Воскресенье, 18.11.2018, 04:39

Приветствую Вас Гость | RSS | Главная | Форум | Регистрация | Вход

[ Новые сообщения · Участники · Правила · Поиск · RSS ]
  • Страница 6 из 6
  • «
  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • 5
  • 6
Форум » КУЛЬТУРА и ИСКУССТВО » КУЛЬТУРА и ОБЩЕСТВО » КУЛЬТУРА И НРАВСТВЕННОСТЬ
КУЛЬТУРА И НРАВСТВЕННОСТЬ
СфинксДата: Четверг, 08.11.2018, 21:02 | Сообщение # 51
Группа: Админ Общины
Сообщений: 1680
Статус: Offline


Отрывок из повести "Все течет" В. Гроссмана

"...Кто виноват, кто ответит…

Надо подумать, не надо спешить с ответом.

Вот они – фальшивые инженерские и литературные экспертизы, речи, разоблачающие врагов народа, вот они – задушевные разговоры и дружеские признания, переложенные в донесения и рапорты сексотов-стукачей, информаторов.

Доносы предшествовали ордеру на арест, сопутствовали следствию, отражались в приговоре. Эти мегатонны доносной лжи, казалось, определяли имена людей в списках раскулаченных, лишаемых голоса, паспорта, ссылаемых, расстреливаемых.

На одном конце цепи два человека беседовали за столом и отхлебывали чай, затем при свете лампы под уютным абажуром писалось интеллигентное признание либо на колхозном собрании по-простому говорил речь активист; а на другом конце цепи были безумные глаза, отбитые почки, расколотый пулей череп, цинготные мертвецы в лагерном бревенчато-земляном морге, отмороженные в тайге гнойные и гангренозные пальцы на ногах.

Вначале было слово… Воистину так.

Как быть с погубителями – доносчиками?

Вот вернулся после двенадцатилетнего лагеря человек с трясущимися руками, с запавшими глазами мученика: Иуда-первый. И среди друзей его прошел шепоток – говорят, он в свое время плохо вел себя на допросах. Некоторые с ним перестали раскланиваться. Те, кто поумней, при встречах с ним вежливы, но в дом к себе не зовут. Те, что еще умней, шире, глубже, и в дом к себе зовут, но в душу не пускают, закрыли ее перед ним.

Все они с дачами, со сберкнижками, с орденами, машинами. Конечно, он худой, а они толстые, но они действительно не вели себя плохо на допросах. Собственно, они и не могли подличать на допросах – их не допрашивали. Им повезло: их не арестовывали. В чем же действительное, истинное, душевное превосходство этих толстых перед этим худым? Ведь и он мог быть толстым, и они могли быть худыми. Случай или закон определил их судьбу?

Он был обыкновенным человеком. Он пил чай, ел яичницу, любил беседовать с друзьями о прочитанных книгах, ходил во МХАТ, иногда проявлял доброту. Был он, правда, очень впечатлителен, нервен, не было в нем самоуверенности.

А на человека крепко нажали. На него не только кричали, его и били, и спать не давали, и пить не давали, а кормили селедочкой и стращали смертной казнью. И все же, что ни говори, он совершил страшное дело – оклеветал невинного. Правда, тот, оклеветанный, посажен не был, а он, которого принудили клеветать, отбыл безвинно 12 лет лагерной каторги, вернулся чуть живым, сломленным, нищим, доходягой. Но ведь оклеветал!

Не будем спешить, подумаем всерьез об этом доносчике.

Но вот Иуда-второй. Этот и дня не провел в заключении. Он слыл умницей и златоустом, и вот вернувшиеся из лагеря чуть живые люди рассказали, что он сексот. Он способствовал гибели многих людей. Он годами вел задушевные разговоры со своими друзьями, а затем составлял письменные заметы и сдавал их по начальству. Из него пыткой показаний не выколачивали, он сам проявлял находчивость, незаметно подводил собеседников к опасным темам. Двое оклеветанных им не вернулись из лагеря, один был расстрелян по приговору военной коллегии. Те, что вернулись, привезли список болезней, по каждой из которых жестокий ВТЭК дает инвалидность первой группы.

А он-то нажил брюшко, славился как гастроном и знаток грузинских вин. И работал он в области изящного, был, между прочим, собирателем уникальных изданий старинной поэзии.

Но не будем спешить, подумаем, прежде чем выносить приговор. Он ведь с детских лет без памяти испугался, – отец его, богатый человек, умер в 1919 году в концлагере от сыпного тифа, тетка эмигрировала с мужем генералом в Париж, старший брат воевал на стороне добровольцев. С детства в нем жил ужас. Мать до дрожи боялась милиции, управдома, старшего по квартире, делопроизводителей из горсовета. Каждый день и каждый час он и родня его чувствовали свою классовую ограниченность и классовую порочность. Учась в школе, он трепетал перед секретарем ячейки; миловидная пионервожатая Галя, казалось, смотрела на него с гадливостью, как на неприкасаемого червя. Его ужасало, что она заметит его влюбленный взгляд.

