Вторник, 18.06.2019, 04:39

Приветствую Вас Гость | RSS | Главная | Форум | Регистрация | Вход

[ Новые сообщения · Участники · Правила · Поиск · RSS ]
  • Страница 1 из 4
  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • »
Форум » ЧЕЛОВЕК И ОБЩЕСТВО » ПСИХОЛОГИЯ И ПЕДАГОГИКА » ЭКЗИСТЕНЦИОНАЛЬНАЯ ПСИХИАТРИЯ (Антон КЕМПИЙСКИЙ)
ЭКЗИСТЕНЦИОНАЛЬНАЯ ПСИХИАТРИЯ
МилаДата: Вторник, 16.04.2019, 22:08 | Сообщение # 1
Группа: Админ Общины
Сообщений: 9647
Статус: Offline


Антон Кемпинский


Экзистенциальная психиатрия




"Экзистенциальная психиатрия" является антологией эссе, посвященных пограничным проблемам философии, психопатологии, социологии и психологии, анализу человеческого поведения. Кемпински был одним из первых исследователей, которого заинтересовали психологические проблемы бывших узников фашистских лагерей смерти.
Прикрепления: 1646626.jpg(15.0 Kb)
 
МилаДата: Вторник, 16.04.2019, 22:09 | Сообщение # 2
Группа: Админ Общины
Сообщений: 9647
Статус: Offline
ОТ РЕДАКЦИИ

Автор предлагаемой вашему вниманию книги Антон Кемпински (1918-1972)- выдающийся польский психиатр и одновременно оригинальный философ. В 1939 году студент медицинского факультета Ягеллонского университета в Кракове, А. Кемпински стал солдатом польской армии и принимал участие в первых сражениях второй мировой войны. После разгрома Польши он вместе с отступающими польскими частями оказался во Франции, где после вступления ее в войну служил артиллеристом. После поражения Франции он попал в Испанию, где был интернирован в концентрационный лагерь. В 1943 году Антон Кемпински оказывается в Англии, где служит пилотом в Королевском воздушном флоте.

Сразу после войны Кемпински окончил медицинский факультет Эдинбургского университета, затем еще год проходил стажировку в британских психиатрических клиниках. После возвращения в Польшу и до своей смерти работал в психиатрической клинике медицинской академии в Кракове, а с 1969 года стал ее руководителем.

Получив докторскую степень и диплом профессора, Кемпински преподавал психиатрию на медицинском факультете и, одновременно, вел свой курс на философском факультете.

В Польше он первым использовал новые гуманистические направления в психиатрии и психотерапии.

В своих научных работах, очень скоро получивших мировую известность, Кемпински охватывал широкий круг проблем, относящихся не только к психопатологии, нейрофизиологии, нейрофармакологии, но и к философии, этнографии, психологии, социологии.

Кемпински был настоящим ученым-энциклопедистом, т. е. тем типом ученого, который почти утерян в наше узкоспециализированное время. Глубокие знания и удивительная широта научных интересов позволили ему в своих работах использовать информацию из различных научных направлении (психопатологии, психологии, философии, этнографии, физики и др.). Его статьи и книги отличаются удачным подбором аргументов и примеров, оригинальностью и проницательностью описания ситуаций и феноменов, прозрачностью стиля и силой убеждения.

Кемпински является автором около ста научных статей и следующих книг: <Ритм жизни>, <Психопатология неврозов>, <Шизофрения>, <К психопатологии сексуальной жизни>, <Меланхолия>, <Страх>, <Психопатии>, <Познание больного>, <Основные проблемы современной психиатрии>. Почти все эти книги написаны автором в течение последних двух лет жизни, когда Кемпински был смертельно болен. При его жизни успела выйти в свет только <Психопатология неврозов>. Перед смертью он успел прочитать и отредактировать гранки еще двух своих работ: <Шизофрения> и <Ритм жизни>. Книга <Психопатология неврозов> была издана на русском языке в 1976 году и сразу стала библиографической редкостью.

