марксистских догматиков. Шиманов уже обвинял ИХ, марксистов, в подрыве репутации СССР «в глазах прогрессивной мировой общественности», в том, что они разжигают внутренние конфликты» в стране. Обвинял практически в антисоветизме.

Это вам не унтерпришибеевское «Письмо вождям» Солженицына, где им черным по белому предлагалось покончить идеологическим самоубийством. Шиманов предлагал власти вторую базу массовой поддержки, подчеркивая выгоду, которую она сможет получить, маневрируя между двумя конкурирующими силами - марксизмом и православием. И выгода казалась очевидной: зачем стоять на одной ноге, тем более уже ослабевшей и подгибающейся, когда можно стоять на двух? Берлингуэр не испугался такого маневра, способного привлечь на его сторону массы верующих, укрепив тем самым ветшающую на глазах привлекательность коммунизма. Россия теряет свое драгоценное духовное первородство, отдает его за чечевичную похлебку материального благополучия.

Таковы были стратегия и тактика Шиманова. Все зависело, так сказать, от потребителя. Массам он продавал стратегию «трансформации», где маячил в финале отгороженный от жидо-масонского Запада «православно-русский мир». Здесь нужны были высокая патетика и страстная проповедь. Власти он продавал тактику «трансформации», и здесь нужны были деловая проза и реклама. В его лице диссидентская правая научилась торговаться и шельмовать конкурентов. Иначе говоря, зря называли шимановцев «ультра» их бывшие союзники. Не воителями они были, а обыкновенными, пусть реакционными, политиками, предлагавшими власти более гибкую и эффективную тактику, более глубокую социальную базу, более широкое операционное поле для политического маневрирования. Вот, собственно, и все.

Мог ли Шиманов спасти империю?

Тут мы вступаем в область догадок и спекуляций. Доказательств нет никаких. Одна логика. Я исхожу из того, что, в принципе, Горбачев был прав: так жить дальше - без стратегии, без надежды, без будущего и во вражде с миром - нельзя было. Но это вовсе не означает, что брежневское безвременье непременно должно было разрешиться либеральным поворотом, гласностью и быстрым крушением империи. То, что произошло в России в эпоху Путина, свидетельствует как будто бы, что у империи еще были незадействованные резервы. Я имею в виду яростную ностальгию по сверхдержавности и бурлящую патриотическую истерию. И на этом имперско-«патриотическом» потенциале, совершенно не зависимом от советской власти, мог сыграть кто-нибудь, условно вроде Романова, тоже сравнительно молодого соперника Горбачева, вошедшего в Политбюро еще раньше него, как раз когда разворачивал свои идеи Шиманов (в 1976 году). И Шиманов подбрасывал ему козыри.

Самым больным, самым уязвимым местом власти был стремительно формировавшийся комплекс неполноценности. Советская империя все больше превращалась в оскандалившуюся коммунистическую утопию. Даже компартии - и на Западе (итальянская) и на Востоке (китайская), и в самой империи (венгерская) - последовательно отбрасывали все, что было специфически русского в их практике и доктрине. СССР, конечно, продолжал быть сверхдержавой с пятимиллионной армией, но интеллектуально пустой, идейно нищей, как Россия времен Александра III. Он еще вторгнется в Афганистан - и застрянет там на десятилетие, словно бы демонстрируя тщету своей сверхдержавности. Все это могло стать козырями в руках условного Романова. Но не стало.

Теоретически из этой ситуации могли быть два выхода - горбачевский (либерализация и гласность, в конечном счете неминуемо ведущие к превращению России в полуевропейскую страну, какой она была до 1917 года) и «патриотически-имперский» (трансформация советской власти, по Шиманову, в конечном счете ведущая к провозглашению «православнорусского мира», - а поскольку русские жили во всех без исключения республиках СССР, то с сохранением империи).

Всю восточноевропейскую периферию империи можно было отпустить на волю, символ ее, Берлинскую стену, разрушить, из Афганистана войска вывести, советские ракеты средней дальности и спровоцированную ими угрозу натовских «Першингов» в двух часах лета от Москвы из европейской части России убрать или, лучше по соглашению с НАТО, уничтожить, от коммунизма официально отказаться - и на этом объявить холодную войну с Западом законченной. В тогдашней ситуации Запад с большим вероятием это устроило бы. Невозможно сказать, устроило ли бы это Украину, Закавказье и Прибалтику, но, имея в виду, что никакой гласности не было бы и СМИ оставались бы под жестким контролем чекистской власти, сопротивление этой антилиберальной Перестройке едва ли довело бы империю до распада.

Для успеха такой Шимановской версии трансформации советской власти понадобилось бы, однако, объединение под ее знаменем всех националистических сил страны и дружная поддержка СВОЕГО кандидата в Политбюро. Но прежде всего понадобилось бы шимановское прозрение приближающейся катастрофы. Не случайно ведь проиграли националисты 1917 год.

Как и тогда ни прозрение, ни объединение под одним знаменем (в нашем случае, под знаменем Шиманова) оказались в 1980-е невозможны. Неспособны на это националисты.

В заключение маленькая иллюстрация ко всему сказанному. Николай Митрохин пишет о Шиманове: «В приличные компании (дом И. Глазунова, собрания молодогвардейцев) его не пускали, в том числе, вероятно, из-за ярко выраженной семитской внешности». Что до «семитской внешности», я ничего подобного не заметил, впрочем, у меня, в отличие от националистов, глаз ненаметанный. Но то, что Шиманова даже не пускали в «приличные» компании, говорит о тогдашней ситуации в националистической среде, пожалуй, больше иных томов.
Прикрепления: 7806653.jpg(37.4 Kb) · 9452154.jpg(21.3 Kb) · 9561901.jpg(23.8 Kb)
 
СфинксДата: Среда, 03.01.2018, 09:24 | Сообщение # 22
Группа: Админ Общины
Сообщений: 1536
Статус: Offline
Глава 18
РУССКАЯ ИДЕЯ ВЫХОДИТ НА УЛИЦУ

Вопреки уверению Гоголя, что Россия, как «птица-тройка», несется, подобно вихрю, неизвестно куда, впечатление такое, что русская история XIX столетия тащилась, можно сказать, на волах. И куда именно тащилась она, мы тоже теперь знаем: к крушению петровской империи. Во всяком случае славянофильству, тогдашней ее «идее-гегемону» (см. «Лексикон Русской идеи» в первой книге Русской идеи), понадобились два поколения, чтобы выродиться из страстного протеста против «душевредного деспотизма» в его апологию. Лишь в третьем поколении, много десятилетий спустя, опустилось оно до уровня черносотенства. В XX веке русскому национализму понадобилось для аналогичного путешествия - от ВСХСОН до «Памяти» - каких-нибудь двадцать лет.

И вообще со славянофильством, как мы видели в первой книге, все было куда сложнее. Конечно, внимательный наблюдатель мог бы уже в 1880-е предсказать с большой степенью вероятия, что доктрина, проповедовавшая духовное возвращение в допетровскую Московию, вернется к началу следующего века в Московию и политически. Уподобится, то есть, чему-то вроде стрельцов конца XVII столетия, единодушно поднявшихся против петровских реформ из-за того, что «идут к Москве немцы, последуя брадобритию и табаку, во всесовершенное благочестия ниспровержение».


«Русский марш»

Знаем мы теперь и то, что наблюдатель такой нашелся и даже оставил нам забытую нынче «лестницу Соловьева», с замечательной точностью предсказавшую, чем это все кончится. Но нет, не заметили тогда, - как, впрочем, и после - эту роковую «лестницу». Разве что Константин Леонтьев, назвавший Владимира Сергеевича за нее «сатаною», хоть и заметил на челе его «печать гения». Так на то же и был Леонтьев, по словам Петра Струве, «самым острым умом России XIX века».

По сути, разворачивался тогда перед глазами Соловьева своего рода исторический эксперимент, и подтверждение его гипотезы обещало, помимо всего прочего, выдающийся академический результат. Увы, само представление об историческом эксперименте как стратегии политического исследования возникло лишь столетие спустя и лишь на Западе (я имею в виду обсуждение статьи Дэвида Сингера «Historical Experiment as а Research Strategy» в 1974 году. Соловьев, увы, даже упомянут в ней не был).
Так или иначе, русский национализм XX века, как мы уже говорили, прошел всю «лестницу» Соловьева, от идеализма ВСХСОН в 1960-е до черносотенства 1980-х с головокружительной быстротой. Вот как описывал результат анонимный самиздатский автор в августе 1983-го: «В последнее время на улицах, в скверах и парках многих советских городов все чаще можно встретить компании молодых людей, одежда, речь и поведение которых до странности напоминают печально известные образцы Германии 1920-х, включая полуфабричным способом изготовленные брелоки со свастикой. В прошлом году москвичи уже стали свидетелями попытки фашистской демонстрации у памятника Пушкину 20 апреля - в день рождения Гитлера. В нынешнем году за несколько дней до этой даты директоров средних школ собирали специально для инструктажа на случай возможных выступлений «фашиствующих элементов из числа несознательных групп молодежи».

И, действительно, 20 апреля в ряде городов были зафиксированы такие выступления... Участники этих акций - главным образом студенческая и рабочая молодежь, старшеклассники, учащиеся профессионально-технических училищ».

Это могло бы показаться преувеличением, если бы Евгений Евтушенко впервые не предал гласности явление русского фашизма в сентябрьской книжке «Нового мира» за 1985 год, где, описав в стихах те же факты, что и самиздатский автор, заключил их горестным вопросом:

Как случиться могло, чтобы эти, как мы говорим, единицы.
Уродились в стране двадцати миллионов и больше теней?
Что позволило им, а верней, помогло появиться,
Что позволило им ухватиться за свастику в ней?


Тем временем в эмиграции

По странному совпадению тот же вопрос и в то же время задавал себе другой наблюдатель (Я. Костин) - в Нью-Йорке, описывая возникновение черносотенного издательства «Русский клич», поставившего себе целью публикацию «редких книг, физически уничтоженных и в СССР, и на Западе». За короткий срок (начиная с 1982-го, т. е. с того самого года, когда прошла первая фашистская демонстрация в Москве), «Русский клич» издал 87 таких книг, начиная с Гитлера и Розенберга и кончая «Протоколами сионских мудрецов» и «Программой Союза русского народа».

Издатель, некто Николай Тетенов, разъяснял, что «ценность этих книг заключается в разоблачении ИСТИННЫХ врагов нашего народа, а так же является пособием для формирования духовного и национального сознания». И просил всех, «кто любит наш многострадальный народ» посылать в СССР «с туристами, моряками и даже обычной почтой книги, которые дают ясное представление, что произошло с Россией и в какое болото разврата и вырождения катится западный мир».

В дополнение тот же издатель основал журнал «Русское самосознание», где объяснял читателям, что «семиты погубили нашу родину и только антисемитизм спасет ее. Отвращение к жидам заложено в нас самим Господом. Антисемитизм - святое чувство, тот, кто заглушает его в себе, не только грешит, но и губит как себя, так и свою страну».

Как и московские черносотенцы, Тетенов не оставлял ни малейшего сомнения в том, на чьей стороне были его симпатии во Второй мировой. «Что касается Гитлера, то именно он поднял Германию из голода, из разрухи, ликвидировал безработицу, обеспечил своему народу высокий уровень жизни, а хищникам-евреям указал на дверь», тогда как «Запад с правами человека уже сейчас с помощью наркотиков, сексуальных извращений, рекламы и поп-музыки превратил свой народ в безвольную массу потребителей, годную в историческом плане разве что для удобрений».