И кое-что становится понятным. Его зачаровала сила нового мира, он, словно пташка, всматривался славными своими глазенками в сияющие очи всесветной нови. Ему так хотелось приобщиться, сподобиться. Вот новь и приобщила его к себе. Воробушек и не пикнул, не трепыхнул крылышками, когда грозному миру понадобились ум его и присущий ему шарм. Он все принес на алтарь отечества.

Все это верно, конечно. Но ведь подлец, какой оказался подлец! И ведь, стуча, себя не забывал – сладко ел, нежился. И все же очень уж он был незащищенный, такому с нянечкой, с женушкой. Ну где ему было справиться с силищей, которая полмира согнула, всю империю вывернула наизнанку. А он со своей трепетной тонкостью был как кружевцо, чуть к нему не так прикоснешься – он весь терялся, в глазах жалобное выражение.

И вот, оказалось, смертельная болотная гадючка подкатывалась кольчиком, и много муки от нее досталось людям.

И ведь губил таких же, как сам, – многодавних своих друзей, милых, скрытных, умных, робких. Он один имел к ним ключик. Он ведь все понимал – плакал, читая чеховского «Архиерея».

И все же подождем, подумаем, не подумавши, не станем казнить его.

А вот и новый товарищ – Иуда-третий. У него отрывистый голос, с хрипотцой, боцманский. Взгляд испытующий, спокойный. В нем уверенность хозяина жизни. То бросят его на идеологическую работу, то в плодоовощ. Анкетные данные его снежной белизны, сами светятся. Родня – станковые рабочие и беднейшее столбовое крестьянство.

В 1937 году человек этот с лета, с маху написал больше двухсот доносов. Многообразен его кровавый список. Комиссары времен гражданской войны, поэт-песенник, директор чугунолитейного завода, два секретаря райкома, старый беспартийный инженер, три редактора – один газетный, два издательских, заведующий закрытой столовой, преподаватель философии, зав. парткабинетом, профессор ботаники, слесарь из домоуправления, два сотрудника облземотдела… Всех не перечислишь.

Все его доносы сочинены на советских людей, а не на бывших, жертвы его – члены партии, участники гражданской войны, активисты. Он особо специализировался на партийцах фанатичного склада – резво сек их смертельной бритвой по глазам.

Мало кто вернулся из двухсот – одни расстреляны, другие накрылись деревянбушлатом, погибли от дистрофии, расстреляны при лагерных чистках; вернувшиеся, душевно и физически искалеченные, кое-как дотягивают свое вольное существование.

А для него 1937 год стал порой виктории. Он ведь был не шибко грамотным, востроглазым парнюгой, все вокруг оказались сильнее его и по образованности, и по героическому прошлому. Ни очка не причиталось ему с тех, кто затеял и совершил революцию. Но с какой-то фантастической легкостью от одного его прикосновения валились десятки людей, овеянных революционной славой.

С тридцать седьмого года он и пошел круто вверх. В нем-то и оказалась благодать, драгоценнейшая суть нови.

Вот с ним уж, кажется, все ясно – на костях, на страшных муках, стало быть, этот депутат и член бюро.

Но нет, нет, не следует спешить, надо разобраться, подумать, прежде чем произносить приговор. Ибо не ведал и он, что творил.

Старшие наставники именем партии однажды сказали ему: «Беда! Мы окружены врагами! Они прикидываются испытанными партийцами, подпольщиками, участниками гражданской войны, но они враги народа, резиденты разведок, провокаторы…» Партия говорила ему: «Ты молод и чист, я верю тебе, парнишка, помоги мне, иначе погибну, помоги мне одолеть эту нечисть…»

Партия кричала на него, топала на него сталинскими сапогами: "Если ты проявишь нерешительность, то поставишь себя в один ряд с выродками, и я сотру тебя в порошок! Помни, сукин сын, ту черную избу, в которой ты родился, а я веду тебя к свету; чти послушание, великий Сталин, отец твой, приказывает тебе: «Ату их».

Нет, нет, он не сводил личных счетов… Он, сельский комсомолец, не верил в бога.

Но в нем жила другая вера – вера в беспощадность карающей руки великого Сталина. В нем жило безоглядное послушание верующего. В нем жила благодатная робость перед могучей силой, ее гениальными вождями Марксом, Энгельсом, Лениным, Сталиным. Он, солдатик великого Сталина, поступал по велению его.

Но, конечно, в нем жила и биологическая неприязнь, инстинктивная, подспудная гадливость к людям интеллигентного, фанатичного революционного поколения, на которых его натравливали.

Он выполнял свой долг, он не сводил счетов, но он писал доносы и из чувства самосохранения. Он зарабатывал капитал, более драгоценный, чем золото и земельные угодья, – доверие партии. Он знал, что в советской жизни доверие партии – это все: сила, почести, власть. И он верил, что его неправда служит высшей правде, он прозревал в доносе истину.

Да можно ли винить его, когда и не такие головы не смогли разобраться – в чем же ложь, а в чем правда, когда и чистые сердца в бессилии недоумевали, что есть добро, а что есть зло. Он ведь верил, точнее – хотел верить, точнее – не мог не верить.

