Пятница, 14.12.2018, 00:01

Приветствую Вас Гость | RSS | Главная | Форум | Регистрация | Вход

[ Новые сообщения · Участники · Правила · Поиск · RSS ]
  • Страница 7 из 9
  • «
  • 1
  • 2
  • 5
  • 6
  • 7
  • 8
  • 9
  • »
Форум » ЧИТАЛЬНЫЙ ЗАЛ » ЗАРУБЕЖНАЯ ПУБЛИЦИСТИКА » АДЕПТЫ ВОСТОКА (Мэнли Палмер ХОЛЛ)
АДЕПТЫ ВОСТОКА
МилаДата: Пятница, 16.11.2018, 23:21 | Сообщение # 61
Группа: Админ Общины
Сообщений: 8307
Статус: Online
Мудрецы Китая


У китайцев, как и у других высокоцивилизованных народов древности, существовала сложная и чрезвычайно многообразная религиозно-философская структура доктрин и идей. Их интеллектуалы были разделены на несколько строго определенных групп. Их моральные, этические и мистические убеждения покоились на великой триаде почитаемых наставников: Лао-цзы, Конфуция и Будды. Обычно они включаются в список учителей мира или величайших благодетелей человечества и почитаются далеко за пределами их наций и рас. Они были поистине божественными людьми, а их миссия и служение сопровождались знамениями и сверхъестественными явлениями. О каждом из них слагались замысловатые легенды и каждого считали основателем существенно важной религии или доктрины, с которой его имя оказывалось связанным навеки. Их поведение становилось примером для всех, кто стремился к самосовершенствованию. Их слова благоговейно хранили как откровения священного писания, а основанные ими ордена или секты расширялись, постепенно приобретая окраску и обертоны теологических институтов. В течение веков признание этих учителей ширилось и крепло; и уважение народных масс возвело их в божественное или полубожественное достоинство.

Несмотря на то что все случайные высказывания, вероятно, весьма неадекватны, все же в общем можно сказать, что китайский философ или мудрец в самом традиционном смысле этих терминов следовал примеру Конфуция. Он был сдержанным человеком, целиком отдавшимся учению и глубоко заинтересованным в этическом улучшении общества. Питая, как и сам Конфуций, уважение к метафизическим рассуждениям, он все же считал подобные абстракции выходящими за пределы логики и доказательств.

Эти мудрецы приобрели известность как основатели философских школ; с ними советовались свободомыслящие императоры и государственные деятели; им было доверено обучение молодежи; они внесли неизмеримый вклад в искусства и науки своего времени. Их биографии во многом сравнимы с жизненными путями древнегреческих философов, таких, как Платон, Аристотель и Сократ. Часто их подозревали в том, что они владели более глубокими знаниями, чем считали необходимым обнаруживать, но они придавали особое значение тем практическим знаниям, которые должны были способствовать общественному благу. Они читали проповеди о долге правителя, поощряли выработку демократических позиций, пропагандировали философские дисциплины, чтобы очистить и облагородить человеческий характер, и, вообще говоря, подавали хорошие советы, которые, как интуитивно понимали искренние люди, были верными и полезными.

И в буддизме и в даосизме были ученые того же толка, что и мудрецы, и их жизненный путь соответствовал жизненному пути ученых — представителей конфуцианства. Но, кроме того, они создали совершенно разные ордена мистиков или трансценденталистов. И в буддизме и в даосизме теологические и метафизические рассуждения составляли неотъемлемую часть их доктрин. Таким образом, если у конфуцианства были его великие мудрецы, то у этих других групп имелись свои просвещенные святые, характерные черты и атрибуты которых были схожи с чертами и атрибутами святых христианских стран.


Китайские мудрецы за беседой. С керамики времен династии Цинь


В Китае буддийских святых называли лоханами, а даосские святые прямо именовались бессмертными. Буддийские лоханы, или архаты, были причисленными к лику святых людьми, являющимися либо личными учениками Будды, либо первыми патриархами его доктрины. Однако эта группа постепенно увеличивалась в более поздние времена, включая влиятельных лидеров и обращенных, чья преданность учению Будды привела их к озарению и развитию трансцендентальных сил и способностей. Таким образом небольшой круг из шестнадцати или восемнадцати лоханов постепенно расширился, превратившись в более многочисленную группу, насчитывавшую пятьсот святых, и даже этот термин стал символизировать почти несметное количество просветленных существ.

Неизвестно, была ли у Лао-цзы группа избранных близких единомышленников по даосизму. Он был одиноким человеком, который не ждал от других, чтобы они понимали его или преподаваемую им сложную доктрину. Однако с течением времени неясные намеки относительно удивительных и сверхъестественных явлений снискали благосклонное внимание, и в течение второго, или метафизического, периода развития его учений доктрине бессмертных стали придавать чрезвычайно большое значение. Эти мистики претендовали на получение наставлений от святых прошлого, которые удалились от мира и обитали в небесных краях. Они являлись любимым ученикам в снах и видениях и открывали секреты трансцендентальной магии. Под руководством какого-либо бессмертного преданным ученикам преподавались абстракции китайской каббалы, трансмутация металлов и тайны бессмертия. Так начиналось всенародное поклонение группе мифических созданий. Они обрастали легендами, и затейливые символические рассказы добросовестно сохранялись как часть даосской традиции.

Под изящной фантазией на тему китайских бессмертных смутно вырисовываются очертания строгой идейной структуры. Как и у западных святых, философский аспект разъясняется редко. И тем не менее эти бессмертные почти точно соответствуют сонмам греческих героев, таких, как Ахилл, Улисс и Эней. Те исторические факторы, которые, возможно, и существовали изначально, подчинились общей концепции, или идее, колыбелью которой, вероятно, была Индия. Высвободив божественные внутренние ресурсы, заключенные в его собственной природе, человеческое существо может переступить обычные ограничения, налагаемые человеческим состоянием, и подняться до середины пути между богами и смертными. Оно может стать заступником; к нему можно обращать молитвы; оно являет собой пример потенциальной силы и мудрости, скрытых в глубине души человека.

Многое из своего формального устройства даосизм позаимствовал у буддистов, включая детально разработанную концепцию строения вселенной. Существовали небесные миры, где обитали высшие божества, существовали и низшие миры, населенные всевозможными тварями. Видимым был только мир смертных, остальные же сферы могли посещать только невоплощенные или освобожденные от телесной оболочки. В то же время в человеке были заключены силы, с помощью которых он мог перемещать собственное сознание, преодолевая все ограничения своей телесной формы, и во время медитации ему, возможно, выпадало счастье смешиваться с жителями какой-нибудь запредельной сферы.

Бессмертные не только составляли фантастическое племя, сотканное из основ и фантазий; они представляли собой проекцию представления человека о собственном потенциале. Человеческому существу всегда нравилось верить, что в нем скрыта способность к духовной и интеллектуальной свободе, к счастью и развитию до более совершенного состояния. Следовательно, бессмертные были проекцией самого человека. С этой точки зрения они не были полностью плодом воображения, потому что человек не считал свои мечты всего лишь иллюзиями. Учения даосизма и буддизма уверяли его в том, что он действительно является гражданином гораздо большей и прекрасной вселенной, чем представляет в своей повседневной борьбе за существование. Он не только верил, но и интуитивно знал, что есть существа, превосходящие его. Он знал, что они должны существовать, и был вполне готов признать, что они составляют ранги, или иерархии, богов и божков подобно престолам, владениям и чинам, о которых упоминает Св. Павел.

Любопытное сочетание высокого идеализма и чрезвычайно практического образа мыслей, характерное для китайского ума, естественно, привело к формализации концепции бессмертных. Эти создания не просто обладали почти беспредельными магическими силами, но и составляли компанию очень счастливых существ, не испытывавших ни голода, ни жажды, не знавших нищеты и боли, наслаждавшихся тесными дружескими отношениями и бывших бесконечно далекими от жестокостей прогнивших политических систем. У них было собственное правительство, и поскольку они сочетали блаженное состояние с проницательным умом, то могли, если их попросить надлежащим образом, способствовать улучшению человеческого поведения, как индивидуального так и коллективного. Мало-помалу характерные черты этих небожителей перемешались с чертами буддийских лоханов; они становились учителями тех, кто мог устанавливать с ними внутреннюю связь, и благожелательными служителями искавших истину смертных, которые отвергали житейскую мудрость, посвящая себя эзотерической философии.

Столь сложная структура неизбежно расширялась и в конце концов поглотила любимых героев, ученых и лидеров культуры, которым отвели различные места в трансцендентальном мире китайской метафизики. Почти каждый почитаемый человек посмертно возводился в какое-нибудь достоинство, дававшее ему право на всенародное поклонение.

Естественно, это поклонение переходило в рамки религии и раздувало пантеон до невероятных размеров. Просвещенные императоры, победоносные генералы, выдающиеся поэты, известные ученые и прославленные предки получали свою долю всеобщего восхищения. Свои божества имелись даже у входных дверей, крепостных валов, стен, подвалов, садов, постоялых дворов, мостов и домашних очагов. В отличие от древнегреческих нимф, дриад и сатиров, большинство из них было не просто воображаемыми созданиями или элементами. Они восходили к живым людям, некогда чем-нибудь прославившимся или достигшим высокого положения и вспоминаемым с восхищением.

Таким образом, китайских иллюминатов можно разделить на три главных класса. Первый составляли добродушные ученые, общавшиеся друг с другом в какой-нибудь излюбленной бамбуковой роще, писавшие поэмы, обсуждавшие политику и спорившие о проблемах логики и разума. Были и странствующие монахи и священнослужители, которые в результате глубокого размышления над содержанием тайных книг и письменных свидетельств своих орденов обрели интуитивные способности и внутреннее видение и понимание, благодаря которым могли исследовать окружавшую их невидимую вселенную. Следовательно, они обладали знанием, как правило, недоступным или недостижимым для профанов. Эти праведники более всего соответствуют западной концепции благочестия и были в должное время и вполне справедливо канонизированы. Третья группа — это великий «полиглот», в основе ее воззрений лежит отчасти инстинктивное желание человека возвеличивать чудесное, отчасти фольклор и легенды, отчасти научно-религиозное убеждение в возможности качественного развития человеческого существа до тех пор, пока оно не выйдет за пределы постижимого и не превратится в создание уже не человеческое, но еще и не вполне божественное. Оно, следовательно, становилось бессмертным Смертным, жившим на границе, соединявшей видимое с невидимым. Все было возможно для такого существа, и все же оно не было изолировано от великого вселенского плана. Оно в большей или меньшей степени указывало путь, по которому должен следовать обычный человек, ибо в каждом человеческом существе есть бессмертный Смертный, вечно старающийся вырваться из земных пределов и жить в более чистой атмосфере небесных сфер. Бессмертные не заменяли великих богов Китая, но жили, внутренне укрепленные плодом древа бессмертия, на склонах небесной горы.
Прикрепления: 8671505.png(7.3 Kb)
 
МилаДата: Пятница, 16.11.2018, 23:22 | Сообщение # 62
Группа: Админ Общины
Сообщений: 8307
Статус: Online


Прежде чем продолжить разговор о даосских бессмертных, следует прерваться и обратить внимание на то, что типичный китайский ученый-философ сочетал весьма рациональные приемы с большими интуитивными способностями к рефлексии и прозрению. Он был не только широкообразованным, но и очень просвещенным человеком. Он чтил традицию, однако часто трактовал ее мистически или символически. Он был идеалистическим реалистом, жившим по строгим моральным и этическим законам. В личной жизни он занимался упражнениями, приличествовавшими индусскому праведнику, но, когда говорил или писал, строго следил за логикой и давал слишком мало пищи для народных суеверий. Однако в глубине души мудрецу хватало мужества признать реальность сил и способностей, не объяснимых известными законами физики. Подобно Платону, он подтверждал существование богов и их управление человеческими делами, но также и допускал, что каждый человек несет ответственность за свою судьбу и должен усердно заниматься исправлением и улучшением собственного характера. Таким образом, можно сказать, что в Китае в одно и то же время существовали искатели истины нескольких типов и, остававшиеся при этом крайне индивидуалистическими, имели много общего в своих взглядах.