«Руситы»

Как объяснить одновременное выступление на сцену черносотенства и в Москве, и в эмиграции (где оно тоже выглядело неслыханно со времен позорной капитуляции фашизма в 1945-м)? У Евтушенко, как и у его нью-йоркского единомышленника, конечно, нет ответа на этот вопрос. Им делает честь то, что они публично его задали.

Американский журналист Дэвид Шиплер, живший в Москве с 1975-го по 79-й, понял силу выродившейся Русской идеи (которую он называл «руситством») и иллюстрировал ее беседой с немолодым советским писателем. «Националистическое движение, - сказал ему тот, - единственное массовое движение в стране. Эти люди верят, что государство, церковь и нация - одно, и это очень опасный миф». Разговор происходил, обратите внимание, почти полвека назад, впереди были эпоха гласности и демократическая конституция, которые представляются при таком раскладе сил чем-то невероятным, почти марсианским. Но как живучи эти стереотипы! Право же, я не удивлюсь, если такой же разговор происходит и сегодня, в 2014 году, между каким-нибудь американским корреспондентом и либеральным писателем. Но это так, замечание в сторону.

Вернемся к Шиплеру. Когда разговор коснулся будущего «руситов», писатель попросил не упоминать его имени: их он боялся больше, чем партии и КГБ: «Нами управляют сытые волки, а это - волки голодные». Объяснение самого Шиплера столь же стереотипно и столь же знакомо: «Потенциальная сила руситства, апостолом которого является Солженицын, лежит в совпадении самых мощных импульсов политической иерархии и народа. Разделяя преданность советскому коммунизму и политическое единодушие, оно также нащупывает глубочайшие русские истоки подчинения власти и обнаруживает такое физиологическое отвращение к плюрализму, что либеральные диссиденты боятся: руситы у власти были бы даже страшнее коммунистов».

Как и большинство западных интеллектуалов, сталкивающихся с русским национализмом, Шиплер апеллирует к «глубочайшим русским истокам» произвола, к фундаментальным стереотипам политической культуры. Но даже будь они верны, стереотипы эти статичны, на то они и фундаментальные. Они должны существовать ВСЕГДА, а не время от времени. И поэтому просто не могут объяснить странную динамику русской политической системы. Нет, я не стану ссылаться на очевидные примеры, на то, например, что, вопреки ожиданиям, победили в 1990-е коммунизм не могущественные, якобы, националисты («единственное массовое движение в стране», как слышали мы от собеседников Шиплера), но безнадежно слабые, как все они были уверены, русско/европейские либералы.

Напротив, сошлюсь на случай совсем уже темный, о котором едва ли слышал когда-нибудь читатель, на царствование Василия Шуйского. Происходило оно во времена после знаменитого Ивана IV, по всем статьям, казалось бы, воплощавшего те самые предполагаемые фундаментальные черты русской политической культуры, о которых писал Шиплер: подчинения власти требовал царь беспрекословного, за «плюрализм» казнил безжалостно - все поголовно семейство виноватого. Полюбил ли его, однако, за это народ? Об этом мы можем вполне компетентно судить по тому, что сделал Шуйский в первый же день своего царствования, 19 мая 1606 года.

А сделал он вот что: поклялся в соборной церкви Пречистыя Богородицы: «Целую я всей земле крест, что мне ни над кем ничего не делати без Собора никакова дурна; и есть ли отец виновен, то над сыном ничего не делати, а есть ли сын виноват и отцу никакова дурна не сделати». Достаточно вспомнить известный «Синодик» царя Ивана, пестрящий записями: «Помяни, Господи, душу такого-то, казненного “исматерью, изженою, и ссыном и сдочерью”», чтобы стало ясно, что именно обещал своему народу новый царь. Он не намерен был продолжать политику Грозного, он публично, торжественно от нее отрекался.

Конец террора, личную безопасность - вот что он обещал. Перед нами, если хотите, средневековый аналог речи Хрущева на XX съезде КПСС - деиванизация. Но Шуйский шел дальше. В крестоцеловальной записи, разосланной по всем городам русской земли, обещал он и безопасность собственности («животов») всех без различия сословий: «Мне, Великому Государю, вотчин, и дворов, и животов у братьи и у жен и у детей не отымати... Так же и у гостей и у торговых и черных людей дворов и лавок и животов не отымати... Да и доводов ложных мне, Великому Государю не слушати, а ставить с очей на очи, чтобы в том православное крестьянство не гибло».

Конец доносам, конфискациям, массовым грабежам, казням без суда и следствия, конец произволу - вот что означала деиванизация. Именно это и имел в виду Ключевский, когда писал: «Воцарение князя Василия составило эпоху в нашей политической истории. Вступая на престол, он ограничил свою власть». И куда, спрашивается, девались тогда «глубочайшие русские истоки» произвола? Делал ведь все это Шуйский не потому, что был человеколюбцем. Делал потому, что именно этого ждал от него народ, «вся земля», которой он присягал. Потому, что не сделай он этого, не удержался бы он на троне и дня.

И повторялась такая либерализация, если можно так выразиться о тех темных временах, начиная с Шуйского, регулярно - после каждой диктатуры! И после Петра она была, и после Павла I, и после Николая I, после всех диктаторов, одним словом, вплоть до Сталина. Что может это означать? Не то ли, что там, в «глубочайших русских истоках», гнездится, помимо инстинкта подчинения власти, и некий неумирающий либеральный импульс, непобедимое отвращение к произволу? Он-то, импульс-то этот, откуда в тех «глубочайших истоках» взялся?

Не стану, впрочем, повторяться, в приложении к первой книге «Зачем России Европа? » я уже попытался это довольно подробно объяснить.

С другого края пропасти

Нам повезло: мои оппоненты обрели собственного, можно сказать, официального историка. Книга С. В. Лебедева «Русские идеи и русское дело» хорошо издана и легко читается. Особенно порадовал меня подзаголовок «Национал-патриотическое движение в прошлом и настоящем». Главный вопрос, которому она посвящена, сформулирован на первой же странице: «Есть ли в стране силы, способные... вернуть России державное величие? ». Мы еще не раз будем сверять свои идеи с этим своего рода взглядом с другого края разделяющей нас с Лебедевым пропасти. Да и читателю такое сравнение будет, надеюсь, полезно.

Но сейчас, естественно, интересует нас то, как объясняет автор, что именно в начале 1980-х Русская идея вышла на улицу, другими словами, внезапное явление на советской политической сцене черносотенства. Надо сказать, что к самому этому феномену автор относится в высшей степени положительно, лозунги первой его ипостаси (1905-1917 годов) «Россия для русских» и «Бей жидов, спасай Россию! » подробно обосновывает и оправдывает, возникновение черносотенства связывает с угрозой утраты сакрального характера власти: «Когда власть в России теряет свой сакральный характер, то государство стремительно рушится». Смысл черносотенства был, следовательно, в том, чтобы не допустить этой роковой утраты.

В 1905 году Россия оставалась единственной великой державой, где власть еще считалась сакральной (во всяком случае частью ее населения). История, совершенно очевидно, не благоприятствовала черносотенству. Проще говоря, оно было обречено. И ничего не меняют в этом ни уверенность автора в том, что «если какие-нибудь партии в тогдашней России и можно было назвать всенародными, то это могли быть лишь черносотенцы», ни длинный список знаменитостей, которых он к ним причисляет.

Важно нам во всем этом не столько даже то, что на первых же всеобщих (и свободных) выборах в Государственную Думу фавориты потерпели сокрушительное поражение (их депутатов там не было, иначе говоря, народ России проголосовал против них и, представьте себе, за либералов: абсолютное большинство в первой Думе досталось кадетам), сколько полная неприменимость его критерия к брежневской России. Возрождение черносотенства в начале 1980-х никак нельзя было связать с утратой сакральности советской власти. Какая уж там сакральность у «коллективного руководства» безбожной партии?

Предложенное нами объяснение, что возрождение черносотенства связано (так же, как и его возникновение в 1905) со вступлением империи в зону экзистенционального кризиса, Лебедеву тоже не подходит. Никакого кризиса в СССР 1980-х он не видит. Напротив, как раз тогда, по его мнению, «советская система была крепка как никогда». Тем более, что «сверхдержавный статус страны вызывал чувство законной патриотической гордости», а «возникавшие социальные и экономические проблемы были вполне разрешимы в рамках системы».


Но позвольте, если... никакого кризиса не было, откуда же Перестройка? Подвело, по мнению автора, предательское стремление «советской партийной и хозяйственной номенклатуры, давно уже не верившей ни в какие идеалы коммунизма, завладеть той государственной собственностью, которой руководила». Или еще проще «предательство советской правящей верхушки». Тут возникает несколько вопросов сразу. Во-первых, если вся поголовно элита страны вдруг так коварно ее предала, то не свидетельствует ли это именно о том самом эк-зистенциональном кризисе империи, о котором мы говорили? О том, иначе говоря, что страна была заведена в тупик, из которого не было никакого выхода, кроме отказа от империи?

Во-вторых, если эта элита «давно не верила... в идеалы», то почему собралась она предавать страну именно в 1980-е? В-третьих, куда смотрел КГБ, который так доблестно расправлялся с диссидентами, не щадя и национал-патриотических, тогда как гнездо измены было у него под носом? От этого вопроса автор, впрочем, отделывается без труда: «КГБ был активным соучастником антигосударственных сил, рвущихся к власти в СССР». Ужас какой! Шабаш «антигосударственных сил», оперировавших на виду у всех! И никто, не исключая и автора, не замечал этого на протяжении десятилетий. Во всяком случае не слышали мы, чтобы он или кто-нибудь еще, кроме диссидентов, бил по этому поводу тревогу. Единодушно, небось, родной партии присягали, в верности до гроба клялись. И вот тебе, пожалуйста, что родная партия учудила.

Так или иначе, подсуетился при виде такой неожиданной удачи и Запад, для которого «расчленение и эксплуатация России была стратегической целью на протяжении веков». Ясное дело: для него предательство советской номенклатуры «означало исторический шанс разрушения исторической России» (читай: державы, империи). Тут и Горбачев пригодился. «Предал [сукин сын!] страну даже не за тридцать сребреников, а за медный ломаный грош».

* * *
На фоне этой кошмарной (но странной, согласитесь) оргии всеобщего предательства как-то подзабылось, что автор так и не дал нам ответа, почему вышло в начале 1980-х на улицу черносотенство. Мой ответ читатель уже в общих чертах знает. Так же, как в 1905, знаменовал его выход, что Российская империя вступила в зону экзистенционального кризиса. И что так же, как тогда, идейные закрома националистов оказались пусты: нечем им было окормлять массы. Особенно после того, как они отвергли свой последний - шимановский - шанс. И не было на этот раз на сцене Ленина, способного собрать по кусочкам рассыпавшуюся державу. И потому последняя империя мира была обречена. Читателю осталось лишь сравнить два эти столь непохожие друг на друга объяснения.
Прикрепления: 6305589.jpg(10.8 Kb) · 9065652.jpg(37.5 Kb)
 
СфинксДата: Суббота, 06.01.2018, 21:40 | Сообщение # 23
Группа: Админ Общины
Сообщений: 1536
Статус: Offline
Глава 19
«ПАМЯТЬ»

Нетрудно догадаться, что начало Перестройки представлявшееся С. В Лебедеву сплошной оргией предательства великой державы, в глазах других, в частности, русских европейцев, как я их называю, выглядело совсем иначе. Андрей Сахаров, например, писал в статье «Неизбежность перестройки», что «наше общество оказалось тяжело больным». Дмитрий Фурман в статье «Наш путь к нормальной культуре» предостерегал: «Хотя наша болезнь, если ее не лечить, обязательно в конце концов приведет к смерти пациента и лечение необходимо, болезнь - привычна, а лечение не только трудно, но и рискованно». Леонид Баткин озаглавил свою статью «Возобновление истории», Вячеслав Иванов - «Воскрешаемая культура», Дмитрий Лихачев - «Тревоги совести».