Чем-то это темное дело было ему неприятно, но ведь долг! Да и чем-то нравилось страшное дело ему, пьянило, затягивало. «Помни, – говорили ему наставники, – нет у тебя ни отца, ни матери, ни братьев и сестер, есть у тебя лишь партия».

И силилось странное, томящее чувство: в своем бездумье, в своем послушании он обретал не бессилие, а грозную мощь.

А в недобрых, генеральских глазах его, в его властном, отрывистом голосе нет-нет да мелькали тени совсем иной, тайно жившей в нем натуры – ошарашенной, обалделой, вскормленной и вспоенной веками русского рабства, азиатского бесправия…

Да-да, и здесь придется подумать. Ведь страшно казнить и страшного человека.

Но вот новый товарищ – Иуда-четвертый.

Он жилец коммунальных квартир, он мелко-средний служащий, он колхозный активист. Но кем бы он ни был, лицо его всегда одно: молод ли он, стар, безобразен, либо он статный и румяный русский богатырь – его тотчас можно узнать. Он мещанин, жадный до предметов, накопитель-фанатик материального интереса. Его фанатизм в добывании дивана-кровати, крупы гречки, серванта польского, стройматериалов дефицитных, мануфактуры импортной по силе своей равен фанатизму Джордано Бруно и Андрея Желябова.

Он создатель категорического императива, противоположного кантовскому, – человек, человечество всегда выступает для него в качестве средства при его охоте за предметами. В глазах его, светлых и темных, постоянно напряженное, обиженное и раздраженное выражение. Всегда ему кто-то наступил на ногу, и ему неизменно нужно с кем-то посчитаться.

Страсть государства к разоблачению врагов народа благодатна для него. Она словно широкий пассат, дующий над океаном. Его маленький желтый парус наполнен широким попутным ветром. И ценой страданий, выпадающих тем, кого он губит, он добывает нужное ему: дополнительную жилую площадь, повышение оклада, соседскую избу, польский гарнитур, утепленный гараж для своего «Москвича», садик…

Он презирает книги, музыку, красоту природы, любовь, материнскую нежность. Только предметы, одни лишь предметы.

Но и им не всегда руководят лишь материальные соображения. Он легко оскорбляется, его жгут душевные обиды.

Он пишет донос на сослуживца, танцевавшего с его супругой и вызвавшего в нем ревность, на высмеявшего его за столом остроумца и даже на случайно толкнувшего его в кухне соседа по квартире.

Две особенности отличают его: он доброволец, волонтер, его не пугали, не заставляли, он сам по себе доносит, стращать его не надо. Второе: он видит в доносе свою прямую, ясную выгоду.

И все же задержим поднятый для удара кулак!

Ведь его страсть к предметам рождена его нищетой. О, он может рассказать о комнате в восемь квадратных метров, где спят одиннадцать человек, где похрапывает паралитик, а рядом шуршат и стонут молодожены, бормочет молитву старуха, заходится плачем описавшийся младенец.

Он может рассказать о деревенском зелено-коричневом хлебе с толченым листом, о едином трехразовом московском супе из уцененной, промерзшей картошки.

Он может рассказать о доме, где нет ни одного красивого предмета, о стульях с фанерками вместо сидений, о стаканах из мутного толстого стекла, об оловянных ложках и двузубых вилках, о латаном и перелатанном белье, о грязном резиновом плаще, под который в декабре надевают рваную стеганку. Он расскажет об ожидании автобуса в утреннем зимнем мраке, о немыслимой трамвайной давке после страшной домашней тесноты…

Не звериная ли его жизнь породила в нем звериную страсть к предметам, к просторной берлоге? Не от звериной ли жизни озверел он?

Да, да, все это так. Но замечено, что ему-то жилось не хуже, чем другим, что хоть и плохо жилось ему, но лучше, чем многим и многим.

А вот эти многие и многие не сотворили того, что сотворил он. Подумаем, не торопясь, потом уж приговор.

-----

ОБВИНИТЕЛЬ. Вы подтверждаете, что писали доносы на советских граждан?

СЕКСОТЫ И ДОНОСЧИКИ. Да в некотором роде.

ОБВИНИТЕЛЬ. Вы признаете себя виновными в гибели невинных советских людей?

СЕКСОТЫ И ДОНОСЧИКИ. Нет. Категорически отрицаем. Государство заранее обрекло этих людей гибели, мы работали, так сказать, для внешнего обрамления. По существу, что бы мы не писали, как бы мы не писали, обвиняли или оправдывали, люди эти были обречены государством.

ОБВИНИТЕЛЬ. Но ведь иногда вы писали по своему свободному выбору. В таких случаях вы сами намечали жертву.

ДОНОСЧИКИ И СЕКСОТЫ. Эта наша свобода выбора кажущаяся. Люди уничтожались методом статистическим, – к истреблению готовились люди, принадлежащие к определенным социальным и идейным слоям Мы знали эти параметры, ведь вы их тоже знали. Мы никогда не стучали на людей, принадлежащих к здоровому слою, не подлежащему уничтожению.