Преподобный Обри Мур составил вступительную статью к переводу произведений Чжуан-цзы, подготовленному Гербертом А. Гейлзом. Упоминая о встрече императора Яо с отшельником, преподобный Мур говорит относительно мудрецов: «Однако более великим, чем Яо и отшельник, является божественное существо, которое обитает на таинственной горе в состоянии полного невозмутимого бездействия. Для мудреца жизнь, следовательно, означает смерть всего, что люди считают жизнью, жизнью видимости или репутации, делания или действия, существа или отдельной личности. Мудрец ничего не знает о разнице между субъективным и объективным… мудрец видит множество, исчезающее в Едином, в котором встречаются и сливаются субъективное и объективное, позитивное и негативное, здесь и там, где-то и нигде».

Чжуан-цзы жил в 4-3-м веках до н. э. Долгое время его причисляли к неортодоксальным мыслителям. Его произведения были направлены против того в конфуцианских учениях, что он считал материализмом. Его литературные произведения, главным образом аллегорического характера, долго пользовались расположением интеллектуалов старшего поколения, потерпевших поражение или разочарование в общественной или личной жизни. По Чжуан-цзы, находившемуся под сильным влиянием даосизма, можно судить об отношениях ученых людей его времени к мудрецам. Как раз до наступления метафизического периода в даосизме школа все еще была философской по существу, а более поздние украшения не встретили поддержки. Несколько цитат из книг Чжуан-цзы свидетельствуют об уровне мышления, сравнимом с древнегреческим мировоззрением. Как считает этот эрудированный ученый: «Сказано: «Рождение мудреца есть воля божия; его смерть — всего лишь изменение существования. В покое он разделяет пассивность инь, в действии — энергию ян. Он не будет иметь никакого отношения ни к счастью, ни к несчастью»».

Еще одно утверждение тоже заслуживает упоминания: «Море не отвергает вод, впадающих в него в восточном направлении. Следовательно, оно безмерно велико. Истинный мудрец умещает вселенную в своем сердце. Его благотворное влияние приносит пользу всем по всей империи, невзирая на лица. Родившись без высокого положения, он умирает без титулов. Он не ставит себе в заслугу фактов». Обсуждение темы вновь представлено в виде диалога, и Чжуан-цзы пишет: «Руководство совершенного мудреца, — объяснял Цзи Чже, — заключается в воздействии на сердца людей с тем, чтобы побудить их завершить свое образование, улучшить манеры, усмирить непокорный разум и всем без исключения прилагать усилия ради общего блага. Это воздействие согласуется с естественной склонностью людей, которые поэтому не сознают этого воздействия».

После заката даосского трансцендентализма и его постепенного вырождения в теологическую секту началось решительное возрождение старинной китайской концепции мудреца как обладающего глубокими знаниями советника, мудрого философа и почитаемой личности, обогатившей свой внутренний мир путем переживания и рефлексии. На эту перемену указывает философия Ван Янмина (1473–1529 г.г. н. э.). Он был монистическим идеалистом, утверждающим, что в каждом индивидууме заключена способность к познанию, но он должен высвободить и совершенствовать эту способность путем углубления понимания и постоянного приложения философского принципа к повседневному поведению. Ван писал об истинных мудрецах: «Люди этого типа никогда не перестают стремиться к знаниям. Быть мудрецом на практике значит быть человеком, который в радости от их обретения забывает связанные с этим горести. Люди этого типа никогда не тревожатся. Пожалуй, нет необходимости говорить, что это не зависит от того, преуспел он или нет в своих стремлениях».

Впоследствии он расширил это определение: «Мудреца можно сравнить с небом. Нет такого места, где бы не было неба… Хорошего человека, сохраняющего свою неприступную высоту, можно сравнить с очень высокой горной вершиной. Как бы то ни было, вершина в тысячу футов высотой не может вытянуться и стать высотой десять тысяч футов, а вершина десять тысяч футов высотой не может вытянуться и стать высотой сто тысяч футов. Хороший человек не выставляет себя напоказ и не превозносит себя». Это заявление напоминает приписываемый Мэн-цзы рассказ о человеке, который пытался заставить свою пшеницу расти быстрее, дергая ее каждый день.
В произведениях Вана разбросаны и другие довольно многочисленные упоминания о характере и достижениях истинно мудрого. Ниже приводятся наиболее типичные высказывания.

«Мудрец возвращается в исходное состояние интуитивного познания и таким образом тем более воздерживается от наложения собственных идей.

Созерцание (пустота) при интуитивном познании есть великая пустота неба, а отсутствие желания в интуиции есть отсутствие формы неба».

«Когда мудрец или добродетельный человек попадает в испорченный век, его обхождение с людьми и реакция на события порой уклончивы, но его образ действий всегда был только прямым».

«Всеведение мудреца имеет отношение только к естественному закону; его всемогущество связано исключительно с естественным законом. Ум мудреца пытлив и ясен, поэтому он во всех вещах осознает место естественного закона и полностью осуществляет его на практике».

Если резюмировать позицию китайцев по отношению к конфуцианским мудрецам, буддийским лоханам и даосским бессмертным, то становится достаточно очевидным, что эти три группы, каждая по-своему, подтверждали одну и ту же основную концепцию или исходное положение. Все они считали, что существует два вида знания: первое — традиционное, а второе — эзотерическое, или мистическое. Далее, они учили тому, что второй вид превосходит первый, что он всегда существовал в мире и передавался через просвещенные ордена или иерархии достойных почитания учителей.

Эти учителя в свою очередь черпали вдохновение в тайных источниках. Следовательно, за внешней стороной учения для непосвященных скрывались священные знания, которые открывались только в символической, или аллегорической, форме, причем эти знания составляли высшую науку или способ полного обновления человека. Судя по этим воззрениям, китайские мудрецы становятся восточными двойниками западных Адептов, или знатоков науки наук. Полностью овладев этим знанием, человек может выйти за пределы земных ограничений и стать сознательным орудием исправления общества и реставрации Золотого Века.
 
МилаДата: Пятница, 16.11.2018, 23:22 | Сообщение # 63
Группа: Админ Общины
Сообщений: 8307
Статус: Online
Древние Мастера


Сильное влияние на культурную жизнь Китая оказывали три направления этической мысли. Первым был мистицизм Лао-цзы, вторым — этическое учение Конфуция, а третьим — идеалистический агностицизм. Эти системы смешивались, разделялись и снова смешивались, пока, наконец, не слились в триединство. Составные части уже невозможно полностью различить, но результатом этой тонкой алхимии является китайский образ жизни.

Религия и искусство всегда были тесно связаны. Различные школы китайской мысли в совершенстве отображены многими художниками, но лишь немногих из них помнят по именам, в то время как большинство живет только в своих произведениях. Именно поэтому тот, кто первым создал восхитительную картину под названием «Дегустаторы уксуса», так навсегда и останется неизвестным. Однако эта идея столетиями увековечивалась многими талантливыми интерпретаторами.

На наиболее известном в наши дни рисунке изображены три важных старых господина, стоящих вокруг бочонка с уксусом. Двое из этих внушительных старцев изображены почтенными и с бородками в китайской манере, а у третьего вокруг головы нимб.

Дегустаторами уксуса являются Лао-цзы, Конфуций и Будда. Бочка — это жизнь. Каждый помешивал содержимое пальцем, а потом пробовал его на вкус. Каждый высказывает мнение о вкусе уксуса сообразно главной концепции своей философии.

Будда, поднеся уксус к губам, объявил его горьким. Конфуций, проделав то же самое, важно заявил, что он кислый. А Лао-цзы, посмаковав его на языке и оценив напиток, категорически возвестил, что он сладкий. С этого момента интерпретация картины переходит в утонченную атмосферу высшей психологии.

Возможно, Будда находил существование чуть более горьким, чем оно было на самом деле, ибо китайский разум, жаждущий немедленного удовлетворения, склонен искать такой покой в видимых сферах. Называя уксус кислым, Конфуций констатировал факт. Он не вдавался в подробности и не морализировал относительно вкуса жизни. В убеждениях этого мудреца было мало сверхоптимизма и еще меньше сверхпессимизма. Он почти ни на что не надеялся и, случалось, находил больше, чем ожидал. Тем более тонкое чувство юмора проявлял Лао-цзы. В даосизме существовало убеждение, что алхимия сознания преобразует основную субстанцию мирской суетности. Поэтому Лао-цзы попробовал уксус и объявил его сладким. Кто-то сказал бы, что он сумасшедший, другие — что он лжец, а все прочие — что он утратил вкус. И все были бы неправы. Ибо лукавый старый ученый вполне сознавал мудрость своих убеждений.

Итак, среди исторических мудрецов Китая эти трое — Лао-цзы, Конфуций и Будда — составляют великую триаду. Думающий китаец не выбирает между ними. Он берет от каждого сообразно с личной потребностью и обстоятельствами дела. Если одна вера — хорошо, то две — лучше, а три — просто замечательно. Так что разумно почитать трех древних учителей, возвеличенных поклонением на протяжении веков, считающихся настоящими, пусть даже и не облеченными царской властью суверенами, правящими империей реальности.
 
МилаДата: Пятница, 23.11.2018, 19:37 | Сообщение # 64
Группа: Админ Общины
Сообщений: 8307
Статус: Online
Лао-цзы

Все, что связано с Лао-цзы, туманно и окутано тайной. Полагают, что он родился в 604 г. до н. э. и, следовательно, был современником Пифагора. Он происходил из простой семьи и, говорят, родился под персиковым деревом. О его рождении возвестили чудесные события, в особенности огромная комета, а похожая на нее косматая звезда предвестила его уход. С появлением в даосизме метафизических спекуляций этого непонятного мудреца наделили весьма пленительной индивидуальностью и стали верить, что он является смертным ученикам в снах и видениях, а также что он участвует в различных рискованных затеях, связанных с алхимией, и в деятельности Восьми Бессмертных.

В общем, картина складывается настолько запутанная, что некоторые осторожные писатели уже усомнились в историческом существовании Лао-цзы. Похоже, однако, есть все основания считать реальной личностью этого эксцентричного мудреца, который вел себя так, что вскоре оказался окруженным легендами и мифами.

Профессор Р.К.Дуглас, например, цитируя некий ранний источник, делает ряд интересных замечаний по поводу различных названий мест, связанных с Лао-цзы. При переводе сложных китайских символических знаков оказывается, что Лао-цзы родился в деревушке, называвшейся «Удрученная доброта», в «Уезде жестокости» в «Округе горечи» и в «Государстве Страдания». Странно, конечно, что из разных названий можно составить столь удачную и наводящую на размышления композицию, но некоторым кажется очевидным, что подобные сведения о рождении следует воспринимать как аллегорические. Это, однако, не неизбежный вывод, так как каждое из сложных сочетаний китайских иероглифов можно перевести по-разному.