Все это было собрано в два монументальных сборника: «Иного не дано» (1988) и «Назад пути нет» (1989). Их оказалось на удивление много, этих авторов, приветствовавших перестройку (тем более, что кого попало не приглашали, все люди с именами, известные ученые, профессионалы, одних экономистов - созвездие: акад. В. Немчинов, акад. В. Новожилов, акад. С. Шаталин, акад. Т. Заславская, акад. А. Аганбегян, акад. Н. Петраков, Е. Либерман, Н. Шмелев, Е. Ясин). 35 авторов в первом сборнике, 52 - во втором.


Митинг «Памяти», выступление Д. Васильева

За этими двумя поспешали в том же 89-м еще два сборника: «Постижение» (34 автора) и «Осмыслить культ Сталина» (24 автора). Этот подарил мне, когда я вернулся в Москву, один из 24, Бенедикт Сарнов, с трогательной надписью: «В память о прошлом, с благодарностью настоящему и с надеждой на будущее». Так думали тогда люди. Так выглядела культурная элита страны. Решительно некого было национал-патриотам противопоставить этому ареопагу классных умов. Пусто оказалось в их рядах, хотя именно они годами готовились, говоря словами Лебедева, «перехватить власть у дряхлеющей КПСС и осуществить социальные и политические реформы, способствующие сохранению мощи державы».

О каких именно неосуществленных проектах национал-патриотических реформ речь, Лебедев, впрочем, умалчивает. Удивительно ли, если вспомнить, что единственным стремлением «системных» националистов в конце 1970-х была, как мы видели, всего лишь страсть к «ключевым постам» в существующей системе? В той самой, добавим, в которой держатели этих «ключевых постов», т. е. партийная элита страны, готовились вовсе не к реформам, а к повальному дезертирству с державного корабля. Такова, по крайней мере, версия национал-патрио-тической истории Перестройки.

И вот тут возникает действительно интересный вопрос: почему на выборах 1989 и 1990 годов «патриотические кандидаты, как признает Лебедев, потерпели сокрушительное поражение»? И хуже того, почему «в устах «просвещенной публики» слово “патриот” стало тогда ругательством»? Другими словами, почему, несмотря на «всенародный характер» национал-патриотического движения, повторился в 1989-90 годах постыдный результат выборов 1906 года: народ снова проголосовал против них? Должна ведь быть какая-то причина такого двойного фиаско?

Я понимаю, это трудный вопрос для историка национал-патриотизма. Знаем ведь мы, что объяснительная база для ответов на вопросы такого рода у этой отрасли знания узка. Сводится она, по сути, к трем возможным объяснениям провалов национал-патриотов: предательство элиты («шестая колонна», говоря языком Александра Дугина), жидомасонский заговор и провокация Запада. Объясняя Перестройку, С. В. Лебедев сделал ударение, как мы видели, на первом из них. Но провал своих фаворитов на выборах, объяснил он совсем уже странным для серьезного историка, даже национал-патриотического направления, образом (все-таки коллега, профессионал, научный сотрудник Института русской цивилизации): он обвинил в этой неудаче, кого бы вы думали? «Память»!

Ту самую «Память», которой в середине 1980-х московские интеллигенты пугали детей? Ту, что высоко, на весь мир, подняла знамя «антисионизма» (который многие перепутали с фашизмом)? Ту, что, как метеор, осветила на мгновение гаснущее небо национал-патриотов? «Да, ее! » - бесстрашно отвечает историк. Он честно признается, правда, что не знает, кто вел ее тайными тропами провокации, выяснить это - задача будущих историков. Но тут же поправляется: «Не важно, кто именно “вел памятников” - КГБ, ЦРУ, Мосад, или все вместе, но дело было сделано». Мысль, действительно, новая. И, согласитесь, интригующая. Посмотрим, как сопрягается она с реальностью.

Восход «Памяти»

Возникла она задолго до Перестройки, в конце 1970-х, как одно из многих разрешенных тогда общественных объединений, посвятивших себя вполне безобидной охране памятников истории и культуры. О ее достижениях на этом поприще истории не известно. Первым ее выступлением на политической арене был доклад тогдашней председательницы «Памяти» Елены Бехтеревой 4 октября 1985 года, разоблачивший нерусское происхождение руководителей организации, ведавшей реконструкцией Москвы, под ильф-петровским названием ГЛАВАПУ. Ничего особенного в докладе не было: обычный донос в духе модной тогда, как мы знаем, в кругах «системных» националистов заботы.

Так бы, наверное, и продолжалось, когда б главный в ту пору спонсор национал-патриотов, знаменитый тогда художник Илья Глазунов не отрядил для руководства «Памятью» своего помощника Дмитрия Васильева, личность, несомненно, харизматичную, хотя, возможно, не вполне психически уравновешенную. Своего рода черносотенного Жириновского, чтоб совсем было понятно. Именно с приходом Васильева и начался кратковременный восход «Памяти» к вершинам международной известности. Скорее всего, потому, что «Память» сменила в глазах иностранных корреспондентов увядающий всплеск подросткового русского фашизма.

Проблема, однако, была не столько в иностранных корреспондентах, сколько в отечественной публике, в глазах которой Васильевская «Память» выглядела прямой наследницей этих фашистов. Васильев усугубил ошибку нью-йоркского антисемита Тетенова, о котором мы говорили, перемежая в своей пропаганде (а пропагандист он был первостатейный: магнитофонные кассеты с записями его речей распространялись по всей стране) свои «антисионистские» диатрибы с цитатами из гитлеровского «Майн камф». Все это, представьте себе, - в одном пакете!

Ему, Васильеву, как и Тетенову, казалось, что так его пропаганда будет выглядеть авторитетнее, легитимнее, укоренен-нее в истории. На самом деле она выглядела убийственнее для него. Тетенов-то сидел в Нью-Йорке, а Васильев был в Москве, где тысячи людей только что лицезрели подростков в эсэсовских униформах, празднующих день рождения Гитлера!

Если эпатаж фашиствующих подростков еще можно было списать на влияние «Семнадцати мгновений весны», очаровавших впечатлительную молодежь романтикой черномундирного «арийского братства», то вторили-то им вполне взрослые дяди. Подтверждая тем самым, что все это всерьез, что кровное родство их «антисионизма» с самым махровым фашизмом, с «рогами и копытами», как сказал бы автор «Из-под глыб», - это факт, от которого никуда не денешься.

Ну что, по вашему, должен был подумать человек с улицы, увидев «антисионистов» в эсэсовских мундирах? Не было, наверное, ни одной семьи, которую не затронула бы великая война с этими «антисионистами». Тут уже и до самого тупого из патриотов не могло не дойти, что под маской «антисионизма» совершается великое кощунство. Короче, в погоне за легитимностью «Память», сама того не замечая, отталкивала массы, в том числе и «патриотические».

Закат

Этим, я думаю, и объясняется быстрый закат «Памяти». Ничего ведь, кроме «антисионизма» не было в ее идейном арсенале. Никаких «реформ, способствующих укреплению мощи державы», о которых говорит Лебедев, она не предлагала. Они и в голову не приходили ни Васильеву, ни конкурировавшим с ним национал-патриотам. Пусты были их идейные закрома. Миновали безвозвратно времена ВСХСОН и «Вече». О Шиманове они, небось, и не слыхали. Даже единственная массовая акция, которую удалось им организовать и на которой, собственно, и основана была их претензия на всемирную славу, публичная манифестация 6 мая 1987 года, посвящена была вполне тривиальному протесту - против воздвижения монумента на Поклонной горе.

И в историю вошла эта манифестация лишь тем, что была первой в постсталинском СССР, которую не разогнала милиция. И тем, конечно, что после нее Васильева принял первый секретарь Московского горкома КПСС Б. Н. Ельцин. То был звездный час «Памяти». Но и лебединая ее песня.


А. П. Баркашов А. Г. Дугин

На самом деле триумф ее продолжался не намного дольше, чем всплеск подросткового русского фашизма. Но она пришла после него. И невольно застолбила в народном сознании его кровное родство с «антисионизмом», который, собственно, и был синонимом национал-патриотизма. И потому лишь отчасти прав Лебедев, что «результатом [пропаганды «Памяти] было самоустранение молчаливого большинства советского общества от политической активности». Тем более, что вообще умолчал историк о недавнем всплеске русского фашизма, сыгравшем во всей этой истории решающую роль. Кто-то, наверное, и впрямь «самоустранился», но подавляющее большинство очень быстро переплавило свое разочарование в «антисионизме» в голубой воды антикоммунизм. Что, если не коммунизм, породило этого монстра?

Итоги

Так что же такое была «Память»? Провокация, как настаивает историк национал-патриотизма, настаивая, что «она была организована с провокационными целями»? Но кем она была организована? Сам Васильев впоследствии, давно уже исключенный «за предательство» из давно уже превратившейся в фантом «Памяти» (в 1998 году), винил в своей катастрофе коммунистов: «коммунисты в лице КГБ открыли беспощадную войну с «Памятью». Было внедрено такое количество провокаторов, что мне пришлось бороться не с сионизмом, пришлось бороться с провокаторами внутри организации».

Но, заметьте, обвиняет Васильев КГБ вовсе не в организации «Памяти», а в ее удушении. И похоже ведь на правду, даже если Васильев считал провокаторами не только «внедренных», но и своих конкурентов. Обычная ведь тактика КГБ, если только не думать, как Лебедев, что «КГБ был соучастником в заговоре антигосударственных сил». Это тот самый крючковский КГБ, который организовал августовский путч? Нет, извините, но не сходятся тут у Лебедева концы с концами. Тем более, что несколькими страницами раньше он объявил тогдашнего главу КГБ В. А. Крючкова надежным государственником (за «разоблачение» Александра Николаевича Яковлева как, якобы, агента ЦРУ).

ЦРУ? Но ему-то зачем нужна была эта провокация? США тогда твердо стояли против распада СССР. Еще в декабре 1990 года президент Джордж Буш (старший) старательно пытался уговорить украинцев проголосовать на референдуме против провозглашения независимости Украины (ему и по сию пору поминают в Америке тот знаменитый Chicken Kiev speech). Провокация против Горбачева? Немыслимо.

Остается из перечисленных Лебедевым заговорщиков один Моссад. Израиль и вправду был заинтересован в увеличении еврейской алии. И «Память» своей свирепой антисемитской пропагандой, действительно, пугала евреев, способствуя тем самым их эмиграции. Но заподозрить фанатичного, до психического расстройства «антисиониста» Дмитрия Васильева, а тем более откомандировавшего его в «Память» Илью Глазунова в конспирации с сионитской разведкой выше, согласитесь, нормального человеческого воображения. Во всяком случае моего.