ОБВИНИТЕЛЬ. Так сказать, по-евангельски: падающего толкни. Однако же были случаи, даже в то суровое время, когда государство оправдывало оклеветанных вами.

ЗАЩИТНИК. Да, такие случаи действительно были – они следствие ошибки. Но ведь только бог не ошибается. Да и вспомните как редки были случаи оправдания, значит, и редки были ошибки.

ОБВИНИТЕЛЬ. Да, доносчики и сексоты знали свое дело. Но все же ответьте мне, для чего вы стучали?

ДОНОСЧИКИ И СЕКСОТЫ (хором). Меня заставили… били… А меня загипнотизировал страх, мощь беспредельного насилия… Что касается меня, я выполнял свой партийный долг, как его в ту пору понимал.

ОБВИНИТЕЛЬ. А вы, четвертый товарищ, почему молчите?

ИУДА-ЧЕТВЕРТЫИ. Я-то что, зачем вы ко мне придираетесь. я человек темный, меня легче, чем образованных, сознательных обидеть.

ЗАЩИТНИК (перебивая). Разрешите, я поясню. Мой клиент действительно доносил, преследуя личные цели. Однако учтите, в данном случае личный интерес не противоречит государственному. Государство не отклоняло доносов моего подзащитного, следовательно, он выполнял государственно полезное дело, хотя при первом, поверхностном взгляде может показаться, что он действовал лишь из эгоистических, личных побуждений. Теперь же вот что. В сталинские времена вас, обвинитель, самого обвинили бы в недооценке роли государства. Знаете ли вы, что силовые поля, созданные нашим государством, тяжелая, в триллионы тонн, масса его, сверхужас и сверхпокорность, которые оно вызывает в человеческой пушинке, таковы, что делают бессмысленными любые обвинения, направленные против слабого, незащищенного человека. Смешно винить пушинку в том, что она падала на землю.

ОБВИНИТЕЛЬ. Ваш взгляд мне ясен: вы не склонны, чтобы ваши подзащитные приняли на себя хотя бы самую малую долю вины. Только государство. Но скажите, сексоты и доносчики, неужели вы не признаете себя хотя бы в какой-либо мере виновными?

СЕКСОТЫ И ДОНОСЧИКИ (переглядываются, шепчутся, затем слово берет ученый сексот). Разрешите ответить. Ваш вопрос при внешней своей простоте не так уж прост. Прежде всего он лишен смысла, но это как раз не имеет значения. Действительно, к чему ныне искать виновных за преступления, совершенные в сталинскую эпоху? Это все равно, что, переселившись с Земли на Луну, возбудить тяжбу о земных приусадебных участках. С другой стороны, если считать, что эпохи не так уж далеки друг от друга и, как сказал поэт, в веках стоят почти что рядом, – возникает немало иных сложностей. Почему вам обязательно хочется обличить именно нас, слабеньких? Начните с государства, судите его. Ведь наш грех – это его грех, судите же его, бесстрашно, вслух. Вам иначе нельзя, как бесстрашно, вы ведь выступаете во имя правды. Ну, давайте же, действуйте.

Затем ответьте, пожалуйста, почему вы спохватились именно теперь? Всех нас вы знали при жизни Сталина. Отлично с нами встречались, ждали приема у дверей наших кабинетов, иногда что-то там воробьиными голосами шептали по нашему поводу. Так и мы ведь шептали воробьиным шепотом. Вы, как и мы, соучастники сталинской эпохи. Почему же вы, соучастники, должны судить нас, соучастников, определять нашу вину? Понимаете, в чем сложность? Может быть, мы и виноваты, но нет судьи, имеющего моральное право поставить вопрос о нашей виновности. Помните, у Льва Николаевича: нет в мире виноватых! А в нашем государстве новая формула – все, миром, виноваты, и нет в мире ни одного невиновного. Речь идет о мере, о степени вины. Пристало ли вам, товарищ прокурор, обвинять нас? Одни лишь мертвые, те, что не выжили, вправе судить нас. Но мертвые не задают вопросов, мертвые молчат. И вот разрешите на ваш вопрос ответить вопросом. По-человечески, просто, от души, по-русски. В чем причина этой пошлой всеобщей, вашей и нашей поголовной слабости, податливости?

ОБВИНИТЕЛЬ. Вы отклонились от ответа.

(Входит секретарь, протягивает ученому сексоту пакет, говорит: «Правительственный».)

УЧЕНЫЙ СЕКСОТ (прочитав бумагу, протягивает ее обвинителю). Прошу вас: в связи с шестидесятилетием отмечены мои более чем скромные заслуги в отечественной науке.

ОБВИНИТЕЛЬ (прочтя бумагу). Не могу не порадоваться за вас невольно как бы, ведь все мы – советские люди.