Лао-цзы, Будда и КонфуцийТри великих учителя Китая со свитой.


Согласно одному даосскому преданию, появление Лао-цзы в конце правления династии Чжоу было его десятым воплощением. Возможно, идея десятого воплощения имеет индусское происхождение и ее следует связать с десятым воплощением Вишну, которое, как считали, произойдет в будущем и ознаменует пришествие учителя мира, или аватары. В более позднем даосизме встречается совершенно иное описание предыдущих воплощений Лао-цзы. Примерно в 1230 г. от рождества Христова между буддистами и даосами возникли разногласия на почве ряда картин, изображавших восемьдесят одно воплощение Лао-цзы. На этих рисунках встречался и Будда как одно из олицетворений почтенного даосского Адепта. Буддисты справедливо возмущались, но дело было в конце концов прекращено. Манихеи тоже попали в это курьезное положение, когда дали понять, что основатель их секты Мани является воплощением Лао-цзы.

По утверждению Э.А. Гордона, в надписи на Несторианском камне, христианском памятнике в Китае, датированном 781 г. н. э., говорится о «всаднике на зеленой лошади, вознесшемся в Западный Рай, оставившем людей без нравственного руководства». Он считает это упоминанием о Лао-цзы. Воспроизведенная Кессоном версия этого памятника не содержит именно этого высказывания, но, как указывается со ссылкой на характер оригинала, он может существовать в нескольких вариантах. В 1909 г. профессор Пеллиот обнаружил в Чау-Чау книгу, озаглавленную «Сутры, объясняющие вознесение Лао-цзы в Западный Рай и его повторное воплощение в земле Ху». Гордон считает, что под этим подразумевается Персия и что из текста можно понять, что Лао-цзы перевоплотился в Иисуса Христа. Отмечалось) что несколько первых отцов церкви рассматривало доктрины Лао-цзы как примитивное христианское вероучение, относящееся к той чистой религии, необходимой для спасения, на которую ссылается Св. Августин и которая, по его словам, «существовала с сотворения человеческой расы, но более полно была изложена Господом нашим в его Евангелии».

Самому Лао-цзы приписывается утверждение, что ученые люди, как правило, не знают Дао и что оно открывается младенцам, простакам. Таким образом, Дао нужно искать с младенчески чистой душой в тайниках внутренней жизни. «Оно открывается только спокойному возвышенному сердцу, и тот, кто обретает его, не канет в вечность, даже если умрет». Заявления, подобные этим, напоминающие способ выражения Иисуса, вряд ли можно было полностью отрицать или игнорировать ввиду их широкого распространения среди китайских мистиков. Пожалуй, единственный вопрос, который проясняется, это давняя внутренняя взаимосвязь религиозных учений. Невероятно, например, чтобы такое тесное взаимопонимание существовало на определенных уровнях и в то же самое время отсутствовало в других относящихся к делу и в равной степени важных доктринах.

Продвижение раннего христианства в направлении Китая ни в коем случае не должно заставить забыть о еще более древних контактах между Западом и Востоком. В Индии, например, после знаменитого путешествия Пифагора в 6-м веке до н. э. не могли не знать о греческих и египетских системах мистерий. Да и обмен культурными ценностями, как следствие походов Александра Великого на Дальний Восток, не мог ограничиваться только искусством и архитектурой. Любые важные доктрины, достигшие Индии, в конце концов проникли бы и в Китай, и наоборот, духовные и философские сокровища китайцев, как известно, дошли до таких далеких мест, как Персия.

Общеизвестные связи между Персией и средиземноморскими странами привели к возникновению эзотерических школ, процветавших в Антиохии, Эфесе, Тарсе и Александрии. Следовательно, имеются следы существования общей мировой концепции религии на сравнительной основе задолго до того, как современный европеец узнал о широко распространенных основах мистицизма и эзотерической философии.

Из имеющихся письменных источников ясно, что Лао-цзы был мистиком и квиетистом, преподававшим совершенно неофициальную доктрину, полагавшуюся исключительно на внутреннее созерцание. Человек обретает истину путем освобождения от всего ложного в самом себе. Мистическое переживание завершает поиски реальности. Лао-цзы писал: «Есть Бесконечное Существо, которое было прежде Неба и Земли. Как оно невозмутимо, как спокойно! Оно живет в одиночестве и не меняется. Оно движет всем, но не волнуется. Мы можем считать его вселенской Матерью. Я не знаю его имени. Я называю его Дао».
Прикрепления: 5910453.png(35.4 Kb)
 
МилаДата: Пятница, 23.11.2018, 19:40 | Сообщение # 65
Группа: Админ Общины
Сообщений: 8307
Статус: Online


Эти размышления не отличаются от сокровенных учений индийских мистиков, или древних еврейских каббалистов, или — в этом отношении — от наставлений Иисуса, который обещал своим ученикам, что чистый сердцем узрит Бога. Мастер пишет в «Дао дэ цзине»: «Поэтому мудрец действует недеянием и учит молчанием. Мириады созданий возникают из этого, а он не правит ими. Он порождает их и не обладает ими; действует, не имея воздаяния; достигая совершенства, не считает это успехом; в силу того, что он никогда не стремится к успеху, тот никогда не покидает его».

В седьмом разделе Мастер пишет: «Поэтому мудрец, становясь позади всех, оказывается впереди всех, пренебрегает собой и потому сберегает себя. Разве этим он не преследует личных целей? Поэтому он и может достичь их». Любопытный мистицизм Мастера нашел свое выражение в двадцатом разделе: «Лишь я один безразличен и не подаю знаков, будто младенец, который еще не научился улыбаться; утомленный, словно странник, не имеющий дома, куда бы мог возвратиться. Люди все имеют с избытком, лишь я один подобен отказавшемуся ото всего. У меня сердце невежды — столь замутнено! Простые люди пресветло-светлы, лишь я один погружен во тьму. Простые люди пречисто-чисты, лишь я один невежественно-безыскусен, безграничен, словно море, неудержим, будто яростный ветер. Все люди знают об использовании, но я один глуп и ограничен. Лишь я один отличаюсь от других и ценю матерь Благости».

Заключительный раздел «Дао дэ цзина» подводит итог философии, которую Мастер оставил своему миру: «Искренние речи не изящны, изящные речи не искренни. Добрый не красноречив, красноречивый недобр. Мудрый не образован, образованный не мудр. Мудрец не накопительствует. Но чем больше он делает для других, тем больше прибавляется ему. Чем больше он дает другим, тем богаче становится сам. Путь неба — в принесении пользы без причинения вреда. Путь мудреца — в деянии без противостояния».

Из этих и аналогичных учений явствует, что людям склонным к жизненным благам сложно понять Лао-цзы. Даже его сторонники постепенно отходили от его простого пути и пытались разъяснить его основные учения с помощью бесчисленных толкований. Именно эти комментарии делают неясным изначальный смысл, и мало-помалу его доктриной стали подкреплять позиции, совершенно несовместимые с исходной концепцией.

И все же можно подтвердить, что даосизм был и по-прежнему остается главной школой врожденного мистицизма у китайцев. Для них он всегда был бегством от условностей китайского образа жизни. Он продолжает жить, например, в произведениях народного искусства, а в свое время оказывал мягкое, но настойчивое давление на китайскую культуру и традицию, заставляя людей повиноваться небесам и формировать свое поведение, следуя простому образу жизни природы.

Согласно Сыма Цяню, имевшему довольно солидную репутацию историка, Лао-цзы был хранителем царской библиотеки в Лояне во время его знаменитой встречи с Конфуцием. В 417 г. до н. э. Конфуций, тогда еще молодой человек 33-х лет, нанес официальный визит 87-летнему патриарху Лао-цзы.

Первоначально целью встречи было обсуждение этикета, но беседа очень скоро приобрела другое направление. Необходимо отметить, что подробности этого визита покоятся на очень ненадежном фундаменте. Вполне возможно, что его описание, если и не было сочинено позднее, то носило заметный отпечаток разногласий, существовавших между двумя сектами. Фактически ничто не опровергает возможности подобной встречи, но затронутые этические и философские вопросы определенно говорят о том, что эта история — не что иное, как изложение доктрины, а не просто рассказ о личной встрече двух выдающихся ученых.


Конфуций, посетивший Лао-цзы для обсуждения правил поведения и слушающий музыку в исполнении почтенного Мастера


Конфуций, всегда неукоснительно соблюдавший правила приличия, занял в высшей степени почтительную позицию, оказывая более старому человеку всяческое уважение, как того требовали его возраст и известность. Конфуций несомненно хотел учиться. Он рассказал Лао-цзы, что искал истину с самого начала своей карьеры, не имея никаких иных побудительных мотивов, кроме стремления быть полезным и государству и народу. Как утверждают, Лао-цзы встретил почтительное приветствие молодого человека довольно резко, заявив: «Те, о ком вы говорите, мертвы, и их кости превратились в прах — остались только их слова. Более того, когда у надменного человека появляется благоприятная возможность, он поднимается вверх; но если время против него, то его увлекает за собой сила обстоятельств. Я слышал, что хороший купец, глубоко запрятав свои богатства, прикидывается бедным, а надменный человек, полный всяческих достоинств, все же на вид кажется глупым. Избавьтесь от самодовольного вида и множества желаний, от привычки втираться в доверие и необузданной воли. Они вам совершенно ни к чему — это все, что я имею сообщить вам».

На самом же деле между этими двумя философами состоялось, оказывается, несколько дискуссий, но, к сожалению, их речи не сохранились. Говорят, что Лао-цзы заметил: «Если бы Дао можно было предложить для продажи людям, не нашлось бы ни одного, кто не предложил бы его с готовностью своему князю; если бы его можно было подарить людям, каждый захотел бы подарить его своим родителям; если бы можно было объявить о нем людям, то каждый человек с удовольствием объявил бы о нем своим братьям; если бы его можно было передавать людям, то кто бы не пожелал передать его своим детям?» Потом старый мудрец объяснил, что о Дао нельзя сообщать таким образом, равно как нельзя его передавать, используя глаза и уши или другие физические органы чувств. Его могут познать только те, кто способен принять его в свои сердца. Оно приходите небес: оно даруется небесами. Оно принимается любящими небеса и известно понимающим небеса.

Рассказывают, что, когда Конфуций собрался уходить, Лао-цзы сказал ему: «Я слышал, что богатые и знатные люди делают прощальные подарки; ну а небогатые и незнатные, но хорошие люди говорят на прощание искренние слова. Я не богат и не знатен, но считаюсь хорошим человеком, поэтому одарю вас на дорогу такими словами. Тонкие и умные люди всегда близки к смерти, так как любят критиковать и судить других. Те, кто хорошо разбираются в практических делах и действуют с большим размахом, подставляют себя под удар, так как своими поступками и своими знаниями они раскрывают ошибки человечества».