Предлагаемый вашему вниманию сборник <Экзистенциальная психиатрия> представляет собой антологию эссе, посвященных пограничным проблемам философии, психопатологии, социологии и психологии, анализу механизмов возникновения и развития патологических форм человеческого поведения.

Следует заметить, что Кемпински был одним из первых исследователей, которого заинтересовали психологические проблемы бывших узников фашистских лагерей смерти. После нескольких лет исследований он обобщил этот исключительно богатый материал в следующих работах: Anus mundi, <Кошмар>, <Освенцимские рефлексии>, <Психопатология власти>, <К психопатологии сверхчеловека>, <Рамна>, <КЛ-синдром> и др. В этих работах Кемпински показывает, каким образом в концлагере подавляется <рефлекс свободы> у человека и он превращается в <автомат>. В отличие от многих психологов Кемпински считает, что большинство фашистов, реализовывавших программы уничтожения <неполноценных> с их точки зрения народов (евреев и др.) не были садистами или психически больными людьми. Они были продуктами всей тоталитарной системы Третьего Рейха, превращавшей людей в узко запрограммированных <зомби>, способных, не задумываясь, реализовывать самые бредовые идеи своего вождя.

Представляют интерес и другие, весьма актуальные для нашего времени работы: , посвященная психологической проблеме героики и героизма в ее исторической динамике; , <Страх> и др. В ряде работ, посвященных психотерапии и психологии (<Психические травмы>, <Психотерапия>, <За и против экзистенциальной психиатрии> и др.) Кемпински проводит глубокий анализ различных подходов к решению различных проблем человеческой психики. Сам автор глубоко убежден, что господствовавшее долгое время картезианское разделение психики и сомы не соответствует действительности и тормозит развитие психологии и психопатологии. Использование этого принципа на современном уровне приводит к потере целостного представления о человеке, который рассматривается как сумма клеток и различных биохимических показателей. Кемпински является убежденным сторонником системного (холистического) подхода, который позволяет рассматривать человека как феномен или, выражаясь языком кибернетики, как сверхсложную, самоорганизующуюся, самообучающуюся систему. С большим интересом читается эссе <Комплекс господа Бога>, в котором представлен феноменологический анализ этого варианта острого психоза и его патологических механизмов.

Работы Кемпински написаны блестящим афористичным языком, излишне не перегруженным терминами, а идеи, высказанные в них, настолько актуальны и современны, что иногда даже не верится, что автор писал их более двадцати лет назад. Кемпински сумел опередить свое время и заглянуть в будущее, а это удавалось только очень немногим исследователям.

Редакция надеется, что эта книга вызовет интерес не только у психологов, философов, социологов, психотерапевтов, но и у широкого круга читателей.
 
МилаДата: Вторник, 16.04.2019, 22:11 | Сообщение # 3
Группа: Админ Общины
Сообщений: 9647
Статус: Offline

ANUS MUNDI


Что же это за монстр - человек. Что за диковинное создание, что за чудовище, что за клубок противоречий, что за чудо! Судья всех вещей - неразумный червь земной; ревнитель истины - воплощение неуверенности и ошибок; гордость и выродок вселенной.


(Паскаль <Мысли>)

Гейнц Тило, врач освенцимского гарнизона СС, в разговоре с Кремером определил этот лагерь как . Это определение было, как можно догадываться, с одной стороны, выражением отвращения и ужаса, какой вызывал в каждом наблюдателе концентрационный лагерь, а с другой стороны, обосновывало существование лагеря необходимостью очищения мира. Мотив очищения - katharsis, существенный в жизни каждого человека, несомненно, играет немалую роль в жизни обществ.