УЧЕНЫЙ СЕКСОТ. Да, да, естественно, спасибо. (Бормочет про себя.) Разрешите через вашу газету поблагодарить… учреждения, организации, а также товарищей и друзей…

ЗАЩИТНИК (становится в позу и произносит речь). Товарищ обвинитель и вы, господа присяжные заседатели! Товарищ прокурор сказал моему подзащитному, что он отклонился от ответа – признает ли он себя хоть в какой-либо мере виновным. Но и вы ведь ему не ответили – в чем причина нашей общей, поголовной податливости? Может быть сама природа человека породила доносчиков, сексотов, информаторов стукачей? может быть, их порождают железы внутренней секреции, хлюпающая кашица в кишечнике, грохот желудочных газов, слизистые оболочки, деятельность почек, они рождаются из безглазых и безносых инстинктов питания, самосохранения, размножения?

Ах, не все ли равно – виноваты ли стукачи или не виноваты, пусть виноваты они, пусть не виноваты, отвратительно то, что они есть. Отвратна животная, растительная, минеральная, физико-химическая сторона человека. Вот из этойто слизистой, обросшей шерстью, низменной стороны человеческой сути рождаются стукачи. Государство людей не рождает. Стукачи проросли из человека. Жаркий пар госстраха пропарил людской род, и дремавшие зернышки взбухли, ожили. Государство – земля. Если в земле не затаились зерна, не вырастут из земли ни пшеница, ни бурьян. Человек обязан лично себе за мразь человеческую.

Но знаете ли вы, что самое гадкое в стукачах и доносителях? Вы думаете, то плохое, что есть в них?
Нет! Самое страшное то хорошее, что есть в них, самое печальное то, что они полны достоинств, добродетели.

Они любящие, ласковые сыновья, отцы, мужья… На подвиги добра, труда способны они.

Они любят науку, великую русскую литературу, прекрасную музыку, смело и умно некоторые из них судят о самых сложных явлениях современной философии, искусства…

А какие среди них встречаются преданные, добрые друзья! Как трогательно навещают они попавшего в больницу товарища!

Какие среди них терпеливые, отважные солдаты, они делились с товарищем последним сухарем, щепоткой махорки, они выносили на руках из боя истекающего кровью бойца!

А какие среди них есть даровитые поэты, музыканты, физики, врачи, какие среди них умельцы – слесари, плотники, те, о которых народ с восхищением говорит: золотые руки.

Вот это-то и страшно: много, много хорошего в них, в их человеческой сути.

Кого же судить? Природу человека! Она, она рождает эти вороха лжи, подлости, трусости, слабости. Но она ведь рождает и хорошее, чистое, доброе. Доносчики и стукачи полны добродетели, отпустите их по домам, но до чего мерзки они: мерзки со всеми добродетелями, со всем отпущением грехов… Да кто же это так нехорошо пошутил, сказав: человек – это звучит гордо?

Да, да, они не виноваты, их толкали угрюмые, свинцовые силы. На них давили триллионы пудов, нет среди живых невиновных… Все виновны, и ты, подсудимый, и ты, прокурор, и я, думающий о подсудимом, прокуроре и судье.

Но почему так больно, так стыдно за наше человеческое непотребство?"
Прикрепления: 0626942.jpg(20.9 Kb)
 
МилаДата: Пятница, 09.11.2018, 02:56 | Сообщение # 52
Группа: Админ Общины
Сообщений: 8043
Статус: Offline


Господь твой, живи!
 
СфинксДата: Понедельник, 12.11.2018, 15:24 | Сообщение # 53
Группа: Админ Общины
Сообщений: 1680
Статус: Offline
Историк: СССР был страной стукачей, но не потому, что народ плохой



Историк и архивист Змитер Дрозд ответил «любителям обелять Сталина и НКВД, которые часто любят говорить о каких-то 4 миллионах доносов, которые якобы написали сами граждане».

«Мол, это не система такая плохая, а народ. Но на самом деле в СССР донос не был основным источников сведений. Основным источником был ОТЧЕТ, — написал Змитер Дрозд в Фейсбуке. — Впрочем, назывались они по-разному, но это был не текст добровольного помощника или «доброжелателя». Это была обязанность и задача человека, который был завербован НКВД, и фактически был нештатным сотрудником — осведомителем, источником, сексотом...

Большинство таких товарищей попадали в стукачи не добровольно, а будучи пойманы на супружеской измене, краже, пьянстве, ну или на патриотических чувствах и т.п. Это вовсе не донос или анонимка — это рутинная деятельность сотрудников НКВД, перед каждым из которых стоял план по вербовке новых осведомителей. Естественно, подобное доносительство всячески поощрялось (деньги, паёк, продвижение по службе...).

Вообще СССР — это была страна стукачей, но не потому, что народ плохой, а потому что такими их сделала система, которая не только поощряла доносительство, но и угрожала — за факт недоносительства можно было отправиться в лагеря.

Даже жен расстрелянных «врагов народа» чаще судили за то, что... «не могла не знать», «не донесла» и т.п. А в большинстве дел нет никаких доносов. Есть установочные биографические данные (это и есть основной источник обвинений — не там родился, не в той семье, не той национальности, не там служил, не в той партии состоял...), профессиональная агентурная работа, отчеты осведомителей, слежка, прослушка, перлюстрация писем... на основании чего вёлся сбор компромата».