Впоследствии Конфуций с присущей ему искренностью рассказал о своей обескураживающей встрече со старым учителем даосизма, Он не сделал ни малейшей попытки преуменьшить направленную против него критику и не утверждал, что понял Лао-цзы. Он просто сказал: «Я знаю, как летают птицы, плавают рыбы и бегают животные. Но бегун может попасться в ловушку, пловец — на крючок, а того, кто летает, может настигнуть стрела. Но есть дракон; я не могу сказать, как он, оседлав ветер, поднимается сквозь облака в небо. Сегодня я видел Лао-цзы и могу сравнить его только с драконом».

Критика Лао-цзы, по-видимому, была направлена против того, что он считал приданием особого значения интеллекту, чем отличалась конфуцианская система. Конфуций действительно разъяснил во всех своих учениях, что не является их создателем и совершенно не претендует ни на какое исключительное и непостижимое знание. Он признавался, что лишен того природного характера или благоприобретенных знаний, которые позволяли бы ему проникать в таинственный субстрат человеческого сознания. Он признавал также, что существуют тайны вселенной, совершенно выходящие за пределы понимания, и, будь у него время, он мог бы полностью посвятить его изучению «И цзин» и других предметов, недоступных непосвященным. Он считал, что существуют определенные ближайшие и необходимые идеи и концепции, которые следует понять и использовать. Если этими очевидными и естественными средствами пренебречь, то общество придет в упадок, хорошее правительство канет в вечность и народ дойдет до ужасающих крайностей.

В повествованиях о последнем эпизоде из жизни Лао-цзы множество противоречий. Рассказ об окончательном уходе Лао-цзы через северо-западную пограничную заставу опирается на авторитет историка Ханя. Его трудно согласовать с повествованием, содержащимся в третьей книге Гуань-цзы, писавшего в 4-м столетии до н. э. Он описал смерть Лао-цзы и толпу плакальщиков, собравшихся по такому торжественному случаю. Однако история, сохраненная Ханем, получила самое широкое распространение и, независимо от того, является ли она скрупулезно точной или аллегорической, безусловно более содержательна. Красота изложения и предлагаемые ею драматические ситуации стали неотъемлемыми частями даосизма и, следовательно, имеют полное право быть включенными в настоящий обзор.

Двадцать пять веков назад Инь Си, старый солдат и ученый, был стражем пограничной заставы Китая, известной под названием «Путь сострадания», который открывался на северо-запад в направлении великой пустыни Гоби. Этот Инь Си, по слухам, был последователем учения Лао-цзы, прекрасно разбирался в знамениях и приметах, мог изобразить магические фигуры, знал секреты звезд и обладал способностью мистического восприятия. Как гласит предание, этот старый страж ворот считал Лао-цзы небесным светом, движущимся по земле. Поэтому он испытал глубокое потрясение, наблюдая с того места, где бодрствовал в одиночестве, за появившейся в небе светящейся сферой, которая перемещалась над Китаем с юго-запада и в конце концов скрылась за горами, возвышающимися за пустыней.

Расценив это как предзнаменование величайшего значения, Инь Си обратился к старинным книгам, в которых обсуждались тайны бессмертных, и пришел к выводу, что очень мудрое и благородное человеческое существо должно повторить движение таинственного света и, вполне возможно, прибудет к северо-западной заставе. Готовясь к этому событию, Инь Си соорудил хижину из травы и тростника, чтобы дожидаться пришествия великого мудреца, и, усевшись в дверях, следил за дорогой, уходящей в Китай.

В должное время бдение Инь Си было вознаграждено. Он увидел приближающегося к нему по извилистой пыльной тропинке огромного зеленовато-черного быка. На этом неуклюжем животном ехал верхом странный маленький старичок с длинными белыми волосами и бородой, съежившийся в складках накидки из грубой ткани. Одаренный внутренним зрением Инь Си мгновенно понял сердцем, что это и был тот ученый, которого он ждал.

Когда Лао-цзы приблизился, страж ворот поспешил к нему и с почтительнейшими поклонами робко предложил мудрецу немного отдохнуть и выпить с ним чаю. Лао-цзы любезно согласился, и, когда они удобно расположились в хижине, Инь Си сказал: «Вы собираетесь совсем исчезнуть из виду. Позвольте же мне настоятельно просить вас сначала написать для меня книгу». После некоторых уговоров Лао-цзы согласился и оставался у стража ворот столько времени, сколько потребовала подготовка «Дао дэ цзина», единственного литературного произведения бессмертного китайского мистика. Труд состоял из восьмидесяти одной очень короткой главы и насчитывал пять тысяч иероглифов. Вся книга была разделена на две части: первая — «Книга о Дао» и вторая — «Книга о дэ». В данном случае употребление «Дао» означает «неявную природу абсолютного бытия» и «дэ» — «раскрытие этой вселенской силы через развертывание объективного творения».
Как утверждает историк Сыма Цянь, Лао-цзы, изложив свои принципы в «Дао дэ цзине», подарил этот труд стражу ворот, а затем ушел своей дорогой, так что когда и где он умер неизвестно. Так закончились исторические записки о старом и уважаемом мудреце, «который любил оставаться неизвестным». Одни говорят, что, устав от тягот мира, он отправился дальше, чтобы умереть. Другие, склонные к мистическим рассуждениям, настаивают на том, что он искал город Адептов, приятный сад мудрых у горы Куньлунь.

В «Царстве Лу» Мориса Магра есть прекрасное и благоговейное описание последнего путешествия Лао-цзы. Этот рассказ — шедевр мистического понимания. Хотя и сомнительно, что некоторые утверждения можно подкрепить ссылками на историю или китайские летописи, но в самом повествовании нет ничего неприемлемого или невероятного.

По словам Мориса Магра, Лао-цзы постиг, мистически расширив свои способности, что в мире существовали и другие люди, владевшие вместе с ним секретом «Пути». Он узнал от ученика, что в Индии добрый и праведный учитель отказывался от богатства и царства, чтобы в полнейшем смирении удовлетворять духовные запросы своих собратьев. Был еще и великий философ, живший в городе из белого мрамора на берегах синего моря. Его звали Пифагор, и он тоже служил Свету Мира.

Описывая явившееся Лао-цзы в видении благословенное место, лежащее по ту сторону пустыни, автор «Царства Лу» рассказывает: «По долине извилисто струилась тихая речка, на берегах которой росли цветы лотоса, крупнее которых он никогда не видел… Посреди долины стоял кедр, возвышавшийся над остальными деревьями. Он был окружен круглой скамьей из резного камня, служившей единственным признаком того, что в этом месте живут. От этого тихого места исходило ощущение безопасности, которое навело Лао-цзы на мысль, что, должно быть, именно здесь обитают те совершенные люди, хранители утраченной мудрости и тайные руководители человеческой расы, о существовании которых он узнал из старинных преданий. «В эту долину придут два моих брата, — молил Лао-цзы, — человек из Индии и человек из страны, где мраморные храмы стоят у самого синего моря. Туда-то я и должен идти».

В 7-м веке н. э. Лао-цзы был канонизирован правящим императором из династии Тан. Его возвели в ранг божественных созданий с титулом «Великий Вседержитель, Бог-Император Туманной Первопричины». К этому позже добавили последнее почетное звание, звучавшее как «Древний Мастер».
Прикрепления: 0311451.png(10.8 Kb)
 
МилаДата: Пятница, 23.11.2018, 19:43 | Сообщение # 66
Группа: Админ Общины
Сообщений: 8307
Статус: Online
Конфуций


Когда родители Конфуция поженились, его мать, Цзин-цай, была 17-летней девушкой, а ее мужу шел семидесятый год. В раннем легендарном повествовании рассказывается, что Цзин-цай, опасаясь, что не сможет родить сына из-за преклонного возраста своего супруга, регулярно ходила к соседнему холму просить небеса о помощи. Говорят также, что престарелый муж и его юная жена вместе совершали древние обряды, прося заступничества у богов в уединенном месте на склоне горы Ми. Когда Цзин-цай поднималась на холм, чтобы совершить священный обряд, листья на деревьях и растениях стояли прямо, а когда она возвращалась, они склонялись, свидетельствуя ей почтение. Ночью, вернувшись домой после совершения этих святых и древних ритуалов, она увидела сон, в котором ей явилось черное божество со словами: «У тебя будет сын, мудрец, и ты должна родить его в дуплистом тутовом дереве». Однажды, будучи беременной, Цзин-цай вошла в состояние транса и в видении узрела пятерых почтенных, убеленных сединами стариков в зале своего дома. Эти патриархи отрекомендовались духами пяти планет. Они привели с собой животное, напоминавшее небольшую корову с одним рогом, покрытую чешуей, как дракон. Это странное создание опустилось на колени перед Цзин-цай и выронило из пасти нефритовую табличку с надписью: «Сын духа вод придет на смену угасающей династии Чжоу и станет царем без трона». Во сне или грезах Цзин-цай обвязала куском расшитой тесьмы единственный рог цилиня, или единорога, и видение исчезло.

Когда пришло время Цзин-цай произвести на свет ребенка, она спросила мужа, есть ли поблизости место, называемое «дуплистым тутовым деревом». Он ответил, что на южном склоне холма есть маленькая сухая пещерка, известная под этим названием. Тогда она заявила, что хочет разрешиться от бремени в этой пещере. Ее муж очень удивился, но она рассказала о своем сне, и он тотчас сделал все необходимые приготовления. Ночью, как только ребенок родился, в воздухе появились два дракона, которые несли караул справа и слева от холма, а две феи парили над пещерой, разливая вокруг дивное благоухание и словно омывая в нем мать и дитя. Сразу же после родов из пола сухой пещеры забил ключом источник чистой воды, теплой и душистой, но, как только младенца искупали, родник высох и никогда больше не появлялся.

Главные события в жизни Конфуция отображены знаменитой серией картин. В их основу положены дощечки из храма Чжуфу (Chufu) в Шаньдуне. Три рисунка из этой серии посвящены чудесным явлениям, сопровождавшим рождение Конфуция. На первом из них изображены пятеро старцев и ци-линь — как в видении Цзин-цай. На втором рисунке, скопированном притиранием, изображена крыша дома Шулянхэ в момент рождения мудреца. Два дракона в окружении облаков парят над коньком крыши, а рядом — пятеро почтенных старцев, нисходящих с неба, чтобы присутствовать при счастливом событии. В этой серии рисунков подразумевается, что Конфуций родился в доме, где жила семья, а не в горной пещере. Третья картина представляет пятерых небесных музыкантов, играющих в небе на своих инструментах над местом рождения некоронованного царя. Сразу после появления ее сына на свет Цзин-цай услышала эту неземную музыку и раздавшийся из космоса голос, произнесший: «Под влиянием небес родился святой младенец». Говорят, Конфуций родился с сорока девятью знаками благородства и совершенства на теле, а на груди у него появились слова: «Прелесть проведения церемоний и приведения мира в порядок».

Мифические существа, присутствовавшие при появлении Конфуция на свет, дают краткое представление об этом этапе развития китайского метафизического символизма. Цилинь представляет собой китайский аналог единорога. Самец называется «ци», самка — «линь». Сочетание этих двух терминов образует родовое название этого создания — цилинь, по-японски кирин. Как утверждают, у единорога было тело коровы или оленя, покрытое чешуей пяти цветов. У него был бычий хвост и конские копыта, а из центра головы рос мягкий рог. В китайской мифологии важные роли играют несколько фантастических животных. Цилинь — властелин четвероногих животных, дракон главенствует среди рептилий и чешуйчатых тварей, а феникс — повелитель птиц. И снова китайский символизм смешивается с символизмом многих других наций.