В гитлеровской концепции лагеря смерти, помимо непосредственной политико-экономической цели, состоящей в максимально эффективном и дешевом уничтожении врага, имели более глубокий смысл; таковым было очищение германской расы от всего того. что не соответствовало идеалу германского сверхчеловека. Здесь грезилось далекое видение мира людей красивых, сильных, здоровых, мира, в котором не было бы места для больных, калек, психически ненормальных, испорченных еврейской или цыганской кровью.

Ради этой <прекрасной> цели надо было пройти через отвратительные ужасы концентрационных лагерей. Не удивительно, что служба в лагере, приравнивалась к фронтовой службе, хотя, конечно, эсэсовцы предпочитали быть героями в лагере, нежели на фронте. Закон сохранения жизни, в общем, сильнее идеологии; еще лучше, если возвышенной идеологией прикрывать собственную трусость. Встречались, однако, такие, правда, немногие, которые не выдерживали мерзости службы в концлагере и выбирали фронт или самоубийство. Большинство успокаивало себя алкоголем или чувством хорошо выполненного долга и великой идеи.

Способность преобразовывать окружающий мир, которую можно считать специфически человеческой чертой, вмещает в себя огромный диапазон противоречий в природе человека. Они порождают героизм, святость самопожертвования, искусство и науку, но также жестокость, издевательство человека над человеком, насилие и убийство. Чтобы изменить облик мира, проводятся войны; людей истязают в тюрьмах и лагерях. Что не вписывается в структуру, которую хотят навязать окружению, то становится чужим и враждебным и подлежит уничтожению.

В биологии известно явление прививки чужой структуры. Вирус может атаковать бактерию. Его генетический материал - ДНК (дезоксирибонуклеиновая кислота) попадает внутрь бактерии, овладевает ее биохимической <машинерией> так, что в течение нескольких минут она начинает производить сотни новых вирусов, идентичных захватчику. Бактерия продолжает жить, но ее структура уже иная: вместо собственных ДНК ее биохимическими процессами управляет ДНК вируса; хотя по видимости та же самая, бактерия в действительности перестала быть собой, утратила свою собственную структуру и тем самым свою идентичность.

Аналогичное явление, хотя на уровне интеграции несравнимо высшем, можно встретить в жизни человека, когда захваченный какой-то идеей, вначале чужой, а затем самой что ни на есть собственной, он все для нее посвящает, ничего, кроме нее, не видит, готов за нее отдать жизнь свою и чужую (в общем, чужую легче). Подобно упомянутой бактерии, человек утрачивает свою идентичность; его мысли, чувства, действия перестают быть выражением его личности, но становятся отражением структуры, принятой извне. Люди, охваченные одной и той же идеей, становятся похожими, как близнецы; социальная дифференцированность уменьшается, зато возрастает эффективность в том смысле, что все стремятся к одной и той же цели, ничего, кроме нее, не видя. Человек, не разделяющий той же самой идеи, препятствует ее реализации, становится врагом, мешающим предметом, который необходимо убрать с дороги. Величие цели - здесь речь не об ее объективной ценности, но о субъективной, как ее чувствуют одержимые ею - определяет принцип: цель оправдывает средства. Ибо, если кто-то все посвятил идее, то он полагает, что и все вокруг него также должно быть посвящено этой идее.