Дмитрий ДРОЗД

Источник http://belaruspartisan.by/politic....f6si_SA
Прикрепления: 3606360.jpg(27.1 Kb)
 
СфинксДата: Вторник, 13.11.2018, 18:32 | Сообщение # 54
Группа: Админ Общины
Сообщений: 1680
Статус: Offline
Как загоняют в гетто: к 80-й годовщине Хрустальной ночи

Люди далеко не сразу готовы бить и убивать других людей. Для этого их следует сделать удобной и не вызывающей вопросов целью. Нацисты показали, как добиться этого за минимальное время



Фото: UIG Art and History / East News

Ночь с 9 на 10 ноября вошла в историю как Хрустальная ночь. В этот день 1938 года по всей территории Третьего рейха был организован невероятный по своим масштабам еврейский погром. Кажущееся романтическим название связано с осколками стекла от разбитых витрин еврейских магазинов.

Мы знаем о том, чем завершилась история преследования евреев нацистским режимом, поэтому Хрустальная ночь вроде бы не кажется необъяснимой или нелогичной. В конце концов, в судьбе тех, кого через несколько лет приговорят к умерщвлению во имя будущего Европы, любое иное насилие кажется мелочью. Однако если посмотреть на ситуацию слегка с другой стороны, то той ноябрьской ночью по всей Германии массово и безнаказанно громили и избивали тех, кто еще 5 лет назад были полноценными гражданами страны, не всегда выделявшимися на фоне других групп германского общества. Добиться того, чтобы евреи (поставьте на это место любое другое меньшинство) превратились в бесспорную мишень для насилия, можно было далеко не сразу. Для этого людей, входящих в выбранную группу, надо сделать париями. И нацисты представили универсальный образец, как добиваться подобных целей.

Первые шаги

В первые годы после прихода к власти Адольфа Гитлера идея, что взгляды его сторонников представляют позицию германской нации, еще не была самоочевидной. Это касалось и взглядов фюрера на евреев. Ведь, даже если правящая партия считает евреев корнем зла, эту позицию вовсе не были обязаны разделять все остальные жители Германии. Поэтому первые месяцы после занятия Гитлером поста рейхсканцлера антисемитизм проявлялся прежде всего в безнаказанном уличном терроре со стороны штурмовиков. Уважаемых прежде людей — учителей или университетских профессоров — могли избить на улице или вытолкнуть из трамвая. Это было неприятно, небезопасно, но формально не имело отношения к действиям государственной машины. Далеко не все немцы готовы были солидаризироваться с выходками мускулистых молодых людей, ставших временной опорой режима. Власти даже начали принимать меры по некоторому обузданию уличных бесчинств, особенно с учетом раздражения заграничных СМИ.

Впрочем, сами нацистские власти тоже обозначили свою антиеврейскую позицию в принимаемых законах. Но пока они не были тотальны и содержали различные оговорки. Например, по закону «О восстановлении профессионального чиновничества», принятому в 1933 году, неарийцев изгоняли с государственной службы, однако делали исключение для тех, кто поступил на нее до 1914 года, а также для участников Первой мировой войны и членов семей погибших на фронте. Комментируя такой закон, можно было сказать, что это касалось только госслужбы, к тому же государство честно признавало былые заслуги евреев... Потом ввели квоты в учебных заведениях: число евреев в государственной школе не должно было превышать 5%, в университетах же допускалось менее 1% еврейских студентов, но, в конце концов, почему в школе их должно быть больше — такая квота заметно превышала долю евреев в населении тогдашней Германии, а уж в университет нужно поступать далеко не всем.

Общественные инициативы

Однако дальше в дело вступило гражданское общество — не то чтобы совершенно самостоятельно, но вроде бы и не выполняя прямое распоряжение властей. Различные профессиональные объединения начали исключать евреев из своего состава. Теперь они не могли считаться немецкими врачами, юристами, журналистами, членами других профессиональных корпораций. Почему так поступали профессиональные лиги? Скорее всего, просто уловили дух времени. Нацистский режим еще не окончательно стал тоталитарным, но всем было понятно: если не принимать меры в отношении евреев, это просто затруднит разговор с властями, а такие проблемы никому не нужны.

Кроме того, массовое изгнание евреев из профессиональных корпораций делало вакантными многие заманчивые позиции: медицинские практики, судебные кафедры, должности в газетах. Так что найти среди бывших коллег голоса в поддержку такого решения было несложно.

Как и во всех случаях, когда кто-то из преследуемых лишается работы, находится голос в защиту такого решения — в конце концов у преследуемого могли найтись и другие «грехи», помимо несчастья родиться евреем. Так, например, даже Томас Манн, известный своими будущими антифашистскими убеждениями, в 1933 году не скрывал откровенного удовлетворения от того, что литературный критик Альфред Керр — еврей по происхождению, по какой-то причине не жаловавший произведения Манна, — был изгнан со своей должности.

Затем различные рестораны и кафе начали вешать таблички о том, что не хотят видеть евреев на своей территории. Это также еще не было предписанием властей, но в общем становилось хорошим тоном. В конце концов, зачем пускать в кафе тех, кого постепенно изгоняют со всех престижных работ — бизнес имеет право выбирать, кого обслуживать.