Что же остается, если все обычные конспирологические фантазии национал-патриотов вне игры? Оказывается, самое простое: идейное банкротство «патриотической» мысли. Да, «Память» пришла, как мы уже говорили, после всплеска подросткового русского фашизма. И она не только от него не отмежевалась, она НЕ МОГЛА от него отмежеваться. Просто потому, что никакой идеологической амуниции, кроме «антисионизма», в национал-патриотическом арсенале больше не оставалось.

Все перепробовали - и теократию, и «вторую, сибирскую Россию», и православное возрождение (от «коммунистического православия», правда, сами отказались) - ничего не привилось на выжженной коммунизмом советской почве. Один «антисионизм» привился. А тот на поверку оказался родным братом фашизма. Что ж винить в этом «Память»? И тем более КГБ, ЦРУ или Моссад, если перед нами печальные итоги затянувшегося на два с половиной десятилетия бесплодного путешествия национал-патриотической мысли? Если ни к чему, кроме фашизма, она в финале не пришла? Но об этом вы ничего не найдете в лебедевской истории, хоть и фигурируют в ее заголовке «русские идеи». На деле царит в ней конспирология. Безраздельно.

Воспоминание

Дальнейшая судьба «Памяти» ничем не отличалась от судьбы других национал-патриотических организаций на закате СССР: раскол за расколом. И все, конечно, связанные с «предательством». Сначала группа раскольников во главе с неким Николаем Филимоновым не то, чтобы отделилась от «Памяти», просто объявила себя национально-патриотическим фронтом «Память» и первым делом исключила из рядов Васильева. Не прошло и месяца, как на свет явилась третья «Память» во главе с Александром Кулаковым, в свою очередь исключившая за предательство и Васильева, и Филимонова. Таким манером к концу 1980-х существовало уже десять (!) игрушечных национально – патриотических фронтов «Память».

Но грозная ее слава не умирала до самого 1990-го. Тем более, что местные ее отряды время от времени продолжали проводить митинги, порою и погромы. Несколько таких митингов, например, прошло летом 1988-го в Румянцевском сквере в Ленинграде. Последний погром прошел уже на моей памяти 18 января в ЦДЛ (Центральном Доме литераторов). Большая группа «памятников» ворвалась на заседание писательского объединения «Апрель», начала бузить, крушить мебель, оскорблять женщин, вступившихся за них мужчин бить «по очкам», угрожая завтра устроить еще не такую вакханалию. А у меня завтра, 19 января, назначена была в этом самом ЦДЛ встреча с писателями.

Я тогда, как я уже упоминал, только что впервые с 1974 года вернулся в Москву (преподавать в МГИМО) и был нарасхват: разные встречи назначены были практически на каждый вечер - на месяц вперед. И вот утром 19-го звонят мне из ЦДЛ и говорят, мол, так и так, пригласительные давно разосланы, но придут ли люди после вчерашнего погрома? И, помявшись, признаются, что гарантировать безопасность не могут: конечно, будет милиция, но если «памятники» вернутся числом человек 50, как вчера, то что смогут сделать два милиционера? Вот так встреча! Разумеется, я читал о «Памяти», но был уверен, что от нее уже воспоминания не осталось, а тут.

Решил, однако, рискну. Я хоть уже и немолод, но все-таки был у меня в юности первый разряд по боксу. Рискнули и приглашенные. Во всяком случае зал был полон. Позже судили организатора погрома, некоего Смирнова-Осташвили, человека явно психически нездорового. Его довод на суде был, что он решил действовать самостоятельно, поскольку «в центре организации теперь засели жиды». В тюрьме он то ли повесился, то ли заключенные его повесили. Но не смертью этой жалкой фигуры кончилась история «Памяти».

Настоящими ее похоронами была гигантская, более чем 100-тысячная антифашистская демонстрация в Москве 4 февраля 1990 года. Резолюция митинга, которым она закончилась, гласила:

«No Pasaran! Фашизм не пройдет!».
Прикрепления: 5675419.jpg(41.0 Kb) · 8113197.jpg(38.5 Kb)
 
СфинксДата: Понедельник, 08.01.2018, 21:40 | Сообщение # 24
Группа: Админ Общины
Сообщений: 1536
Статус: Offline
Глава 20
ПЕРЕСТРОЙКА
• Часть первая •

Не знаю никакой другой аналогии той чудовищной метаморфозе, что произошла в российских умах с репутацией Перестройки 1989-1991, кроме одной. Я говорю о превращении Царя-освободителя Александра II в «зайца, преследуемого охотником». Это, по словам императрицы, наблюдавшей из окна Зимнего за своим коронованным супругом, Освободителем России, петлявшим по площади, убегающим от пули террориста.

В отличие, однако, от случая Александра II, репутация Перестройки рушилась на моих глазах. И мне кажется, что поэтому я могу объяснить эту метаморфозу лучше, нежели ту, полуторастолетней давности.

Конечно, попыток ее объяснить было много. Начиная с того, что фундаментальная реформа в России несовместима со свободой («гласность погубила Перестройку», как гласила модная в 1990-е мудрость). И кончая отчаянным: «Страна такая, к свободе не приспособленная» (тут обычно ссылаются на «кодекс чести русского патриота», сформулированный Александром Прохановым: «Пропади она пропадом, эта свобода, если выбор между ней и державой»). По разным причинам меня все эти объяснения не устраивают. Но посмотрим сначала, что, собственно, имею я в виду под Перестройкой.

«Пражская весна» в Москве

Передо мной три аккуратных томика в красных обложках: «Первый съезд народных депутатов СССР. Стенографический отчет». И даже канцелярская проза Председателя ЦИК В. П. Орлова, открывавшая Съезд 25 мая 1989 года не могла скрыть веявшего от него дыхания свободы. Скрыть, то есть, что в стране происходил великий праздник, поистине всенародный праздник. Вот его слова: «Выборы проходили в условиях невиданной доселе гласности и открытости, бурного роста политической активности трудящихся. Это особенно убедительно подтвердил воскресный день 26 марта, когда более 172 миллионов советских людей - почти 90 процентов всех избирателей - пришли на избирательные участки, чтобы выразить все оттенки общественного мнения, поддержать перестройку».

Сопоставьте это с результатами опроса ВЦИОМ 5-6 марта 2005 года. Поддерживали тогда Перестройку два (!) процента опрошенных. Прошло всего 16 лет со времени того Съезда. Практически те же люди отвечали на вопросы ВЦИОМ, девяносто (!) процентов которых голосовали в марте 1989-го в поддержку Перестройки. Похоже, что перед нами другая страна, не правда ли?

Во всяком случае иностранец, посещавший страну раз в 16 лет, не узнал бы в ней ту Москву, которая в прошлое его посещение буквально прилипла к телевизорам, со страстью или с негодованием следя за ходом прений на Съезде. До такой степени прилипла, что улицы были пустынны: город ушел на Съезд. Даже в 1990-м, когда я вернулся в Москву, гл. редактор Известий с гордостью пригласил меня на балкон показать далеко внизу длиннейшие очереди у газетных киосков на Пушкинской площади и бурлящее море голов, обсуждавших последние статьи.

Да та ли то была Москва, которую я покидал, казалось, навсегда 16 лет назад? Та ли хмурая, настороженная «не приспособленная к свободе» Россия, словно бы запечатанная заклятьем Проханова? «Держава», «держава» только и было на устах той России. А теперь что? Хоть ложкой хлебай было в этой новой, перестроечной России свободы! Будто снова был на дворе апрель 1917, когда точно так же не узнал свою страну только что вернувшийся из Швейцарии Ленин, объявивший тогда Россию «самой свободной страной в мире». А если искать пример поближе по времени, то ведь Прага перед нами, Прага весны 1968-го, столь же одухотворенная, столь же беззаветно поверившая в «социализм с человеческим лицом» и столь же не подозревавшая, что ждет ее впереди.

Сходство еще усиливается, когда читаешь во вступительном слове В. П. Орлова хвалу партии, выбравшей свободу. Оказывается, «более мощного общенародного референдума в пользу Коммунистической партии, ее курса на обновление никогда у нас еще не было». А нововведения-то были все пражские: «Кандидаты в депутаты выдвигались только снизу. В предвыборной борьбе участвовали тысячи претендентов, выборы осуществлялись на альтернативной основе. Миллионы избирателей только сейчас ощутили, как много значит их голос в общественно-политическом развитии страны».

Вот это новое чувство ответственности перед «своими избирателями», пославшими их на Съезд, особенно бросалось в глаза в речах и повадках значительного меньшинства депутатов, ответственности не перед партией, то есть не перед державой, но перед людьми, перед «своими» избирателями. В ней, в этой ответственности, и заключалось, собственно, «человеческое лицо» Перестройки. И чем дальше читаешь эту стенограмму, тем больше убеждаешься, что немало из двух с половиной тысяч человек, собравшихся в тот майский день в зале Большого Кремлевского дворца, чувствовали себя СВОБОДНЫМИ. Не все, нет, но серьезное все же меньшинство.

И куда все они подевались в сумрачной, угрюмой России 2005 года? Ну, никак нельзя было в ней представить очередей у газетных киосков. И тем более толпы, оживленно и страстно обсуждавшие на площади последние статьи в газетах. Мне, как историку, напомнило это резкое, почти немыслимое изменение даже не апрель 1917 в сравнении с жестоким январем 1918 и не Прагу весны 1968 в сравнении с послеавгустовской пустыней, а совсем уже что-то невообразимо древнее: жалобу преподобного Иосифа Волоцкого в 1490 году.


Первый съезд народных депутатов РСФСР

Вот что писал тогда Иосиф: «С того времени, когда солнце православия воссияло в земле нашей, у нас никогда не бывало такой ереси. В домах, на дорогах, на рынке все - иноки и миряне - с сомнением рассуждают о вере, основываясь не на учении пророков, апостолов и святых отцов, а на словах еретиков, с ними дружатся, учатся от них жидовству». Подумайте только «в домах, на дорогах, на рынке». Рассуждают. Своим умом думают. Чувствуют себя свободными от классиков, то бишь, «от пророков и апостолов». Право же, звучит жалоба преподобного, как статья какой-нибудь средневековой Нины Андреевой, оскорбленной, что распустилась, мол, улица, ересь несет несусветную, поступается принципами, покушается на святое. И скоро, едва лишь уйдет со сцены Иван III, положен будет этому безобразию конец. И опять станут зарубежные путешественники удивляться безмолвию народа на Руси.

Но, то было давно - и забыто. А в нашем случае все, что случилось, общеизвестно. Пражскую весну раздавили советские танки. А московской весне суждено было дойти до своего логического конца. И выяснилось, что никакого «человеческого лица» не может быть у социализма. Ибо он, этот социализм, всего лишь исторический тупик. И задолго до московской весны обнаружили китайцы, что в сухом остатке остается от социализма лишь однопартийная диктатура.

В СССР, однако, царила гласность (которую китайцы после Тянь-Ань-Меня придушили). И когда гласность покусилась на святое, т. е. на эту самую однопартийную диктатуру, настало время выбора - между гласностью и «социализмом» (читай: диктатурой). Ден в Китае свой выбор сделал - в пользу диктатуры. Горбачев колебался. Отказаться от гласности? Про Тянь-Ань-Мень он знал. Запятнать руки кровью не хотел. Но и отказаться от социализма (что означало очень непопулярную реформу, решающий переход к рыночной экономике), не хотел тоже.