<Хаос>, <клубок противоречий>, <неразумный червь>, <воплощение неуверенностей и ошибок>, будучи захваченным какой-либо идеей и, вследствие этого, утрачивая себя, получает взамен порядок, цельность, ясность и уверенность. Чем больше в человеке внутренняя раздробленность, чувство слабости, неуверенности и страха, тем сильнее стремление к чему-то, что вернет цельность, даст уверенность и веру в себя (собственно не столько в себя, сколько в идею, которая замещает <Я>). Отвращение к самому себе компенсируется образом себя как героя-приверженца идеи. Чувство групповой связи увеличивает аттрактивную силу этой фиктивной модели. Человек стоит перед альтернативой: быть таким, как другие, либо не быть вообще. Ибо не быть таким, каким быть диктует идеология, значит поставить себя в ряды ее врагов, что равнозначно приговору к уничтожению. Между приверженцами одной и той же идеологии идет своеобразное состязание: не быть хуже других, ибо это грозит исключением из группы. В зависимости от характера идеологии, можно состязаться в добродетелях либо в преступлениях. Здесь речь не о ценности гитлеровской идеологии; ее мелкость, наивность и кичливость очевидны, а факт, что она привилась в немецком сообществе, видимо, следует объяснять особой социальной атмосферой междувоенного периода, характеризующейся преувеличенным и раздуваемым чувством национального унижения. Разрушение старых идеологических структур, чувство пустоты, бессмысленности, экономический кризис, военные травмы и т. п. создавали благодатную почву для всякой идеологии, которая бы давала перспективы лучшего завтра.

Независимо от содержания, опасность идеологии, навязанной извне, состоит в том, что она затормаживает процесс развития. Вместо борьбы противоречащих структур, из которых одни нарождаются, а другие отмирают, благодаря чему все время создается что-то новое и человек развивается, остается встроенная чуждая структура, которая все иные структуры подчиняет себе. Человек перестает развиваться и превращается в слепое орудие на службе идеи; слепое, поскольку не видит ничего помимо намеченной цели, а прежде всего, перестает видеть другого человека; вместо него видит товарища по <вере>, либо препятствие, которое необходимо убрать с дороги, уничтожить.

Клод Этерли, майор авиации, утром 6 августа 1945 года совершил разведывательный полет над Хиросимой, после чего дал сигнал к атомной бомбардировке. Узнав, что взрыв уничтожил 200 тысяч человек, Этерли попал в нарастающий моральный конфликт между окружавшей его славой героя и чувством соучастия в преступлении и потребностью в искуплении. <Комплекс вины> вызывал у него периодические острые депрессии, страх, галлюцинации, попытки самоубийства. Этерли добровольно взял на себя тяжелую физическую работу, чтобы посылать деньги пострадавшим в Хиросиме. Его переписка с известным философом и пацифистским деятелем Гюнтером Андерсом содержится в книге .

Нет среди немцев, а в особенности среди активных участников великого производства смерти, майора Этерли. Те немногие, которые попали в. руки правосудия, как правило, не страдали чувством вины, но зато питали большое чувство обиды, что понесли кару за слепое послушание, за исполнение долга. Освобождением от чувства вины, которое часто бывает тяжелее, чем кара, наложенная обществом, они обязаны именно идеологии. Это не они виновны, но та чужая структура, которая была им навязана, которая их ослепила и которая была главным мотором их поступков, мыслей, чувствований. Без нее они снова <порядочные люди>, честно зарабатывающие на жизнь, и, может быть, только в глубине души вспоминают иногда великие дни своего <героического> периода.

Те, которые были помехой, материалом, подлежащим уничтожению, чтобы не загрязняли собой новый мир, по-разному принимали свою судьбу. Были такие, которые не смогли выйти из состояния психологического шока, в котором они оказывались, будучи внезапно брошенными в лагерный ад, и жизнь их обрывалась. Другие шли к смерти с фаталистическим убеждением в неотвратимости судьбы. Еще иные хотели выжить любой ценой. А так как в концлагере выгодно устроиться могли только те, которые лишали жизни других и которые были господами, поэтому некоторые стремились подражать своим палачам. Были также и такие, которые, несмотря на голод, жажду, холод, боль, унижение человеческого достоинства, смогли как бы отдалиться от своего страдания и не думать только о том, чтобы добыть что-то съедобное, чтобы не было холодно или жарко, чтобы не болело измученное тело. Биологический императив необычайно силен, и требуется немалое усилие воли, чтобы не думать только о хлебе, когда голоден, о воде, когда хочется пить, либо о болящем месте, когда болит. Усилие это было, однако, необходимо для сохранения внутренней свободы - свободного пространства, в котором можно было бы свободно мыслить, мечтать, планировать, принимать решения, освободиться от кошмара настоящего времени. Если в лагерной жизни, в этом <анус мунди>, было столько посвящения, отваги, любви к другому, таких проявлений, которые в тех условиях казались совершенно невозможными, то это было именно благодаря той самой внутренней свободе.