В некоторых мемуарах выжившие немецкие евреи писали о событиях тех лет, что многие прежние нееврейские знакомые постепенно перестали с ними общаться. Не то чтобы они стали антисемитами. Напротив, многие из них в первые месяцы после прихода нацистов уверяли своих еврейских друзей, что власти — это одно, а их товарищество — совсем другое. Общаться с евреями без прямых служебных целей не было запрещено — такой официальный запрет появился лишь в 1941 году, — и санкций за приглашение евреев в гости вроде бы не предусматривалось. Но с некоторых пор появление в еврейском обществе просто стало чем-то непрестижным и подозрительным. Вступали в дело механизмы, не зависящие от личных взглядов конкретного человека на еврейский вопрос. Форматы и возможности для такого общения исчезали. Евреям до ноября 1938 года не воспрещалось ходить в публичные библиотеки, кино и театры, но, как известно из воспоминаний, многие перестали это делать задолго до прямого запрета. Просто потому, что особенно остро чувствовали себя изгоями среди обычной публики.

Жизнь за чертой

Когда в 1935 году были приняты печально известные Нюрнбергские законы, в которых вводился запрет на брак между евреями и арийцами, а евреи лишались гражданства и получали статус «подданных» Германской империи, часть евреев, как это ни странно, восприняли это с облегчением. Просто потому, что их правовой статус определялся теперь государственным законом. Казалось, что теперь им отведут хоть какое-то место и оставят в покое (положительные черты в этих законах, в частности, старались найти некоторые религиозные евреи — те, кто боялся, что при прежних либеральных порядках еврейская молодежь имела слишком много соблазнов к ассимиляции, а теперь все точно будут связаны со своей общиной). Правда, этот покой теперь все больше и больше означал выживание. Однако и здесь находились ресурсы: в Германии в это время работали еврейские благотворительные общества, различные организации взаимопомощи — в каком-то смысле часть германских евреев вынуждена была посвятить себя внутриобщинному волонтерству, это была возможность занять себя чем-то важным и просто выжить в условиях потери жизненных перспектив.

Нацисты в это время демонстрировали евреям исчезновение дальнейших перспектив жизни в Германии, хотя и терпели их присутствие. В одном из документов СС от 1934 года это формулировалось так: «Германия должна стать для них страной без будущего, в которой старое поколение может постепенно вымирать, довольствуясь тем, что у них осталось, но молодое поколение поймет, что жить здесь невозможно».

Еврейский бизнес еще не преследовался напрямую, но предприятия закрывались одно за другим просто потому, что еврейским предпринимателям не предоставляли банковские кредиты. Выходом была эмиграция. Власти подчеркивали, что границы для евреев открыты, хотя, разумеется, совсем не бесплатно: для выезда из страны следовало заплатить значительный эмиграционный сбор и передать в новые руки всю имевшуюся в Германии собственность (деньги за подобные вынужденные сделки переводились на особые счета и во многом так и оставались недоступными для бывших хозяев собственности). С другой стороны, массы еврейских эмигрантов, большинство из которых были лишены властями собственности и средств, повсюду принимали очень неохотно. В мире, где помнили о потоках беженцев после Первой мировой войны, преследование классов или народов в каких-то странах казалось вполне обычным явлением.


Теперь можно

К ноябрю 1938 года немецкие евреи превратились в изолированное и маргинализированное меньшинство, с представителями которого боялись или просто не хотели общаться большинство из былых друзей и знакомых — из-за возникшего социального разрыва, а может, и нежелания соприкасаться с чужим несчастьем. У отдельных евреев лишь оставалась некоторая собственность, которой постепенно становилось все меньше. Чтобы покончить со всем этим, следовало нанести последний удар.

Когда отчаявшийся еврейский подросток Гершель Гриншпан в ноябре 1938 года застрелил секретаря немецкого посольства в Париже Вильгельма фон Рата, повод нашелся сам собой. Евреи стали легитимной целью для любых акций. Срочно организованное властями «возмущение» немецкого народа привело к невиданным по масштабам погромам. Было разграблено 7500 магазинов, сожжены почти все действовавшие в Германии синагоги. Состоятельных евреев «для безопасности» отправляли в тюрьмы и концлагеря, где требовали продать бизнес и согласиться покинуть страну. После этого от еврейской общины потребовали самостоятельно устранить последствия погромов и привести в порядок улицы, а также выплатить контрибуцию в размере 1 миллиарда марок. После этого оставшиеся в стране евреи окончательно превратились в лишенную почти любых средств к существованию социальную группу, от которой оставалось лишь избавиться. Тем или иным способом.