С империей дело обстояло еще хуже. В условиях, когда азербайджанцы и армяне уже воевали друг с другом, узбеки и киргизы друг друга резали, в Таджикистане и в Молдове шла гражданская война, прибалты, по сути, отделились от СССР, грузины и украинцы голосовали за независимость, сохранить советскую державу Горбачев, даже будь он семи пядей во лбу, не мог. Но и представить себе Россию без империи не мог тоже. Придумал странный Союз суверенных государств, который, на вкус партийной верхушки, напоминал скорее конфедерацию, чем державу. Это и предстояло подписывать 20 августа.

Кончилось тем, что верхушке этой надоели его колебания, и, заперев Горбачева в Форосе, она сделала выбор за него - 19-го. И выбор этих коммунистов был однозначно национал-патрио-тическим, прохановским. Мало кто обратил тогда внимание на то, что в обращении путчистов к народу не было ни единого слова ни о завоеваниях Октября, ни о социалистическом выборе, ни о КПСС, но исключительно о сохранении державы. «Могло ли быть случайностью, - резонно спрашивал впоследствии сербский исследователь Велько Вуячич, - что идеи путчистов и даже их язык оказались скопированы с национал- патриотической публикации?» (речь о манифесте «Слово к народу», подписанном Прохановым, Распутиным и Бондаревым и опубликованном в «Советской России» за три с половиной недели до путча?). То был грозный сигнал для будущего России!

Но не услышали его тогда даже самые проницательные умы. Гипноз реставрации коммунистического прошлого был так силен, что даже мысль о национал-патриотическом будущем не приходила в голову. И глотнувшая свободы, прошедшая через горнило Съезда московская публика в буквальном смысле встала на баррикады - против реставрации коммунизма. Объединилась вокруг Ельцина, который, в отличие от Горбачева, свой выбор сделал - в пользу России с частной собственностью и против державы с Госпланом. Стрелять в многотысячную толпу, собравшуюся у Белого дома, путчисты не посмели.

Да и во имя чего стали бы они устраивать московский Тянь-Ань-Мень. Ден Сяопин в Китае устроил свой - во имя реформы. А эти и путч-то затеяли как раз против реформы. Ничего ведь, кроме имперских лозунгов, за душой у них не было. А час империи и национал-патриотизма тогда еще не настал. Вот они и капитулировали.

Так закончилась короткая пора московской весны, связанная с Перестройкой - и свободой. Как и пражская весна, то была утопия, конечно. Но какая же благородная утопия! Есть, однако, как мы уже говорили, и другие версии Перестройки, две из которых грех было бы не упомянуть.

Национал-патриотическая версия

Тут все было проще. Никаких неразрешимых проблем, со-зданных социалистическим тупиком, куда завела Россию род-ная партия, для этой версии не существует. Она знает одно: Перестройка была устроена Западом, для которого, как мы уже слышали от С. В. Лебедева, «расчленение и эксплуатация России была стратегической целью на протяжении веков». В 1980-е вечному врагу России повезло. Он смог опереться на «предательство советской правящей верхушки». И вдоба-

вок на КГБ как на «активного соучастника антигосударст-венных сил» и на советский генералитет, оказавшийся «в числе самых коррумпи-рованных деятелей» Пере-стройки. Хорошенькую же компанию воспитала за 70 лет родная партия для руководст-ва сверхдержавой. Предатель на предателе и вор на воре.

Свежо предание, но верится с трудом. Не сходят-ся у историка «национал-патриотизма в прошлом и настоящем» концы с концами. Разве советская правящая верхушка не устроила в августе 1991-го путч, о котором мы только что говорили, - в отчаянной попытке спасти державу? Разве не руководитель «антигосударственного» КГБ В. А. Крючков был вдохновителем этого путча? Разве Путин не из той же конторы? Совсем зарапортовался историк. Швы торчат в его версии. Впрочем, его товарищи по цеху предлагали версии еще более фантастические.


М. С. Горбачев

Интерпретация ГКЧП Александром Невзоровым как «политической провокации» либералов впоследствии, уже в наши дни, подхваченная и развернутая Прохановым, звучит в окончательной редакции так. «ГКЧП, - пишет Проханов, - итог сложнейшей спецоперации [Запада] под названием Перестройка... Смысл ГКЧП заключался в том, чтобы перебросить полномочия союзного центра региональному российскому центру, возглавленному Ельциным. Само появление Ельцина как параллельного центра являло собой часть блестяще задуманной операции Перестройка».

И это пишет вдохновитель и идеолог ГКЧП, человек, идеями и языком которого говорили путчисты! Коротка поистине национал-патриотическая память. Хорош, конечно, и родоначальник этой конспирологической версии - Невзоров, только в июле 1991 года, т. е. за месяц до путча, получивший медаль из рук маршала Язова, одного из главных путчистов (хотя, согласно «Независимой газете» (27 июля 1991), в армии никогда не служил по причине «психического расстройства»). За какие такие заслуги Невзорова наградил министр обороны СССР? И хорошо же отблагодарил он своего благодетеля, объявив его участником «провокации» либералов!

Самым умеренным из конспирологов оказался С. Ю. Глазьев - человек с большим будущим, - который взялся аккуратно поправить коллег. Судите сами. Нет, не предательство и тем более не спецоперация, а «глупость наших руководителей, - объяснял Глазьев, - вкупе с алчностью их свиты позволила за тридцать сребреников уступить контроль над страной марионеточному режиму, сформированному иностранными спецслужбами». Горбачев поверил в добрую волю Запада, искренне не понимая, что на самом деле западная политика диктуется спецслужбами, которые «со времени своего основания и до сих пор считают своей целью уничтожение России».

Холодная война в изображении Глазьева выглядит, таким образом, как схватка спецслужб, в которой ЦРУ переиграл КГБ. В частности, КГБ прохлопал, что Перестройка - ловушка, на которую неизбежно должна была купиться всегда слабоватая по части либерализма русская интеллигенция. И едва Горбачев отворил ворота гласности, ЦРУ нечего было беспокоиться: всю работу за него доделали российские СМИ, которые «с удовольствием тиражировали порочащие Россию слухи и сплетни». А также «режиссеры и продюсеры, создававшие очерняющие Россию картины».

Исходя из этого анализа, Глазьев и предложил еще в 1997 году длинный список рекомендаций, еще один, если хотите, «кодекс чести русского патриота», смысл которого сводился к тому, что главная задача его единомышленников состоит в том, чтобы каким-то образом заткнуть рот интеллигенции. А если не справятся с этой задачей национал-патриоты, предупреждал Глазьев, «Россия не встанет с колен и обречена на колонизацию». Похоже, справились.

Версия высоколобых

Здесь, ясное дело, нет и следа вульгарной конспирологии. Речь здесь об уроках истории, о том, что «весь опыт мировой цивилизации показывает: модернизация режимов, подобных нашему, совершалась асинхронно. Сначала шла модернизация в духовной сфере... Затем модернизировалась экономика... И только тогда осуществлялось изменение политической системы». Это Андраник Мигранян, которому случилось в августе 1989 года дать совместно с Игорем Клямкиным нашумевшее тогда интервью. Конечно, впоследствии эти двое оказались по разные стороны баррикады. Да и в интервью согласны они были только в одном, в том, что «переход от нетоварной экономики к рынку никогда и нигде не осуществлялся одновременно с демократизацией. Политические перемены всегда проводились авторитарными режимами».

Мигранян подхватывал: «Именно поэтому я был вообще против съезда. Ведь он, кроме иллюзии демократии, ничего дать не мог... Съезд имел бы смысл, лишь если бы он признал - экономика в развале, социальная ситуация катастрофическая, межнациональные отношения зашли в тупик... Исходя из этого, съезд должен был вручить мандат Президенту, дать ему возможность сформировать Комитет национального спасения, прекратив на это время действие всех остальных институтов власти... Да, я за диктатуру, за диктатора».

Так же примерно рассуждали высоколобые в разоренной веймарской Германии начала 1930-х. И большинство рейхстага с ними согласилось. Предпочли диктатора. Чем дело кончилось, мы знаем. Но это просто ремарка в сторону.

«Впрочем, возможен и другой путь, - продолжал Мигранян, - и прямо скажу, его я боюсь меньше: консервативные силы на время прерывают процесс реформы и вводят страну в состояние стагнации. Плохо, безусловно, но лучше, чем неуправляемый разгул страстей».

Похоже, Мигранян, подобно немецким высоколобым начала 1930-х (и своим российским коллегам полвека спустя), недооценивал грозную мощь национал-патриотизма, способного, действительно, объединить деморализованное население под знаменами реванша, заткнуть рот интеллигенции, как рекомендовал Глазьев, и затянуться надолго. Не «на время прервать процесс», но царствовать, покуда не доведет страну до окончательной и уже непоправимой катастрофы. Это снова ремарка в сторону, конечно. Но интересно, что возразил на сомнительные заявления Миграняна Клямкин.

Вот что: «Собирать съезд нужно было! И не для того, чтобы наделить лидера чрезвычайными полномочиями. Горбачев получил на съезде мандат представителя народа. И это позволяет ему противостоять партийным структурам». Что ж, с точки зрения сиюминутной политики это было разумно: удобнее стоять на двух ногах, чем балансировать на одной. Но как все-таки быть с ключевым тезисом интервьюируемых? То есть с тем, что экономическая реформа может быть проведена только диктатурой? Тем более такая грандиозная реформа, как выход из тупика нетоварной экономики и переход к рыночной?

С этим-то согласны были оба. «Можно ли сделать это, опираясь на массы?» - спрашивал Клямкин. И отвечал: «Нет, конечно, 80 % населения этого не примут. Рынок ведь означает расслоение, дифференциацию по уровню доходов. Надо очень много работать, чтобы жить хорошо». Мигранян развивал: «Когда массы подключаются к решению серьезных вопросов, они решают их зачастую себе во вред, опираясь скорее на популистские настроения, чем на серьезные идеи. Поэтому на массы серьезному реформатору рассчитывать не приходится».

И тут ловушка захлопывается. Получается элементарный силлогизм:

• Первая посылка. Выход из тупика нетоварной экономики императивен.

• Вторая посылка. Переходный период возможен только при популистской диктатуре.

• Вывод. Следовательно, раньше или позже он, этот переходный период, неминуемо убьет свободу, порожденную Перестройкой.

За скобками остались у высоколобых лишь два вопроса. Во-первых, что делать в этом случае тем 20 %, для которых смысл жизни и состоит в свободе? Во-вторых, поскольку именно эти 20 % и составляют творческий потенциал страны, что делать России, оставшейся без своего творческого потенциала?