Для тех, кто пережил лагерь, воспоминания того времени стали не только кошмаром; они стали также доказательством того, что в самых страшных условиях они смогли сохранить человечность, что выдержали испытания на пробу <какой я на самом деле?> Часто также они увереннее всего чувствуют себя среди бывших товарищей по страшной доле, ибо знают, какие они на самом деле.

Могло бы показаться, что в условиях наибольшего насилия, унижения и издевательства над человеком героизм невозможен. Для этого требуется хотя бы немного свободного пространства и собственной силы. И однако, даже в тех условиях героизм был возможен, и в этом аду, каким был лагерь, сказалось также все величие человека.

Гитлеровцы не достигли своей цели, несмотря на миллионы жертв, не очистили мира от того, что не соответствовало их идеалу расы господ, зато показали миру, к чему может привести безумная идеология. Дым Освенцима, будем надеяться, еще долго будет служить предостережением перед ослеплением, ненавистью и презрением к другому человеку. Готовые формулы мысли и дела, слепое исполнение приказов могут быть очень опасны, и поэтому следует принимать на себя весь груз ответственности за свои мысли, чувства и действия. Клод Этерли так выразил это в письме к Гюнтеру Андерсу:

<В прошлом бывали периоды, когда человек мог прожить жизнь, не загружая слишком свою совесть проблемами мыслительных навыков и норм поведения. Наше время, совершенно ясно, к тем эпохам не принадлежит. Напротив, полагаю, что мы стремительно приближаемся к ситуации, в которой будем обязаны решать каждый раз заново, готовы ли мы отдать ответственность за наши мысли и действия в руки социальных организаций, таких, как политические партии, профессиональные союзы, церковь или государство. Ни одна из этих организаций не способна дать нам моральных указаний и потому следует поставить под сомнение их претензии на то, чтобы давать нам такие указания>.

<Анус мунди> показал миру человека во всем диапазоне его натуры: рядом с чудовищным зверством - героизм, посвящение и любовь. И потому вслед за Паскалем мы можем сказать: <Смирись, бессильный разум; умолкни, глупая природа; узнай, что человек бесконечно превышает человека>.
 
МилаДата: Вторник, 16.04.2019, 22:12 | Сообщение # 4
Группа: Админ Общины
Сообщений: 9647
Статус: Offline
КОШМАР

Растущее с каждым годом число воспоминаний, документальных и научных разработок позволяет все лучше вчувствоваться в атмосферу концлагеря. Хотя любой человек, сам <это> не переживший, чувствует себя примерно так, как пани Гудрун, по воспоминаниям Гавалевича, спрашивавшая о ночных лампочках возле кроватей в лагере. И даже те, что пережили лагерь, благодаря <доброжелательности> человеческой памяти, не располагают уже свежим образом лагерной жизни (это случается только в их снах), но единственно их слабым отражением. Помимо того, они не находят способа передачи переживаний, так как они не помещаются в сфере человеческого языка. Даже при самом верном и субъективном описании лагерной жизни и собственных страданий нельзя выйти за рамки вербальной структуры, для всех понятной, но не адекватной этому типу переживаний. В результате самые существенные моменты лагерного мира остаются исключительной собственностью данного лица, невозможной для передачи другим.