Драконология распространена почти повсеместно; единорог возникает в легендах многих народов, а феникс, птица бессмертия, был хорошо известен египтянам и римлянам и встречается у североамериканских индейцев, майя и ацтеков.

Эти существа всегда ассоциируются с героическими личностями, а их появление как предзнаменование имело глубочайший смысл. Например, все три создания встречаются среди странных рисунков европейской алхимии. Их объяснение и интерпретацию на психологическом уровне дал Юнг в своей книге «Психология и алхимия». Он заметил, что феникс известен в раннехристианском искусстве как эквивалент голубя, олицетворяющего третью ипостась троицы.

Цилинь не ест никакой пищи мира смертных и, говорят, избегает ходить по растущей траве. Феникс водится только в таинственной стране мудрецов, и китайцы верят, что он появился в далеких пустынных просторах Гоби. Дракон, долгое время воспринимавшийся как символ императорской власти Китая, обитал во всех стихиях и мог по желанию становиться невидимым. Несмотря на свирепый вид, в воображении китайцев он обычно ассоциировался со счастливой судьбой. Судя по отзыву Конфуция, который находил сходство между драконом и умом Лао-цзы, он очевидно выражал и истинную мудрость, и даже само Дао.

Полагаю, что древнееврейское слово «гееш» в том смысле, в каком оно встречается в Библии, следует переводить как «единорог». Аристотель упоминает единорога, а Плиний описывает свирепое животное, называвшееся «monoceros» — единорогом, которое почти идентично цилиню. В своих «Записках о галльской войне» Цезарь рассуждает о существе, на вид похожем на самца оленя, с одним рогом, торчащим из середины лба. С научной точки зрения выдвигалось предположение, что раз так много письменных упоминаний о единороге, то, возможно, подобные создания действительно существуют или существовали как результат гибридизации. В любом случае их всегда считали чрезвычайной редкостью, и смертные видели их тоже очень редко. Если единственный рог символизирует, как полагают алхимики, однонаправленность человеческой воли, то это неуловимое животное вполне можно было бы считать подходящим символом бессмертного, или Адепта. Единорога, как и этих легендарных мудрецов, да и как сами первоосновы истины, которые они преподавали, нельзя ни приручить, ни поймать, но он будет послушно следовать за тем, кто исполнен абсолютной веры и доброты. Цилинь отнюдь не дикое животное, но будет защищать свою свободу ценой жизни.

Каков бы ни был их изначальный смысл, единорог, феникс и дракон представлены на большинстве памятников, связанных с эзотерической традицией. Следовательно, эти символические создания стали печатями или опознавательными знаками тайных обществ, которые преподавали традицию Адептов, и упоминания о них, рисуночные либо буквенные, встречаются во всех местах, где, как известно, находились храмы для отправления обрядов старинных мистерий. Они являются защитниками боголюдей и сопровождают посланцев небес.

Примерно за год до смерти Конфуций узнал, что охотники убили в лесу странное существо. Мудрец немедленно проверил слухи и, увидев животное, объявил, что это цилинь. Он был глубоко взволнован, потому что сказал, что смерть этого создания предвещала его собственный уход и возвещала упадок нравственности среди людей.

В аспекте исторической ориентации Конфуций родился почти одновременно со смертью Навуходоносора, когда Кир стал царем Персии. Это событие считалось важным, и правитель Лу прислал свои подозрения. Существовали предсказания о том, что должен родиться великий мудрец, и точная дата его появления была объявлена пророками и мудрецами предыдущих поколений. Вернер упоминает легенду о том, что Конфуций был перевоплощением Вэнь Чжуна, жившего во времени правления династии Чжоу (1154–1122 гг. до н. э.), Вэнь пользовался высочайшим уважением как учитель и в конце концов был канонизирован под впечатляющим титулом «Божественный и Высокочтимый Глава Девяти Сфер Небес, Глас Грома и Упорядо-чиватель Вселенной.

Конфуцию едва исполнилось три года, когда умер его отец, и его воспитанием в раннем детстве занималась мать. Неизменный дух почтительности, которым отмечен весь жизненный путь этого мудреца, в значительной мере обусловлен материнским руководством, направляющим его первые шаги в жизни. Еще будучи совсем юным, он проявлял необыкновенную любовь к учению и глубокое уважение к древним законам своего народа. В возрасте семнадцати лет он был поставлен инспектором зерновых рынков, где энергично боролся с нечестностью и мошенничеством. Позднее его назначили главным инспектором пастбищ и стад, и он проявил на этом посту такую мудрость и мастерство, что положение его народа незамедлительно и заметно улучшилось.


Конфуций, принимающий отчет о мудром управлении делами государства Вэй


Мать Конфуция умерла, когда ему было двадцать три года, и это обстоятельство утвердило его в выборе жизненного пути философа. У китайцев существовал древний, но почти забытый в то время закон, обязывавший человека, занимавшего государственную должность, слагать с себя все служебные обязанности в случае смерти любого из родителей. Имелись также и установления, восходившие к глубокой древности, касавшиеся торжественности и пышности заупокойных служб по отцу или матери. Конфуций старательно выполнил все эти традиционные требования и возродил обычаи, которые продолжаются до настоящего времени. После похорон Конфуций вернулся домой и провел предписанные три года в одиночестве. Это время было для него периодом траура, но, в духе высочайшего восхождения своей матери, он посвятил все свои силы размышлениям и занятием философией, возводя нетленный монумент в память о ней.

Завершив свой ритуал в честь покойной, Конфуций тотчас же изыскал возможность заняться наставлением своих соотечественников. Он путешествовал по разным государствам империи и приобрел солидную репутацию как учитель и реформатор. Одно время к числу его сторонников принадлежали пятьсот мандаринов, и он, как подчеркивалось, обращался главным образом к людям, на которых лежала большая ответственность и которые были искренне заинтересованы в усовершенствовании государства. Говорили, что его философия была скорее этической, чем религиозной, но столь общее утверждение следует принимать с оговорками. Живя в Лу, Конфуций усердно трудился, готовя переработанные и сокращенные издания древней литературы своей страны. Поэтому нельзя сказать, что он выступал против духовных убеждений древних китайцев или был склонен игнорировать их.

Доктор Легг, столь мастерски проведший исследование конфуцианской литературы, похоже, имел предвзятое мнение относительно позиции Конфуция в религиозных вопросах. Доктор Легг зашел так далеко, что заявил, будто Конфуций был нерелигиозным человеком, если не атеистом. Однако подобное утверждение трудно согласовать со словами Мастера, сказавшего: «Провинившемуся перед Небом уже некому молиться».

Использование слова «Небо» в качестве синонима «божества» всегда было широко распространено в Китае и может лишь косвенно выражать философскую концепцию божества — вполне почтительную, но философскую, а не теологическую. К тому же доктор Легг обвинил Конфуция в недостаточной вере в будущую жизнь. Это было бы практически невозможно для человека, посвятившего свою жизнь восстановлению и сохранению древней культуры Китая. В одном месте Мастер сказал, что духи не внемлют клятвам или обязательствам, не являющимся добровольными. Его преданность «И цзин» должна избавить память о нем от позорного клейма материализма. Он тщательно исполнял все обряды паклонения богам и почившим предкам, считая, что они присутствуют на подобных церемониях.

Верно также и то, что, хотя Конфуций и был последовательным теистом и верил в бессмертие человека, его главной целью было достижение совершенной добродетели в нынешней жизни. Он полагал, что такая линия поведения обеспечивает будущее положение и является насущно необходимой. Более чем за пятьсот лет до рождения Иисуса Конфуций вывел золотое правило: «Я не хочу поступать по отношению к людям так, как не хочу, чтобы они поступали по отношению ко мне». Конфуций разговаривал не только с принцами и правителями, но и с самыми простыми и скромными из людей. Развивая великое учение, он пропагандировал семь ступеней, по которым человек может подняться до высшего состояния. Вот эти ступени: исследование вещей, завершенность знаний, искренность помыслов, очищение сердца, воспитание личности, упорядочение семьи и управление государством. Такой кодекс, хотя он, возможно, и не является теологическим, вряд ли можно критиковать за недостаток религиозного смысла.

Мастер говорил: «Юноша должен дома быть сыном, а вне дома — почтительным к старшим. Он должен быть серьезен и правдив. Он должен быть переполнен любовью ко всем и искать дружбы с хорошими людьми. Когда у него есть время и возможность — после исполнения всего этого — он должен употреблять их на благопристойные занятия».

Мастер говорил: «Тот, кто осуществляет управление, руководствуясь своей добродетелью, сравним с северной полярной звездой, которая занимает свое место, а все звезды поворачиваются к ней».

Мастер сказал: «В пятнадцать лет я посвятил себя учению. В тридцать я твердо стоял на ногах. В сорок у меня не было сомнений. В пятьдесят я знал предопределение Неба. В шестьдесят мое ухо было послушным органом для восприятия истины. В семьдесят я мог следовать желаниям своего сердца, не переходя границы правильного». Мастер сказал: «Высший человек широко мыслит и не фанатичен. Жалкий человек — фанатик и не вольнодумен». Мастер говорил: «Учение без мышления — напрасный труд; мышление без учения опасно».

Несмотря на то что многие князья почитали Конфуция, ему становилось все более очевидным, что основные принципы его доктрины не будут общеприняты в его время. По этой причине на шестьдесят седьмом году жизни он окончательно удалился в свое государство Лу, где основал школу, завоевавшую большую известность. Он сделал такой выбор, а не последовал совету некоторых своих учеников, которые рекомендовали ему уединиться в каком-нибудь далеком горном местечке и стать отшельником. Он решил оставаться учителем в миру и создал официальную систему обучения, заявив в защиту своего решения следующее.

«Но я — человек и не могу исключить себя из общества людей ради общения с дикими зверями. Какими тяжелыми ни были бы времена, я сделаю все, что смогу, чтобы склонить людей вернуться к разумным и добродетельным обычаям, ибо, только следуя этим главным принципам нашей природы, мы сможем обрести личное счастье, национальную удовлетворенность и гармонию.

Если бы все люди горячо утверждали величие разума и следовали стезей добродетели, им не потребовались бы никакие указания ни от меня, ни от других, чтобы помочь отыскать щит мудрости или обрести то блаженство в жизни, которого они так домогаются. Долг каждого человека — прежде всего усовершенствовать самого себя, а потом помочь совершенствованию других.

Человеческая природа есть наше наследство, оно является нам как божественный дар, и все же только полное покорение его компрометирующих качеств дает нам возможность обрести душевный покой, радость в обществе и свободу».

Число учившихся у Конфуция превышало три тысячи человек, и из них семьдесят два оказались столь выдающимися, что он считал их своими личными учениками.

Жизнь Мастера была омрачена смертью двух учеников. В 481 г. до н. э. произошел известный случай с цилинем. По некоторым рассказам, это странное животное было поймано во время охоты, другие же сообщают, что его обнаружили сборщики хвороста. Его никак не могли опознать и попросили Конфуция осмотреть его. Он тотчас же признал в нем линь, и, как утверждают легенды, на его роге все еще сохранилась лента, завязанная на нем матерью мудреца перед его рождением. Конфуций был глубоко тронут и воскликнул: «За кем ты пришел?» И тихо добавил: «Все идет согласно моим доктринам».