День и ночь мучили меня эти вопросы. Месяцами. Покуда не пришла мне в голову нелепая, на первый взгляд, мысль: да ведь и российские высоколобые, и национал-патриоты при всех их различиях исходят из ТОЙ ЖЕ посылки, из которой исходили полвека назад их немецкие коллеги. Из посылки, то есть, что решение нашей проблемы нужно искать исключительно на национальной арене. А там, на этой арене, решения она, действительно, не имеет. Но что, если от этой посылки отказаться? Не следует ли из этого, что в таком случае предотвратить роковую метаморфозу репутации Перестройки - и свободы, - с которой начал я эту главу, было возможно? Но об этом во второй ее части.
Прикрепления: 4525065.jpg(18.0 Kb) · 3095472.jpg(39.1 Kb)
 
СфинксДата: Суббота, 13.01.2018, 00:01 | Сообщение # 25
Группа: Админ Общины
Сообщений: 1536
Статус: Offline
Глава 21
ПЕРЕСТРОЙКА. ЭПИЛОГ

Мы закончили предыдущую главу, посвященную духу свободы, который принесла с собой Перестройка, головоломным вопросом: можно ли было выйти из тупика нетоварной экономики, сохранив при этом свободу? Ответ высоколобых был однозначно отрицательный: нельзя, в истории такого не было. Национал-патриотов свобода не волновала, пропади она пропадом, была бы держава. А вот державу-то (т. е. советскую империю) Горбачев и потерял. Одни думали из-за «глупости», другие подозревали в предательстве. В любом случае из-за того, что поверил в добрую волю Запада. Вот это-то меня и озадачило.

А вдруг - подумал я, - ошибка Горбачева в обратном, в том, что поверил он в эту добрую волю недостаточно? Не доверился мудрости предков, пригласивших некогда на Русь для порядка и сохранения свободы варягов. И не прогадали ведь предки. Три с половиной столетия, семь поколений, до самого нашествия монголов, жили и впрямь свободно, насколько возможно это было в Средневековье.

Это, впрочем, было давно. Но вот и позже, в XX веке, доверились доброй воле Запада побежденные в жесточайшей войне Германия и Япония. И что же, колонизовал или того пуще уничтожил их Запад, как не устают пугать Россию национал-патриоты? Живут, здравствуют, процветают. И все реформы были проведены, и свобода сохранилась. Так не в том ли была ошибка Горбачева, что, подобно Сталину (пусть с противоположным знаком), полагал он, будто спастись можно лишь в одной, отдельно взятой стране?

И не говорите мне, что в промежутке там была оккупация. С врагами в горячей войне иначе нельзя было. А Россию-то зачем оккупировать, если и без того народ ее тогда к Западу «милел людскою лаской», говоря словами Маяковского? Только помочь надо было. Проблема была в том - как помочь. И в чем помочь. Сложность была. Не в одном лишь тупике нетоварной экономики была сложность: Россия переживала коллапс вековой имперской цивилизации, распад всех традиционных ценностей. Опасность была в том, что шоковый переход к рынку и галопирующая инфляция мгновенно обездолили бы большинство населения и так же мгновенно обесценили в его глазах свободу, отождествив ее с нищетой. А это, в свою очередь, удесятерило бы силы национал-патриотической оппозиции.

Народ этого рокового тождества не забудет. И любой демагог во главе страны свяжет в его сознании дважды два: свобода = распаду империи и нищете. И, заткнув рот интеллигенции, когда она попытается возражать, натравит на нее свою пропаганду и полицию. Хуже того, извратит в народном сознании само представление о свободе. И пойдет за ним народ воссоединять державу, уверенный, что ОСВОБОЖДАЕТ отпавшие ее части, будь то Украина, Грузия или Белоруссия. Освобождает от кого? От Запада, конечно, который неминуемо превратится при таком развитии событий из вчерашней светлой надежды в мрачного, смертельного врага, как веками учили его национал-патриоты.

Можно ли было в 1990 году предотвратить такой чудовищный финал Перестройки? Не знаю. Но если да, то пона-добился бы для этого какой-то совершенно нестандартный ход, нарушающий все общепринятые каноны. И осуществить такой ход способны были только умы мирового класса, политические гроссмейстеры, рассчитывающие на много ходов вперед. Но где их взять, этих гроссмейстеров? А в голове все время крутилось завещание Герцена: «Без западной мысли наш будущий Собор так и останется при одном фундаменте».


Б. Н. Ельцин

Идея

На идею навела меня назревающая политическая катастрофа для Маргарет Тэтчер. Слишком долго она царствовала и слишком много нажила врагов даже в собственной партии. Мне казалось, что она вот-вот «выпадет из тележки». Выяснилось, что в Москве это было очевидно не всем. Расскажу в связи с этим забавную историю, чтоб хоть на минуту развеять свое мрачное повествование. Валентина Терешкова, которой предстояло возглавить делегацию в Лондон, спросила меня, какой подарок понравится Тэтчер. Я обронил (разговор был на ходу): «Боюсь, вы едва ли с ней встретитесь». Вернувшись из поездки, Терешкова всплеснула при встрече руками: «Ой, да вы пророк, Александр Львович! » Хотя я был всего лишь внимательным наблюдателем.

Как бы то ни было, наблюдение за Тэтчер словно открыло мне глаза. Господи, да ведь их целая плеяда, таких гроссмейстеров, отвергнутых на национальной арене в расцвете сил, энергии и мудрости, выброшенных, можно сказать, на улицу. Грех, право, было бы не подобрать такое добро. Тем более, что и выглядело бы все, как бы это сказать, вполне взаимовыгодно: мы даем им гигантскую арену для приложения сил, способную удовлетворить даже самое гомерическое честолюбие, возвращаем им чувство востребованности, они - нам свой опыт и политическую мудрость. И, конечно, связи. Рычаги, на которые смогут они, когда потребуется, в своих странах нажать, никому в Москве и не снились.

И подумайте, какое созвездие имен могли мы поставить на службу будущему России! Вилли Брандт в ФРГ, Валери Жискар д’Эстен во Франции, Дэвид Рокфеллер и Роберт Макнамара в Америке, Маргарет Тэтчер в Англии, Ясухиро Накасоне в Японии, Пьер Трюдо в Канаде. Да и Россия в грязь лицом не ударила бы. Вполне достойно смотрелись бы среди этих корифеев и Александр Яковлев, и Станислав Шаталин, и Юрий Рыжов, и Василий Селюнин.

Нет спора, все это очень-очень разные люди. Смогут ли они сработаться? Не станут ли друг другу мешать? Но, с другой стороны, однако, что им в России делить, будь они даже консервативнейшими из консерваторов и либеральнейшими из либералов?

Важны эти различия в их странах, на национальной арене. А в России интерес у них был бы один, пусть и троякий: вывести ее из тупика нетоварной экономики; предотвратить при этом травму в сознании населения; ослабить, по возможности смертельно, силы имперского реванша.

Справились ли бы эти люди с такой задачей? Ну как я могу знать, что пришло бы в голову опытнейшим (не чета нашим) политикам, умам мирового класса? Знаю лишь, что с аналогичной задачей они после 1945 года справились: Европу из немыслимых, казалось, руин подняли и никакого серьезного отката - ни коммунистического, ни тем более национал-патриотического - не последовало. Слов нет, европейским политикам пришлось еще повозиться с оппозицией (не забудьте, что СССР приложил тогда гигантские усилия, чтобы разжечь из искры пламя), но так и не пришли, в конечном счете, воители несвободы к власти. Нигде в Европе. Ничего похожего с тем, что произошло в России. Значит, сработано было крепко.

Оставалось, короче, лишь собрать вместе эту «могучую кучку», дать ей приличное название, объяснить задачу, наладить процедуру взаимодействия - и пустить в свободное плавание. Спасти, таким образом, дух свободы, порожденный Перестройкой. Такая была идея.

Ясно, что тут нужны были согласие - и помощь! - руководства России. За ними и отправился я при первой же предоставившейся мне возможности в Москву в январе 1990 года (меня пригласили прочитать курс советско-американских отношений в МГИМО, правда, обязательно по-английски). Получилось, честно говоря, довольно нелепо: студенты говорили по-русски, я тоже, а общаться мы должны были по-английски. Будь я и впрямь пророком, как думала Валентина Терешкова, я, конечно, предвидел бы, что то была лишь первая нелепость, которая ожидала меня в России. Но я не предвидел.

Ельцин

Первый из государственных людей, с кем поделился я своей идей, был, конечно, Ельцин. Нет, убедить его оказалось непросто: недоверие к Западу сидело в нем глубоко. С какой стати станут они нас спасать? При всем том, любопытен был Ельцин необыкновенно. Об истории России не знал ничего. Но хотел знать. И интуиция дьявольская. Мало того, что он заставил меня прочитать ему экспромтом лекцию по истории русской государственности, начиная с XV века, он еще и оспаривал на каждом шагу мои интерпретации (я ненароком подумал, что, будь Ельцин моим студентом, быть бы ему из лучших - а мои все-таки были creme de la creme американского студенчества). Но, в конце концов, я его убедил. Не только согласился Борис Николаевич с моей идеей, но и обещал поставить ей на службу все ресурсы Верховного Совета России (где он тогда председательствовал).

И уходил я тогда из Белого дома с двумя важными документами в кармане. Первый был на бланке Комитета по международным делам и внешнеэкономическим связям РСФСР. Текст его гласил: «21 января 1990 года Профессор Нью-Йоркского университета А. Л. Янов был принят Председателем Верховного Совета России Б. Н. Ельциным. В ходе беседы была одобрена предложенная А. Л. Яновым идея “Неправительственного Международного Совета Взаимодействия”. В результате была достигнута договоренность о реальной поддержке этой идеи Верховным Советом РСФСР».

Подписано: председатель Комитета В. П. Лукин, помощник Председателя ВС В. В. Илюшин.
Вторым был мандат на бланке Председателя Верховного Совета РСФСР: «Профессор Нью-Йоркского университета Александр Янов уполномочен вести переговоры о формировании зарубежной части “Неправительственного Международного Совета Взаимодействия”».
Подписано: Б. Ельцин. На двух языках.

Злоключения идеи. Начало

Вышел я из кабинета Ельцина окрыленный. Полдела, думал я, сделано. Планировалось, что МИД даст указания посольствам и те аккуратно выяснят, заинтересован ли такой-то участвовать в НСВ и, если да, пожелает ли он встретиться со мной для выяснения деталей. Затем уж наступит мой черед - лететь, куда скажут, доводить собеседника до, так сказать, кондиции. Заметьте, что ни электронной почты, ни скайпа тогда еще не было, ничто не могло заменить личной беседы. В любом случае первый шаг должен был быть их, «ресурсов Верховного Совета». С тем я и уехал - ждать сигнала, куда лететь.

Прошел месяц, другой, третий - никаких сигналов. В чем дело? Последнее, что мне пришло в голову (а должно было прийти первым), это что через час-другой после моего ухода зайдет к Ельцину кто-нибудь из его окружения и, выслушав его возбужденный рассказ о моем визите, вынесет приговор: «Плюнуть и растереть! ». А не подействует сходу, развернет это в аргумент: «Сказал он вам хоть слово об угрозе коммунистического реванша? Так я и знал: все о каких-то вшивых национал-патриотах, которых мы в гробу видали? О том, что только немедленная приватизация спасет нас от коммунистов, тоже не сказал? Одни загадочные фразы о “травме народного сознания”? Какая там травма, если мы освободим народ от коммунистов? На руках нас будут носить. В общем, гоните вы этих непрошеных советчиков в шею».

Меня рядом не будет, чтобы возразить, что хлещут они мертвую лошадь, что коммунистический реванш - фантом вчерашнего дня, а имперский - реальность завтрашнего. Меня не будет, а они рядом, будут капать ему на мозги каждый день. Убедят, в конце концов, что ни к чему нам варяги, сами с усами. И сдаст ведь меня Борис Николаевич. И захлопнутся передо мной все двери. И останусь я один как перст, против бюрократической стены. Но идею не брошу.