Станислав Кувалдин

Источник https://snob.ru/entry/167951?utm_source=tg
Прикрепления: 7522029.jpg(125.6 Kb)
 
МилаДата: Четверг, 15.11.2018, 01:57 | Сообщение # 55
Группа: Админ Общины
Сообщений: 8043
Статус: Offline
НЕОБХОДИМОСТЬ ВНУТРЕННЕЙ КУЛЬТУРЫ

Елена Федоровна Писарева
*

(в сокращении)



Истинное просвещение достигается внутренней культурой, развитием совести, которая одна дает верное направление приобретенным знаниям. Без такой культуры знания не только не улучшают, а могут даже ухудшить человека, ибо, не изменяя его внутренне, они дают ему могучее орудие для достижения эгоистических целей и для удовлетворения личных страстей.
(выд. ред. сайта)

Когда у нас на Западе говорят о Мудрости, чаще всего является представление о
бесстрастном философе или даже об отжившей старости. А между тем Мудрость —
ступень сознания, через которую со временем пройдет все выросшее человечество.
Ступень эта достигается тогда, когда ярко освещенный, остро переживаемый круг личного опыта, личных чувств и ощущений все более расширяется и развивающееся внутреннее зрение человека делает его способным различать те мириады невидимых нитей, которые соединяют освещенное поле его личных переживаний с жизнью остального мира. (..)

Мудрость — владеть ключом к пониманию единства Жизни. Но чтобы достигнуть
Мудрости, необходимо пройти через самопознание. Самопознание же вызывает
неминуемую потребность водворить порядок в собственной душе, в ее внутреннем
обиходе, приводит к необходимости душевной культуры.

Появление этой потребности — чрезвычайно важный момент в развитии человечества; и,
может быть, во всем мире нет народа, для которого пробуждение этой потребности так
важно, как для народа русского.

Восхищение вызывает у европейца широта, талантливость, быстрота, с которыми все
схватывается русским умом, и тот же европеец смотрит с глубоким недоумением на
преступную беспечность, с которой русский человек относится и к своей собственной, и к
чужой жизни, к своему земному устроению, к тем подробностям существования, из
которых вырастает красота жизни. (…)

Западный европеец (…) несравненно культурнее русского, но они сотворили из своей культуры “кумира”, они превратили ее из средства в
цель, они готовы отдать за нее все, вплоть до божественного дара свободы своей
собственной души. (…)

Но и без культуры великий народ не может существовать. Чтобы выполнить свою
мировую миссию, он должен внести свое в общечеловеческое творчество.

Первая половина исторической жизни русского народа, которая так ярко запечатлелась в
выражении “земля наша велика и обширна, но порядка в ней нет”, заканчивается на
наших глазах. Чтобы продолжать жить исторически и жить хорошо, русский народ должен водворить праведный порядок в своей великой и обильной земле. Иначе, несмотря на свои колоссальные размеры, Россия сведется к ничтожеству.

То же самое применимо и к психологии русской души. Как необъятные поля России и
неисчислимые богатства ее природы требуют ухода, просвещенного труда и водворения
хорошего порядка, точно так же необходимо это и для русской души. Мы гордимся нашей
широтой. Мы презираем “мещанство”, нам нравится наша яркость, смелость порывов,
острота переживаний, неожиданные взрывы, жуткая неуравновешенность — то “к
звездам поднятие, то в бездну падение”.

Но пока все это богатство не подчинится контролю воли, не пройдет через
самопонимание и не осуществится в жизненном творчестве, до тех пор оно не столько
служит жизни, сколько мешает жить. Как в роскошном, но неустроенном доме, где все
свалено в хаотическом беспорядке, электрические провода перепутаны, водопроводные
краны не действуют, рояль не настроен и так далее. Не окажется ли гораздо пригоднее
для жизни скромное жилище, в котором все приведено в стройный порядок?

Это сравнение безусловно верно в том отношении, что чем богаче и сложнее душевная
жизнь человека, тем настоятельнее нужны самопознание, внутренняя культура и
приведение всех свойств в гармоническое сочетание.

Психология западных народов создавалась влиянием внешней культуры; творя ее, они
добровольно налагали узду на свою низшую природу. Их культура была одновременно и
школой народного воспитания. Не то у нас. Нашему добровольному участию в культурном творчестве ставились всевозможные преграды, оттого оно и не воспитывало нас.

На Западе самовоспитание шло извне, от внешнего порядка. Нам же нужно начать
самовоспитание изнутри, создать высокую внутреннюю этику, которая бы направляла
линии нашего внешнего творчества. Это возможно, потому что наша очередь творить
пришла тогда, когда западные народы уже успели выработать огромный исторический
опыт, из которого нам осталось разумно выбирать самое лучшее. Благодаря этому
условию и благодаря особенностям нашей народной психологии, наша историческая
задача могла бы быть совершенно особой, объединяющей все лучшее, что создали
развивавшиеся ранее нас народы. (…)

________________________________________
Е.Ф. Писарева - философ, переводчик, председатель Калужского теософского общества, вице-президент теософского общества России.

Весь текст http://obshinakryliaduha.ru/forum/117-992-1


Господь твой, живи!
 
Форум » КУЛЬТУРА и ИСКУССТВО » КУЛЬТУРА и ОБЩЕСТВО » КУЛЬТУРА И НРАВСТВЕННОСТЬ
  • Страница 6 из 6
  • «
  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • 5
  • 6
Поиск:

AGNI-YOGA TOPSITES