В самом начале 479 г. до н. э. Конфуций стоял у дверей своего дома, тихонько произнося нараспев: «Огромная гора должна разрушиться; крепкая балка должна сломаться, а мудрый человек — увять, как растение». Среди его последних высказываний есть и это, записанное в «Ли Цзи», (раздел I, И. 20). «Я — человек инь и прошлой ночью видел сон, будто сижу меж двух колонн, а передо мной — подношения. Не появляется ни одного умного монарха; в царстве нет никого, кто сделает меня учителем. Пришло время умирать». Тут он ушел в дом и через семь дней скончался.

Перед самым концом Мастер вошел в состояние полного спокойствия. Он не выказывал никакого страха и не требовал утешения. И в смерти выражение его лица не изменилось. Он просто казался спящим. Считают, однако, что его сердце было опечалено убежденностью в том, что он потерпел неудачу. В таком случае он и это принял как происходящее согласно Пути Неба.

Прикрепления: 3039616.png(9.9 Kb)
 
МилаДата: Пятница, 23.11.2018, 19:46 | Сообщение # 67
Группа: Админ Общины
Сообщений: 8307
Статус: Online
Мэн-цзы


В течение столетий, прошедших между смертью Конфуция и рождением Мэн-цзы, конфликт между честолюбивыми князьями лег на Китай тяжким бременем разногласий и вражды. Даже ученые и интеллектуалы примкнули к разным сторонам и, забросив свои книги и красочные плиты, связывали свои судьбы с преуспевающими тиранами. В таких нестабильных условиях перестали появляться монархи, увлеченные научными занятиями, а интеллигенция погрязла в спорах и бесполезных дискуссиях. Возникла тенденция игнорировать пути истины и добродетели и считать, что древние принципы, которыми руководствовалась нация, более не действительны. Появилось нечто вроде гуманистической философии, обремененной разочарованностью и скептицизмом. Даже учения Конфуция игнорировали, а иногда и осуждали. Именно ради спасения основного учения от господствовавших скептических и циничных установок Мэн-цзы и представил собственную интерпретацию более древней доктрины.

Мудрец Мэн-цзы (латинизированное имя Менций) родился в 371 г. и умер в 288 г. до н. э. Таким образом, он был современником Аристотеля, Платона, Зенона, Эпикура и Демосфена. Подобно Конфуцию лишившись отца в раннем детстве, он находился под сильным влиянием добродетельной и мудрой матери, ставшей образцом китайский женщины.

О частной жизни Мэн-цзы известно очень мало. Никаких чудесных событий не отмечалось, но китайское воображение не могло не приукрасить сухое изложение фактов. Доктор Легг собрал большую часть переведенных на английский язык рассказов о жизни и пастырстве Мэн-цзы.

В юношеском возрасте Мэн-цзы, похоже, подавал мало надежд. Он очень легко поддавался влияниям окружающих, и мать, заинтересованная в правильном формировании его характера, три раза меняла место жительства, стремясь изменить к лучшему его привычки. Сначала, по слухам, вдова с сыном жила рядом с кладбищем и Мэн-цзы внимательно рассматривал резные орнаменты и сцены, связанные с похоронами. Потом он, бывало, занимал свое время тем, что разыгрывал обряды и церемонии, изображенные на гробницах. Решив, что это оказывает не самое подходящее влияние на психику ее сына, добрая женщина сняла дом на базарной площади города. Мэн-цзы тут же подпал под магическое очарование торговли, воображая себя продавцом, предлагающим свои товары и болтающим с покупателями. Его матери, убедившейся к тому времени, что ее сын чрезвычайно впечатлителен, пришла в голову блестящая мысль. Она снова переехала, поселившись поблизости от знаменитой школы.

Мэн-цзы, верный своим природным особенностям и прежним привычкам, незамедлительно начал копировать манеры, учтивость и научные интересы учащихся и профессоров. Так он в конце концов пришел к образу жизни и мышлению взрослого человека. Однако, даже остепенившись и благополучно занявшись выполнением программы обучения, Мэн-цзы обнаружил склонность пренебрегать занятиями. Поняв это, мать взяла нож и в присутствии сына рассекла материю, которую ткала на станке, объяснив, что ее поступок равноценен пренебрежительному отношению к урокам. Это произвело на Мэн-цзы глубокое впечатление, и с того времени он не позволял себе отступать от стези ученого.



Мэн-цзы приобщился к общественной жизни в возрасте примерно сорока лет и посвящал всего себя заботам о благоденствии государства, пока ему не исполнилось шестьдесят. Он удалился от дел и до конца жизни частным образом занимался преподавательской деятельностью. Он был до конца предан учениям Конфуция, но если Конфуция считали философом-практиком, то Мэн-цзы приобрел известность как метафизик. Иногда его называют «Вторым совершенномудрым».

Обстоятельства того времени объясняли в большой мере то особое значение, которое Мэн-цзы придавал социально-политическим проблемам и их этичному разрешению. Он стремился восстановить благородство человека, насколько это применимо и к управляющим и к управляемым. Его план был прост. Он обращался к правителям — одному за другим, решив продолжать свои поиски до тех пор, пока не найдет среди них князя, который последует его совету и поручит ему руководство правительством.

Он путешествовал около двадцати лет, преподавая воззрения старых мудрецов и пытаясь облагородить поведение людей. Однако ему не удалось достичь цели. Возможно, неудача объяснялась отчасти его собственным характером. Разоблачая общественные и личные злоупотребления, он высказывался смело, даже резко. Он многих оскорблял и отталкивал от себя даже тех, кто мог бы стать его самой надежной опорой. Его крайне революционные идеи пугали правителей и государственных деятелей, и они были убеждены, что безопаснее всего не обращать на него внимания.

О независимости Мэн-цзы свидетельствуют два эпизода, упомянутые доктором Леггом. Некая важная особа посещала школу Мастера, но, когда он начал задавать Мэн-цзы вопросы, философ отказался отвечать. Получив упрек в недостатке вежливости, он сказал: «Я не отвечаю ни тому, кто спрашивает меня, злоупотребляя своими возможностями, ни тому, кто полагается на свои таланты, ни тому, кто пользуется своим возрастом, ни тому, кто полагается на услуги, оказанные мне, ни тому, кто пользуется старым знакомством».

Когда учащийся пояснил Мэн-цзы, что он хлопочет о покупке дома поблизости, чтобы иметь возможность получать наставления, философ ответил: «Путь истины подобен большой дороге. Узнать его нетрудно. Беда только в том, что люди его не ищут. Иди-ка ты домой и ищи его, и у тебя будет множество учителей».

Несмотря на то что Мэн-цзы часто бывал связан с людьми, занимавшими высокое положение в обществе, он никогда не получал жалованья, а посему волен был высказываться откровенно и уходить, когда считал нужным. Хань Юй выразил признание мудрости Мэн-цзы любопытным высказыванием: «Ну разве не из-за него нам пришлось застегивать полы одежды на левую сторону и наши рассуждения стали совершенно запутанными и невнятными, и именно поэтому я почитал Мэн-цзы и считаю его заслуги ничуть не уступающими заслугам Юя».

Мэн-цзы неизбежно должен был испытывать разочарование и уныние, и философ переносил эти муки с глубоким внутренним терпением и покорностью, даже если иногда он, по-видимому, и занимал бунтарскую позицию. Сделав все возможное, чтобы помочь вождям Китая осознать возложенные на них небом обязанности, присущие их высокому положению, и всегда встречая одно и то же — отсутствие честности, он в конечном итоге пришел к заключению, что «небо пока что не желает, чтобы царство наслаждалось спокойствием и безупречным порядком, если бы оно этого хотело, то кому же как не мне добиваться этого?» Его главные рекомендации в отношении преуспевающего государства сводились к следующему: сделать людей состоятельными и следить за тем, чтобы они были хорошо образованными.

Мэн-цзы, видимо, полагал, что влияние Конфуция распространится на пять поколений и что он, живя именно в этот период, находится в выигрышном положении, потому что может учиться у мастеров, непосредственно через которых передавались конфуцианские учения. Поэтому он говорит: «Хотя сам я и не мог быть учеником Конфуция, я старался совершенствовать свой характер и знания с помощью тех, кто ими были».

Несмотря на то что слава Конфуция в общем затмила доктрину Мэн-цзы, нельзя сказать, что Мэн-цзы был всего лишь толкователем конфуцианства. Он и сам по себе был выдающимся философом.

Первым учебником каждого китайского школьника является «Канон из трех священных писаний», открывающийся утверждением: «Человеческая природа изначально добра». В его основе лежит философия Мэн-цзы. Он был странным оптимистом, ибо заявлял, что нет ничего хорошего, чего человек не может сделать, только он этого не делает. Его самое знаменитое высказывание гласит: «Великий человек — это тот, кто не теряет сердца ребенка».
Прикрепления: 9596162.png(5.1 Kb)
 
МилаДата: Пятница, 23.11.2018, 19:47 | Сообщение # 68
Группа: Админ Общины
Сообщений: 8307
Статус: Online
Буддизм в Китае


После проникновения буддизма в Китай, произошедшего примерно в 67 г. н. э. во время правления императора Мин-ди, индийская философия начала оказывать влияние на формирование китайской религиозной мысли. Уже прочно укоренились даосизм и конфуцианство, причем первый делал упор на поклонение духам, а второе — на почитание предков. Поэтому у системы мышления, концентрировавшейся вокруг индивидуума, его личных проблем и потребностей, было вполне достаточно оснований понравиться новообращенным и привлечь их.

Некоторое время буддизм оставался в стороне как чужеземная доктрина. Однако мало-помалу он впитался в китайский образ жизни, обогатив местную веру и приобретя, в свою очередь, ярко выраженный китайский характер. При таком алхимическом смешении очевидно противоречивых верований менее всего пострадало конфуцианство, вероятно, благодаря тому интеллектуальному уровню, на котором процветало.

Ранние китайские драмы и театральные постановки на религиозные темы определенно указывают на глубокую внутреннюю связь, возникшую между даосизмом и буддизмом. В даосизме излюбленным сюжетом драматических произведений была посмертная судьба человеческих душ. В течение многих столетий Храм Вселенной в Пекине славился своими сложными скульптурными композициями, каждая из которых изображает несчастья и наказания, которым непременно подвергнутся злодеи после смерти. Каждая группа фигур олицетворяла конкретную форму наказания, а в результате получалась страшная панорама мучений и пыток. Между прочим, во внутреннем дворе храма имели обыкновение собираться прокаженные, что отнюдь не смягчало обстановку.

В цикле буддийских религиозных пьес трактовался главным образом закон повторного рождения. В них были включены и наказания, но всегда с оптимистическим намеком на то, что человек непременно достигает освобождения благодаря собственной добродетели или заступничеству бодхисаттв школы махаяны, возникшей на основе популярной буддийской метафизики. Цикл перевоплощений с его двенадцатью ниданами, или состояниями повторного воплощения, традиционно представляется в тоскливой и причудливой манере.