Злоключения идеи. Конец

В конце концов, думал я, с американскими кандидатами в НСВ договориться смогу я, опираясь на ельцинский мандат, и сам. И они, представьте, в принципе согласились. А русскую его часть создам на общественных началах. И, представьте, создал. Хлипкую, но создал. Единственное, что оставалось, - это найти для нее сильного авторитетного лидера. Но тут вышла закавыка. С кем я только ни говорил, кому ни предлагал? Шеварнадзе?

Но он, оказалось, собрался в Грузию. Станислав Шаталин, старый приятель, тогдашний мэр Москвы Гавриил Попов, петербургский мэр Анатолий Собчак (с ним я даже в Душанбе слетал, чтоб улестить)? Все соглашались войти в НСВ, но руководить - ни в какую. Пришлось положиться на людей случайных. Результат был удручающий.

Один пример скажет все. В один из своих приездов в Москву нашел я на столе своего общественного НСВ телеграмму от Дэвида Рокфеллера: он будет в Москве проездом такого-то числа таким-то рейсом, готов задержаться на день для встречи с российскими членами НСВ, будет рад познакомиться лично. Просил встретить в Шереметьево-2. Увы, дата на телеграмме была двухнедельной давности. Никто Рокфеллера не встретил. Все мои переговоры пошли прахом. Боюсь даже представить себе, что он обо мне подумал.

А вот еще. Не успел я после этого вернуться в Нью-Йорк в унынии и в упадке духа, как Москва начала бомбардировать меня предложениями. От одного Фонда: «Уважаемый г-н Янов! Ваша идея чрезвычайно актуальна... Готовы немедленно оказать вам необходимую поддержку и содействие... ».


А.Б. Чубайс Г.Э. Бурбулис

Подписано: председатель Совета директоров Международного фонда академик Е. П. Велихов. От другого: «Уважаемый профессор! Вашу идею считаем своевременной и правильной. Готовы поддержать ее в материальном плане... ». Подписано: заместитель Генерального директора ассоциации «Интертрей-нинг» С. Лакутин.

И, наконец, даже от только что созданной Комиссии по гуманитарной и технической помощи при Президенте РСФСР: «Уважаемый Александр Львович! Зная Вас как видного ученого и общественного деятеля, человека, принимающего самое живое участие в судьбе России... приглашаем Вас в кратчайшее время приехать в Москву для обсуждения проблем формирования общественного неправительственного Совета». Подписано: председатель Комиссии, член Верховного Совета РСФСР В. И. Иконников.

Я опять был на седьмом небе. Но приехать немедленно не мог, все-таки у меня в Нью-Йорке работа, семья, дочь в рискованном возрасте, одним словом, свои проблемы. Но у меня ведь была организация НСВ в Москве. Та самая на общественных началах. Вот и поручил ей со всеми связаться, договориться о совместной работе. Но... повторилась история с телеграммой Рокфеллера. Не связались, не договорились. А Комиссии по гуманитарной и технической помощи и вовсе уже к моему приезду не существовало.

Короче, выводов было два. Во-первых, что организатор из меня никакой. Not my cup of tea. А во-вторых, что пошла ко дну моя идея. Но время поджимало: вот-вот должна была грянуть реформа, шоковая, так сказать, терапия. И сбудутся мои худшие ожидания. Останется, как тогда говорили, лишь крутить по телевизору «Санта Барбару» и «Богатые тоже плачут».

Последняя попытка

Говорил я, конечно, и с Гайдаром. Но было поздно: решение уже было принято. Он отфутболил меня в соседний кабинет, к May. А что мог изменить May? Для меня, однако, это была не игра. Настал момент, который, прямо по Пастернаку, «не читки требует с актера, а полной гибели всерьез». И я решил напомнить о себе своим позавчерашним собеседникам, Б. Н. Ельцину и всесильному тогда Г. Э. Бурбулису - открытым письмом в самой, кажется, популярной тогда газете «Аргументы и факты». Что-то еще можно было в последний момент сделать. А может быть, то был просто жест отчаяния, Судить читателю. Вот текст.

«ТОВАРНЫЙ ЩИТ ОТ НИЩЕТЫ
Дорогие Борис Николаевич и Геннадий Эдуардович!

Как и многие, я рад вашему мужественному решению начать, наконец, прорыв России к рыночной экономике. Видит Бог, люди достаточно настрадались, годами маршируя в никуда.

Тревожит меня и заставляет писать вам совсем другое: в ваших заявлениях не упомянут товарный щит реформы. Тот самый, что предназначен в момент прорыва ликвидировать продовольственный и товарный голод в стране с тем, чтобы примирить людей с рынком вместо того, чтобы их с ним поссорить. Щит, способный связать в их сознании рынок с улучшением их жизни, а не с прыжком в нищету. Необходимость такого щита мы с вами обсуждали, и вы оба с ней согласились.

В год прорыва в страну должно быть завезено столько продовольствия и предметов первой необходимости, что само уже давление этой колоссальной товарной массы предотвратит скачок цен. И доступны они будут ВСЕМ. Хирурги не станут резать по живому без анестезии: пациент может умереть у них на столе - от болевого шока. Товарный щит - анестезия реформы.

Не подачки на бедность, не бессмысленные в условиях беспощадной инфляции прибавки к зарплате, не новые заплаты на старые, а доступное всем товарное изобилие, дающее народу возможность познакомиться с рынком в ситуации благополучия, а не обнищания.

Продовольствия больше, чем достаточно - и в Америке, и в Европе. Даже Пентагон готов не только выделить из своего бюджета миллиард долларов для товарного щита, но и предоставить для этого военно-транспортные самолеты, когда-то - во времена советской блокады - прокормившие Берлин.

А где же российские военные? Где ваша военно-транспортная авиация? Где организационный штаб товарного щита в российском правительстве? Где стратегия его реализации?
Нет спора, съедят и износят все это быстро, Может, и за год. Но какой это будет год! Тот, что откладывался с начала Перестройки. Именно из страха перед болевым шоком откладывался. И насколько же легче будет вам в этот грозный год иметь дело с народом, воспрянувшим и почувствовавшим вашу заботу, нежели с деморализованными и уставшими от беспросветности и разочарований массами, которые неминуемо окажутся легкой добычей для реваншистов.

Даже сегодня еще не поздно. С военными еще можно договориться. С Западом тем более, он готов помогать. Штаб товарного щита от нищеты еще может быть создан. Нужна лишь политическая воля.

Не слушайте благополучных бюрократов, убеждающих вас, что нашему народу не грех и поголодать, и подтянуть пояса на годик-другой, будет, мол, только на пользу, научатся вертеться.

С надеждой на вашу государственную мудрость. Александр Янов».

Эпилог

Много чего еще после этого было. Неизвестно, как разыскал меня Сергей Юшенков, руководивший в Верховном Совете фракцией радикальных демократов. Оказалось, что фракция единогласно проголосовала за то, чтобы пост премьер-министра в своем «теневом правительстве» предложить... мне. Не согласиться было бы глупо. Позиция давала мне, по крайней мере, пусть минимальную, но все-таки возможность сопротивляться наступлению национал-патриотов. В том, что после «реформы без анестезии» Перестройку с ее духом свободы мы проиграли, сомнений у меня больше не было. Но уйти с арены без сопротивления было стыдно - перед будущими поколениями. А в том, что они, эти будущие поколения, еще будут, сомнений у меня не было тоже. Слишком хорошо знал я историю России.

Пусть ей теперь суждено пройти до дна горечь и ужас национал-патриотического унижения и противостояния с миром. Но придет новая Перестройка с новым духом свободы - и ее участникам понадобится опыт нашего Сопротивления, в том числе опыт моей погибшей идеи. Ведь нынешняя зима оставит после себя Россию еще более растерзанную, чем советская. И на что, кроме нашего опыта, смогут опереться наши наследники?
Прикрепления: 6421656.jpg(22.0 Kb) · 0099520.jpg(42.1 Kb)
 
СфинксДата: Понедельник, 15.01.2018, 02:01 | Сообщение # 26
Группа: Админ Общины
Сообщений: 1536
Статус: Offline
Приложение
УРОКИ ПЕРВОЙ МИРОВОЙ

То была поистине великая в своей бессмысленности – если позволительно такое словосочетание - война (назовем ее для краткости ПМВ). До такой степени великая, что не закончилась и поныне, столетие спустя, продолжается в свирепых битвах в Сирии и в Ираке. Продолжается потому, что границы этих государств были произвольно начертаны 26 апреля 1916 (!) года в знаменитом меморандуме Сайкс-Пико, напрочь игнорировавшем непримиримую историческую вражду между суннитами и шиитами. И столетия, как видим, не хватило, чтобы разобраться в том, что наделала ПМВ.

Тогда, в 1916-м, делили - как скоро выяснилось, преждевременно - Оттоманскую империю, которой принадлежал арабский Ближний Восток. А второй урок ПМВ в том, между прочим, и состоит, что распад вековых империй обходится миру дорого - и кроваво. Насколько дорого обходится он, видим мы сегодня на примере России. Порожденная ПМВ революция 1917 не только расколола мир надвое (впоследствии этот раскол назвали «холодной войной»), но и привела к тому, что окраины Российской империи побежали от революционного Петрограда, как от чумы. Огнем и мечом «собрали Русский мир» тогда заново по кусочкам большевики. Но швы остались. И едва закончилась холодная война, и рухнуло большевистское царство, история повторилась. И вот мы опять, столетие спустя, оказались свидетелями жестокой попытки «собрать Русский мир» заново. Едва ли многие усомнятся, что, как и в конфликте на Ближнем Востоке, имеем мы здесь дело все с тем же роковым наследством ПМВ.

Безыдейная война

Теперь о ее бессмысленности, о втором, если хотите, уроке ПМВ. За этой смертельной схваткой великих держав Европы не стояло никаких ИДЕЙ. Сплошная геополитика. Другими словами, имперские амбиции, имперские страхи, месть за давние поражения в имперских войнах. И все. Идеологии, т. е. понятного нормальному человеку смысла, ПМВ была лишена напрочь.

Могущественная Германская империя не могла, видите ли, терпеть владычества на морях своей Британской соперницы. И вообще того, что не она хозяйка Европы, что по тогдашним меркам означало - мира. Фридрих фон Бернгарди, известный немецкий геополитик, так обосновывал это в популярной книге Germany and the Next War (1912): «Либо Германия будет воевать сейчас, либо она потеряет свой шанс на мировое господство». И еще глубокомысленней - и здесь сходство с нашим современником Александром Дугиным становится неотразимым: «Закон природы, на который опираются все другие ее законы, есть борьба за существование. Следовательно, война есть биологическая необходимость».

Франция не могла смириться с горечью и позором своего поражения в 1870 году. Статуя в Страсбурге на Place de la Concorde так и стояла, задрапированная черной тканью, все эти десятилетия до 1914. Дети в школах повторяли слова знаменитого патриота Леона Гамбетты: «Не говори об этом никогда, но думай об этом всегда». Такая была имперская мечта - отомстить.

Австро-Венгерская империя боялась Сербии, за которой стояла Россия. Как объяснял кронпринцу Францу Фердинанду начальник Генерального штаба барон Конрад фон Гетценберг: «Судьба Монархии зависит от того, произойдет ли объединение южных славян под ее эгидой или под эгидой Сербии. В последнем случае сербы создадут свою империю, захватив все побережье Адриатики и навсегда отрезав Монархии выход к морю». Кронпринц обещал подумать о том, как сделать Двойственную империю Тройственной, кооптировать южных славян, обезвредив тем самым Сербию.