Эта концепция насквозь пропитана атмосферой утешения. Каждый наказывается для его же блага и для того, чтобы его будущее поведение принесло соответствующие воздаяния и счастливые дары. Буддизм в целом придает особое значение развитию и раскрытию. Конечной целью жизненного пути с его периодическими повторными рождениями является просвещение и освобождение. Будды-хранители в своих позолоченных масках и мягкие учителя с бритыми головами всегда присутствуют подобно добрым родителям. Они внушают необходимость терпеливого признания кармы и воодушевляют страдальцев на подготовку к будущему покою и беззаботности. Милосердная Гуаньинь вступается за тех, кто страдает, а просвещенный Майтрейя ждет всех преодолевших свои слабости и недостатки, чтобы принять их в царство блаженных. Рассказы, легенды и темы, естественно, включают жизнеописания добродетельных людей и подчеркивают замечательные качества, которые они проявляли и за которые получили соответствующее вознаграждение.

Что же касается китайцев, то у них, подвластных строгим традиционным формам, все наказания и вознаграждения после смерти регулируются жестким сводом законов. Во всех чистилищах имеются облеченные надлежащей властью суды под председательством судей и законоведов. Все свидетельства тщательно взвешиваются, и никаких судебных ошибок быть не может. Есть еще и правоведы, наблюдающие за применением вознаграждения и наказания. Все абсолютно правильно, но это никоим образом не смягчает господствующий кодекс.

В даосских пьесах особое значение придается справедливости, абсолютной и окончательной, тогда как буддийское представление мистерий делает акцент на милосердии, безотлагательном и доступном.

Таким образом, китайцы живут в мире, в котором справедливость и милосердие параллельны друг другу, но не всегда пересекаются. Напрашивается неизбежный вывод о том, что при такой системе действительные взгляды Конфуция должны были бы привлекать тех интеллектуалов, которые, считая себя свободными от всяческих предрассудков, предпочитали придерживаться официальной системы этики и вести себя соответственно.

Говорят, что прибывшие в Китай первые буддийские монахи вначале строили свои храмы в строгом соответствии с китайской архитектурой и сменили индусские рясы на китайские одежды. Отец Фавье в своем детально разработанном труде «Пекин» отводит значительное место учреждению христианских миссий в Китае. Опять же, примечательно, что первые миссии возводились по образцу местных зданий и миссионеры — священники и святые отцы — носили принятое у китайских ученых и мандаринов платье. На более раннем этапе распространения буддизма китайский образ жизни и обычаи мощно наступали на ввезенную доктрину, и на всех последующих этапах она претерпевала постепенные видоизменения.

Исторический Будда сохранил свою индийскую индивидуальность, но так никогда и не добился заметного расположения народа. Его признавали как основателя системы, но многие поколения новообращенных отдавали явное предпочтение двум бодхисаттвам — Авалокитешваре и Майтрейе. В свое время циклы китайских легенд настолько основательно трансформировали этих бодхисаттв, что теперь они кажутся почти совсем китайскими.

Авалокитешвара, главный министр в раю Амитабхи, в самых ранних буддийских писаниях прямо не упоминается. Некоторые полагают, что изначально он был божеством Солнца в центральной Азии. В системе махаяны он представляет собой эманацию, или расширение сил, Будды Амитабхи. Долгое время его считали персонификацией атрибутов милосердия. Постепенно этот бодхисаттва присоединил индусские атрибуты Брахмы и Ишвары и стал символом духовного тела вселенной. Число его глаз и рук бесконечно увеличивалось, и он подарил миру формулу: «Ом мани падме хум», дарующую освобождение способным раскрыть ее истинный смысл и правильно интонировать ее.

В ранних произведениях Авалокитешвара представлен как существо мужского пола или как андрогин, однако, попав в сферу китайского влияния, этот бодхисаттва утратил почти все свои индусские атрибуты. Он превратился в милосердную царицу небесную по имени Гуань-ши-инь — «Ту, что слышит, сознает и понимает мольбы всех смертных».

Э.Т.К. Вернер пишет: «Мария является вдохновляющим духом римско-католической церкви, а Гуаньинь — буддийской веры!» Полное превращение Авалокитешвары в Гуаньинь, похоже, завершилось уже в эпоху танской династии, но в соответствии с доктриной определенных школ имеются и некоторые исключения. В Китае Гуаньинь как богине милосердия, а точнее, бодхисаттве Сострадания поклоняются и обращаются к ней с просьбами повсюду, где укоренилось буддийское влияние. Эта милостивая владычица в качестве «прогоняющего страх Будды» проникает в сокровенную жизнь родителей и ребенка. Она защищает тех, кто отправляется в дальние края; она утешает умирающих и указывает душам усопших дорогу в Западный Рай Амитабхи. Она ассоциируется с материнством и изображается беременной или с новорожденным младенцем на руках. Ей приписываются многочисленные чудеса, а ее чудотворное заступничество качественно тождественно заступничеству Девы Марии. Даже в недавние годы книги, свидетельствующие о ее великодушной защите, были широко распространены среди китайцев.
 
МилаДата: Пятница, 23.11.2018, 19:49 | Сообщение # 69
Группа: Админ Общины
Сообщений: 8307
Статус: Online

Изображение Гуаньинь в образе доброй матери

Китайская легенда о Гуаньинь лишена каких бы то ни было ассоциаций с индусами. Согласно этой версии, она была младшей из трех дочерей Мяо Чжуана, жившего в 7-м в. до н. э. Ее настоящее имя было Мяошань; она с самого раннего детства отличалась добродетельностью, скромностью и кротостью духа. Ее честолюбивый отец, захвативший свое царство силой, твердо решил, что три его дочери должны заключить богатые и могущественные брачные союзы. Не имея сыновей, царь, прислушавшись к мнению своих советников, вознамерился назначить самого подходящего из своих зятьев своим преемником. Двум старшим дочерям подходящие мужья были найдены, а вот младшая отказалась выходить замуж, решив посвятить свою жизнь благочестивым деяниям. Это привело ее царственного отца в такую ярость, что он наложил на нее множество наказаний, силясь преодолеть ее упрямство. Потерпев полную неудачу, он приказал в конце концов казнить ее, и она обрела бессмертие путем мученичества.

Однако на самом деле в жертву было принесено только тело Мяошань. Бессмертные, помнившие о ее благородном стремлении, постановили, что она должна достичь состояния блаженства. Они отрядили стража провинции Сяншань перевезти кроткую девушку в безопасное место. Это божественное существо приняло обличье тигра, и, когда Мяо Шань уселась тигру на спину, он в мгновение ока перенес ее к подножию скалистых склонов острова Путо. Там она пробыла девять лет и достигла совершенства. О ее жизни и приключениях среди бессмертных известно очень много. В должное время ее многочисленные милосердные и добродетельные деяния привели к ее канонизации, пожалованной самими бессмертными. В официальном объявлении говорилось, в частности, следующее: «Мяошань будет носить титул «Самая Милосердная и Самая Сострадательная Пуса, Спасительница попавших в беду, чудотворная и всегда готовая прийти на помощь Защитница смертных». Восседая на своем величественном драгоценном троне-цветке лотоса, Ты будешь Владычицей северных морей и острова Путо».

К.А.Уильямс пишет в своем «Обзоре китайского символизма и основных тем в искусстве», что остров Путо в архипелаге Чусань — святыня для буддистов, а его главная достопримечательность — культ Гуаньинь, связанный с тем, что богиня, по слухам, прожила там девять лет. Полное название острова — Путолока, от названия горы Паталока, откуда богиня, превратившись в Авалокиту, взирает вниз на человечество. На острове почти сто монастырей и храмов и свыше тысячи монахов. Отмечалось также, что у Гуаньинь три даты рождения, и дары ей приносятся в девятнадцатый день второго, шестого и девятого месяцев. Очевидно, что эту легенду нельзя полностью согласовать с более древней индусской версией, однако это мало волнует китайское воображение, воспринимающее ее как полностью китайскую, хотя основные функции Гуаньинь сохраняют смысл, придаваемый им в Индии. Изображаемая в виде стоящей фигуры, она держит зеленую ветку или похожую на вазу бутыль, из которой льет воды жизни. Она появляется также, правда, часто с некоторыми индийскими атрибутами, в буддийском учении Японии под именем Каннон.

Будду Майтрейю (по-китайски Милэ) часто считают одним из первых архатов буддизма, хотя и не личным учеником Будды, и утверждают, что он был основателем эзотерической философской школы. В его честь создавались статуи и надписи уже в 350 г. до н. э. В китайском религиозном искусстве он обычно изображается в виде чрезвычайно полной улыбающейся фигуры с четками в одной руке. Его имя означает «мягкость, доброту», но в народе его называют «смеющимся Буддой».

Как описывают, Майтрейя — Грядущий Будда и в этой секте ближайший по смыслу эквивалент понятия Мессии — пребывает в небесах Тушита.

Именно там Гаутама назначил его своим преемником, который должен явиться на землю через пять тысяч лет после погружения великого Будды в нирвану. Небеса Тушита — это небесный мир в процессе создания. Он существовал много веков, но все еще несовершен. В будущем, когда Майтрейя станет назначенным учителем рода человеческого, он превратится в райскую сферу.

Существует предание о том, что Майтрейя-буд-да воплотился среди восемнадцати лоханов, где он известен как Достопочтенный Пу. В списках архатов, или лоханов, он занимает семнадцатое место и называется Аджитой, хотя китайцы предпочитают имя Пу Тай Хо Шан и знают его как «Монаха с ситцевой сумой», так как он часто ассоциируется с большим мешком. Иногда вокруг него играют дети. Существуют различные толкования смысла, заключенного в этих детях. Изредка их называют «шестью маленькими воришками», олицетворяющими смертные грехи, а в других случаях их сравнивают с архатами или учениками, еще не достигшими духовной зрелости.

В храме Ламы в Пекине, дворце, переданном жрецам в 1740 г. н. э., есть колоссальная статуя Владыки Майтрейи. Фигура из сандалового дерева, покрытая тонким слоем золота, имеет высоту в семьдесят пять футов (22,9 м). Чтобы близко рассмотреть ее, необходимо подняться на многочисленные балконы храма. Несмотря на то что это божество изображено в художественном стиле танской династии и целиком и полностью вписалось в религиозную психологию китайцев, оно сохраняет свой по сути индусский смысл. В ритуале Хун упоминание о человеке, которого ждут, вероятно, относится к Майтрейе.

Буддийский круг восемнадцати Архатов, или лоханов, является по существу индусским. Святые были учениками Будды или знаменитых мудрецов, появившихся в рамках секты. Основной вклад китайцев в эту историю сводился к разработке традиционных образов этих святых личностей, изображаемых ныне китайскими художниками. Создание этих образов было делом рук живописцев танской династии, и в результате святые Архаты приобрели отчетливо китайские черты и манеры.

К числу восемнадцати Архатов относятся Пиндола Бахраддаджа (Pindola, the Bahraddaja); Канака Васта (Kanaka, the Vasta); Пиндола Второй; Нандимитра; Вакула (Vakula); Тамра Бхадра (Tamara Bhadra), двоюродный брат Будды; Калика (Kalika); Ваджрапутра; Гобака Защитник (Gobaka, the Protektor); Пантха Старший; Рахула, сын Будды; Нагасена; Ангида; Ванаваса; Аджита (Майтрейя); Пантха Младший; Асита (также связанный с Майтрейей) и Поло-то шэ (Polo-t’o she) — вероятно, форма Пиндолы. У каждого из лоханов характерная внешность, и ему сопутствуют отличительные символы. Более подробную информацию можно получить в книге «Обзор китайского символизма и основных тем в искусстве» К.А.Уильямса.

В официальной части китайского буддизма каждому лохану отводится положение или место в мире и назначается свита из менее важных святых числом от 500 до 1600. Их считают выходцами из всех слоев общества; но, благодаря своей преданности благородному восьмеричному пути, они достигли освобождения от колеса повторных рождений и принимают человеческий облик только для того, чтобы совершать благотворительные дела в качестве слуг рода человеческого.

В буддийской иерархии достижений существует десять уровней, представляющих степени внутреннего раскрытия. Ордена архатов располагаются на третьем-пятом уровнях по восходящей линии от состояния простых смертных. Высочайший, называемый Великим Архатом, достиг пятой ступени лестницы просветления. Большинство архатов относится к третьему уровню; в их число входят патриархи или главы различных школ, назначенные в силу своего рода апостолической преемственности. В Китае список патриархов открывает Бодхидхарма, признанный 28-м патриархом после Будды. После Бодхидхармы упоминаются последовательно пять других патриархов, завершающих таким образом цикл с мистическим номером тридцать три.

Кратко подытоживая описание структуры китайского буддизма, приходится признать существование субъективной модели с определенными формальными границами и ярко выраженными признаками внутренней организации. Ученики продвигаются сообразно своим достоинствам и достижениям, проходя уровни, или степени, своих орденов. Достигнув степени архата, они переходят в субъективный мир, где их развитие продолжается до тех пор, пока они не добьются полного освобождения путем переживания нирваны.

Как свидетельствует распределение архатов и их школ, они образуют невидимую империю медитирующих монахов, связанных друг с другом обязательствами, а также степенью понимания, которой они достигли. Даже будучи перенесенными с их родной индийской почвы, эти посвященные буддийских мистерий являются гражданами философской империи и слугами Царя Мира, который правит со своего престола, находящегося за снежными горами.

Те китайские буддисты, которые заявляют о своей преданности первоначальной индусской системе, лучше осведомлены о сокровенном смысле символизма и признают, что буддийские архаты по сути совершенно не отличаются от индусских Махатм и Риши. Они — великие души, справедливо назначенные защитники пребывающего в младенчестве человечества и волей неба учителя расы.
Прикрепления: 3278969.png(19.7 Kb)
 
МилаДата: Воскресенье, 25.11.2018, 20:02 | Сообщение # 70
Группа: Админ Общины
Сообщений: 8307
Статус: Online
Адепты даосизма

Во времена мистических спекуляций даосы разделили своих божественных мудрецов на три категории сообразно с достигнутым каждым из них уровнем развития. К наиболее прославленным из бессмертных Смертных, названных «святыми», отнесли тех существ, чьи выдающиеся моральные и этические достоинства принесли им в награду полное внутреннее просветление, достигнутое путем учения и медитации, равно как и способность в значительной мере управлять природными явлениями, а значит и творить великие и поражающие воображение чудеса.

Вторая ступень, или степень, стала известной как «совершенные». Мудрецы этого уровня овладели знанием Дао, или Пути. Они настолько облагородили свою натуру и обновили тела, что, казалось, переступили все границы естественного закона. Их физические формы стали столь эфирными, что они могли по желанию появляться или исчезать и силой воображения переносить по воздуху свои трансцендентные естества. Для них не составляло труда путешествовать в другие миры, подниматься к звездам и жить, по крайней мере временно, на луне.

В третий круг мудрецов входили «бессмертные». В произведениях искусства их отображали в образе древних ученых или святых с бритой головой. Тела их могли стареть, но дух оставался вечно юным, ибо они владели бесценным ключом к тайне долголетия. Бессмертные не знали, что такое болезнь, неведом им был и страх смерти. Они наслаждались неким абстрактным состоянием счастья, совершенно недоступным пониманию простых смертных.

Рассказывая о китайских бессмертных, Фергюсон отмечает, что они «…внешне походят на людей и носят обычную одежду. Они доживают до глубокой старости, а когда умирают, их физическое тело рассеивается, а душа возносится в нетленный эфир. Согласно другим легендам, их тела никогда не стареют и даже через тысячу лет они по-прежнему выглядят молодыми. Имея постоянное обиталище в известной вселенной, они, если пожелают, способны перемещаться с места на место».

В должное время этим бессмертным отводилось надлежащее жилище, причем, как полагали, у них были специально отведенные места для встреч и общины, но не на земле, а в тонкой атмосфере, окружающей планету. Считалось также, что они знают друг о друге и могут общаться способом, который современные мыслители Запада называют сверхчувственным восприятием. Они были гражданами сверхгосударства, невидимой империи просветленных. Они проявляют послушание собственным правителям и принимают в свой избранный круг лишь ограниченное число надлежащим образом подготовленных учеников.

Китайцы еще в древности соприкоснулись с философскими учениями Индии, и уже тогда им стало известно, что индусы верят в лесных мудрецов, называемых риши, и других сверхчеловеческих существ. Так китайцы узнали и о мифической Меру, или Сумеру, горе богов, на склонах которой разместились уединенные жилища и ашрамы великих ученых и праведников, которым было позволено, по крайней мере иногда, присутствовать на советах божеств. И хотя легенды и предания во многом затемнили и запутали истинные события, заставляя считать этих бессмертных чуть ли не плодом воображения китайцев, все же там со всей очевидностью просматривается заложенный еще в прошлом и более глубокий смысл. Даосские мудрецы первоначально считались адептами разных рангов, которые добились самосовершенства, практикуя мистические дисциплины своих орденов и школ, и постепенно настолько отождествились с собственными доктринами, что их стали воспринимать исключительно как персонификации метафизических идей.

У греков бытовало представление, что их эпические учителя обитали в храмах на вершинах гор, окруженных плотной завесой облаков, так что простые смертные не могли их ни видеть, ни отыскать. Китайские бессмертные, как полагали, жили в странах, которым давали мистические названия, хотя это вовсе не означало, что они были абсолютно нереальными. Согласно даосизму, у волшебников и волшебниц (мистиков) были свои отдельные и вполне официальные места обитания, наряду с которыми якобы существовали и специально отведенные для них области, например «Горы бессмертных» и «Земля бессмертных», причем такую страну мудрецов всегда изображали как некое райское место, где царили тишина и покой, не нарушаемые суматохой земных дел. Там в мире и согласии обитали посвященные, достойно и мудро управляя своим царством. Самой романтической из всех этих сказочных стран духов и волшебников считается земля под названием «Три острова блаженных». Острова эти в действительности были горами и, по слухам, находились в Восточном Море. Обычным людям, которые много раз пытались добраться до уединенных жилищ мудрецов, подобное предприятие удавалось только с великодушного согласия и с помощью этих исключительных в своем роде существ. Те же, кто занимался поисками без провожатого или без приглашения приближался к святым местам, или сбивался с пути или погибал.

Фергюсон по сути дает философское толкование даосской легенде о так называемых возвышенных существах, утверждая: «Под этими бессмертными, или волшебниками, обычно подразумеваются личности, удалившиеся в горы с целью обучения и медитации» . Говорили, что архиепископ Пекина, наслушавшись бесчисленных рассказов миссионеров и христианских новообращенных, направил в Рим письмо, где изложил историю, которую в том или ином виде можно было встретить практически во всей духовной литературе. В этой легенде рассказывалось о том, как однажды в опасные для страны времена император и высшие чиновники государства направили к Шэ и Цзюаю некую секретную официальную депутацию. Существа эти якобы были наделенными в высшей степени чудотворными силами духами гор, которых невежественные массы считали покровителями Китая, а добропорядочные и ученые миссионеры — воплощениями сатанинских сил. Как сообщает монсеньор Деляплас, епископ в Китае, в своей «Летописи распространения веры»: «Шэ и Цзюай — это люди в состоянии бытия, отличном от того, в каком пребывает обычный человек, или в том состоянии, которое они имели, когда были воплощены в собственном теле. Это развоплощенные духи, призраки и лярвы, но тем не менее в объективной форме живущие на земле и обитающие в сокрытых в горах цитаделях, куда закрыт доступ всем кроме тех, кому позволено бывать у них».

Из-за близости Тибета китайская метафизика вполне могла испытать на себе влияние распространенной в этой области буддийской традиции. Среди тибетцев есть аскеты, которые, будучи привержены своим дисциплинам, воздерживаются от общения с мирянами. Некоторые называют их лха, или духами, что объясняется их непонятным для обычных людей поведением и отстраненностью от земных дел.

По мнению Е.П.Блаватской, Шэ и Цзюай, с которыми поддерживали общение китайские императоры и ученые, были, по всей вероятности, лоханами, или Адептами буддизма или даосизма, в крайнем уединении обитавшими в этих удаленных местах.

В книге «Шу цзин», д самом древнем из литературных памятников Китая, содержатся сведения о том, что во времена правления великого Яо происходило немало удивительных и непостижимых явлений. Император Яо следовал во всем стезей добродетели, и посему небеса были к нему благосклонны. В эти дни многие видели пятерых почтенных старцев, прогуливавшихся по острову Хо, но только мудрецы знали, что это были духи пяти планет. Яо понимал эти тайные знаки, ибо в каждом глазу у него было по два зрачка, и поэтому он мог видеть в двух мирах. Высказав несколько пророчеств, таинственные старцы поднялись в воздух и улетели, подобно блуждающим звездам, чтобы занять свои места в плеядах. Древние китайские писания изобилуют подобного рода легендами, и доступными для понимания их можно сделать лишь на основании традиций Адептов.

Как и следовало ожидать, первые европейцы, совершившие путешествие в Азию, наслушавшись фантастических историй о восточном мистицизме и насмотревшись на удивительные деяния восточных чудотворцев, пришли к выводу, что и Индия и Китай буквально кишат магами и чародеями, да к тому же еще теми, кто показывает фокусы и занимается некромантией. Упоминания о всякого рода чудесах встречаются в принадлежащем перу Филострата описании путешествия Аполлония Тианского еще в первом веке н. э. Распространению подобных историй во многом способствовали рассказы, безусловно, самого прославленного из всех путешественников Марко Поло. По его словам, чародеи из «Татарии» обладали способностью, воплощаясь, воскрешать образы древних мудрецов и божеств. Повествование о пережитых им приключениях и увиденных чудесах было столь захватывающим, что реакция на изданную им книгу оказалась весьма бурной и противоречивой. Его, естественно, обвинили в преувеличениях и представлении событий в ложном свете и вынуждали хотя бы на смертном одре, признать, что все истории о восточных чудесах он выдумал от начала и до конца. Он же вместо этого дал торжественную клятву в истинности всего им сказанного и добавил, что не сообщил и половины из того, что ему в действительности удалось наблюдать. Более подробные сведения можно найти в «Книге сэра Марко Поло», издания Юла или Марсдона. В 19-м столетии у аббата Ука, лазаристского миссионера, возникли серьезные затруднения с распространением вероисповедания, к которому он принадлежал, и все из-за его рассказов об искусстве в трансцендентальной сфере монгольских и тибетских жрецов и мистиков.
 
Форум » ЧИТАЛЬНЫЙ ЗАЛ » ЗАРУБЕЖНАЯ ПУБЛИЦИСТИКА » АДЕПТЫ ВОСТОКА (Мэнли Палмер ХОЛЛ)
  • Страница 7 из 9
  • «
  • 1
  • 2
  • 5
  • 6
  • 7
  • 8
  • 9
  • »
Поиск:

AGNI-YOGA TOPSITES