Для сербов это означало бы распроститься с собственной имперской мечтой о «Великой Сербии». Еще в 1908 году во время своего балканского турне П. Н. Милюков заподозрил, что Сербия готова спровоцировать европейскую войну. Общение с молодыми сербскими военными позволило ему тогда сделать два главных вывода. Во-первых, что «эта молодежь совершенно не считается с русской дипломатией». Во-вторых, что «ожидание войны с Австрией переходило здесь в нетерпеливую готовность сразиться, и успех казался легким и несомненным. Это настроение казалось настолько всеобщим и бесспорным, что входить в пререкания на эти темы было совершенно бесполезно». Попросту говоря, Россия нужна была сербам лишь как инструмент для развала Двойственной империи - и создания собственной, пусть мини-империи.

У англичан были свои соображения. Они не желали ни уступить свое владычество на морях, без которого не могла бы существовать их раскиданная по лицу земли империя, ни допустить немцев стать хозяевами Европы. И ни в коем случае не позволили бы они им оккупировать Бельгию - потенциальный плацдарм для высадки на остров. А оккупация Бельгии была составной частью плана Шлиффена, т. е. неизбежна.

Россия вообще была тут с боку припёку. Ей не угрожал никто. И торопиться ей было некуда. Могла бы и подождать, если не двадцать лет, как завещал ей Столыпин, чтобы привести себя в порядок, то, по крайней мере, три года, чтоб завершить военную реформу. Америка не перестала быть великой державой из-за того, что ждала прежде, чем вмешаться в войну, эти самые три года. И вообще прав, похоже, британский историк Доминик Дивен, что «с точки зрения холодного разума ни славянская идея, ни косвенный контроль Австрии над Сербией, ни даже контроль Германии над проливами ни в малейшей степени не оправдывали фатального риска, на который пошла Россия, вступив в европейскую войну».

Но... если уместен тут уличный жаргон, «жадность фраера сгубила». Жива ведь была славянофильская грёза о кресте на Св. Софии в Царьграде (каковой крест и был уже заранее припасен), и мечта о проливах, и, чем черт не шутит, о теплых водах Персидского залива тоже. Между прочим, в мае 1916 года турки разгромили русскую дивизию на подступах к этому самому заливу. Как львы, дрались тогда турки за свою обреченную империю.

Цена вопроса

Вот за эту гремучую смесь имперских амбиций, фантазий и страхов должна была Европа заплатить страшную, непомерную цену. Девять миллионов (!) солдат, моряков и летчиков пали в ходе ПМВ на поле боя. Втрое больше оставила она после себя молодых калек. Столько разбитых семей, столько исковерканных жизней. Добавьте к этому пять миллионов гражданских, погибших от тягот оккупации, от бомбежек, да что там, просто от голода. Уже в 1915 году зарегистрировано было в Германии 88, 232 голодных смертей, в 1916-м - 121, 114. Голодные бунты перестали быть редкостью. Что поделаешь? Блокада. Не забудьте и побочные следствия ПМВ: геноцид армян в 1915-м в Турции и несчитанное число умерших от «испанки», смертельного гриппа, тоже зачатого ПМВ.
Такова оказалась цена той безыдейной «войны народов».

Кассандры

Нельзя сказать, что никто не предвидел этого кошмара. Первым был Уинстон Черчилль, совсем еще тогда молодой парламентарий, но уже имевший за спиной опыт войны в Индии, в Судане и в Южной Африке. «Войны народов, - предупредил он 13 мая 1901 года Палату общин, - не похожи на войны королей». И «кончаются они тотальным разгромом побежденных и едва ли менее опасным истощением победителей». А предстоит Европе именно война народов.

Если вспомнить, что в той же битве при Седане в 1870 году, в которой капитулировал Наполеон III и которую столько десятилетий не могли простить Германии французы, пало шесть тысяч (!) человек с обеих сторон и этим в общем-то ограничились потери во франко-прусской войне на поле боя, начинаешь понимать, с какой зловещей точностью предсказал ужас грядущей «войны народов» Черчилль. И насколько прав был Август Бебель, когда под громовой хохот в Рейхстаге заявил, что европейская война закончится революцией.

Но кто когда слушал Кассандр?

«Европа сошла с ума»

Когда известный полярный исследователь Эрнст Шаклтон после двух лет изоляции во льдах Антарктики добрался, наконец, в 1916 году до твердой почвы, он первым делом спросил, чем кончилась заварушка, начавшаяся в дни его отъезда. Ответ был такой: «Похоже, она никогда не кончится. Европа сошла с ума».

Многие и впрямь сходили с ума. 28 июля того же года юный пехотинец Джордж Ли-Маллори описал родителям свой вчерашний полузатопленный окоп под Верденом: «Рядом плавали трупы, слышны были стоны умирающих, и никто не мог им помочь, потому что нельзя было поднять голову над бруствером, огонь ураганный. Не представляю, как я смогу жить после этого». Другие отчаянно искали смысла в том, в чем его не было. И, представьте, находили.

Лейтенант Гарольд Макмиллан (будущий премьер-министр) писал матери уже в 1915-м, что его солдаты не вынесли бы напряжения этой войны, «если б не верили, что это не бессмысленная бойня, а крестовый поход - чтоб навсегда покончить с войнами». Вот эта мысль и призвана была играть роль своего рода «заменителя» (substitute) смысла, если хотите, идеологии ПМВ. Она помогла многим не сойти с ума.


Окопы Первой мировой войны

Нет спора, «заменитель» был слабый. Он не остановил предсказанную Бебелем революцию ни в России, ни в Германии. И подтвердил пророчество Черчилля об «опасном истощении победителей» тоже. Но, главное, оказался он ложным: уже 21 год спустя, не успели зажить раны, потрясла Европу новая, еще более кровопролитная война.

Но - вот сюрприз! – та, Вторая мировая война не породила революций и, в отличие от ПМВ, не сводила людей с ума. Она не была геополитической бойней, напротив, полна была смысла: эта первая в истории «война за идею», за великую идею свободы. И осталась она в истории как легендарная победа сил Добра над силами Зла, как светская версия Евангелия от Иоанна. А ПМВ что ж, так и запомнилась она величайшей геополитической катастрофой, бессмысленной, как все стихийные бедствия, подобной, допустим, библейскому Потопу.

Спор о наследстве ПМВ

Я понимаю, что многие не согласятся со столь категоричным суждением. Оппоненты могут сослаться на то, что разрушила все-таки ПМВ четыре европейские империи: Российскую, Оттоманскую, Австро-Венгерскую и Германскую - и подарила независимость многим народам. Могут - даже на то, что в Сараево до самого распада сербской мини-империи, известной под именем Югославии, стоял монумент Гавриле Принципу, одному из шести террористов, отряженных сербской контрразведкой для убийства кронпринца Франца Фердинанда. Гавриле повезло: он спровоцировал ПМВ.

Что ж, кому-кому, а сербам, казалось, было, что праздновать. Развалив с помощью России своего извечного врага, Двойственную империю, они создали именно то, чего, как мы помним, боялся начальник ее Генерального штаба Конрад фон Гетцендорф, - свою мини-империю. Только и для них кончилось, как мы знаем, наследство ПМВ плохо. Кончилось распадом Югославии, а когда «собиратель сербского мира» Милошевич попытался воссоздать империю силой, - и вовсе постыдным провалом.

Сошлются, быть может, оппоненты на независимость Литвы, Латвии, Эстонии, Венгрии, Чехословакии и Польши, образовавшихся в результате распада Российской и Двойственной империй. Так и тут все было совсем неоднозначно. И не исключено, что горько пожалели о распаде Двойственной империи Венгрия и Чехословакия, когда вместе с Польшей оказались сателлитами «второй» Российской империи, которая и сама была, как мы помним, порождением ПМВ. Особенно Венгрия в 1956 и Чехословакия в 1968. О прибалтийских государствах я уже и не говорю: они просто аннексированы были этой «второй» империей.

В том и состоит третий урок ПМВ, что все ее наследство оказалось неустойчивым, зыбким, обманчивым. Начиная с мира в Европе, который зашатался задолго до Мюнхена, едва предшественник «балканского мясника» Гитлер выступил в роли «собирателя германского мира». Тем более, что и сама гитлеровская Германия тоже ведь была косвенным порождением ПМВ. А теперь сравним удивительно разные итоги двух мировых войн XX века.

Немного теории

Хотя «теория, друг мой, сера», как уверял Фауста Мефистофель, и был прав, конечно, но пришло, тем не менее, время подвести итоги и этого сравнения. Придется читателю немножко поскучать. В конце концов, фактов он уже получил воз и маленькую тележку. А без теоретического осмысления актуальный урок этого сравнения повиснет в воздухе.

Тогда как ПМВ была войной безыдейной, во Второй мировой представлены были целых три идеологии. Одна сторона воевала под знаменами двух универсальных идеологий - либеральной и социалистической, - другая под знаменем противостояния германского мира всему остальному миру, т. е идеологии националистической, чья привлекательность (appeal) не могла, по определению, выйти за пределы нации.

Даже страны «оси», как Япония, руководствовались собственными интересами. И не торопились в решающий час помочь партнеру. Они ведь могли добить СССР, если бы, когда немцы подходили к Москве, ударили с востока. Сибирские дивизии, которые спасли Москву, увязли бы в этом случае в восточной войне.

Но даже и такой финал русско-германской войны не изменил бы результата Второй мировой. Не удержала бы Германия своих гигантских завоеваний, рухнула под их тяжестью. Короче, при любых обстоятельствах националистическая идеология обрекала Германию на изоляцию и, следовательно, на неминуемое поражение.

То же самое относится и к сектантскому фундаментализму. Никто, даже Аль-Каида, не говоря уже о Саудовской Аравии, не поможет в решающий час новоявленному Исламскому государству во главе со самозванным халифом аль Багдади, объявившему себя «собирателем суннитского мира» (еще один «собиратель»). Тем более, что бросил он вызов единственной сегодня универсальной идеологии. Халифат оказался в ситуации гитлеровской Германии и обречен, сколько бы локальных побед он еще ни одержал.


Абу Бакр аль-Багдади В. В. Путин

Вот к чему подвели нас теоретические итоги сравнения двух мировых войн. Наследницей Второй мировой под знаменем универсальной идеологии оказалась Европа. А наследников ПМВ осталось в мире лишь два: Халифат да путинская Россия, хотя и тот и другая пытаются присвоить националистическую идеологию Второй мировой. Это, однако, исход изменить, как мы видели, не может. Обречены наследники. Таков, похоже, актуальный теоретический урок сравнения двух мировых войн.
Прикрепления: 4131994.jpg(84.2 Kb) · 3829001.jpg(42.0 Kb)
 
Форум » ЧИТАЛЬНЫЙ ЗАЛ » ЗАРУБЕЖНАЯ ПУБЛИЦИСТИКА » РУССКАЯ ИДЕЯ: ОТ НИКОЛАЯ I ДО ПУТИНА. КНИГА II (А.Л. ЯНОВ)
  • Страница 3 из 3
  • «
  • 1
  • 2
  • 3
Поиск:

AGNI-YOGA TOPSITES