Концлагерь чаще всего определяется одним словом: кошмар. Что такое кошмар? Основное значение этого слова таково: подавляющий, поражающий сон; нечто, имеющее настроение такого сна. Во время сна с достаточно регулярными интервалами примерно в полтора-два часа наступают периоды, характеризующиеся электроэнцефалографически частыми, низкоамплитудными волнами и быстрыми скоординированными движениями глазных яблок. Разбуженный во время этих периодов человек легко может рассказать содержание сновидения. Этого не случается, в общем, если его будят в ином периоде сна, ибо содержание сновидения быстро забывается. Принято считать, следовательно, что характерная биоэлектрическая активность мозга и быстрые движения глаз являются коррелятами сновидения. Движения глазных яблок, как полагают, вызываются слежением спящим образов сновидения, ибо эти образы имеют, прежде всего, хотя не исключительно, зрительный характер. Определенные факты, по-видимому. говорят за то, что сновидения появлялись бы ритмически в течение всего сна, если бы не действие внешней стимуляции, активирующей мозг, и что сила переживаний в сновидениях может быть большей, чем наяву.

Человека всегда интриговали содержание и значение сновидений. В них люди искали указаний относительно будущего, с их помощью пытались добраться до наиболее глубоко скрытых комплексов и основной структуры личности (психоанализ). Сновидения использовались для обогащения творческих возможностей, для лучшего понимания психотических переживаний и т. д. Увы, подобно первым годам жизни, от сновидений немного остается в памяти, что однако не определяет их значения для жизни наяву. Возможно, их значение больше, нежели принято считать, и по мере углубления наших знаний психология сновидений станет столь же важна, как психология раннего детства. Ибо память, как известно, не является хорошим показателем ценности; то, что было забыто, иногда бывает для дальнейшего развития человека значительно важнее, нежели то, что сохранилось в памяти.

Среди немногих сохранившихся в памяти сновидений находятся и такие, которые определяют как кошмарные Если бы можно было запомнить все сны, число кошмаров было бы значительно больше. Не известно, как формируется содержание сновидения, только ли из преобразованных переживаний из дневной жизни или, как утверждает Юнг, является в определенной степени автономным, поскольку некоторые мотивы сновидений повторяются независимо от личной истории сновидца, в разных культурных кругах и эпохах (архетипы).

Кошмар - это сновидение, прежде всего, жуткое (зловещее); ситуации, персонажи, вся <режиссура> столь сильно отличаются от того, что ^уимеьйрмйыааЁрд как в реальности, так и в сновидениях, что уже сам факт столь сильной <инаковости> вызывает ужас. К этому добавляется также чувство бессилия. Оно сопутствует каждому сновидению, ибо основной чертой каждого сновидения является бессилие сновидца. В кошмарном сновидении, однако, это бессилие увеличивается вследствие слишком большой оторванности от обычного порядка вещей. Когда все не такое, как обычно, утрачивается ориентация и возможность планирования действий. Вследствие необычности ситуации человек становится беспомощным. В кошмарном сне борются за свою жизнь, ибо его основной чертой является тотальная угроза.

Напряжение страха в кошмарном сне увеличивается упоминавшимся чувством бессилия. Все происходит автоматически, независимо от спящего, действие развивается как в фильме ужасов. Человек включен в действие, но не может на него влиять. В кульминационные моменты пытаются вырваться из кошмара; приходит спасительная мысль, что это только сон. Человек просыпается в ужасе, в холодном поту, с бьющимся сердцем, но с чувством облегчения, что все это было не на самом деле.

Основные черты кошмара, таким образом, можно выразить в четырех пунктах: жуткий (зловещий) характер, бессилие, тотальная угроза и автоматизм. Эти четыре черты выступают на первый план также и в лагерных переживаниях.

Жуткость концлагеря ощущалась особенно сильно в первом столкновении с ним. У большинства узников выступала <кратковременная психическая реакция подавленности, чувства страха и ужаса, чувства беспомощности, потерянности и одиночества, отсутствия аппетита и бессонница> (Teutsch). Подобно кошмарному сну, наблюдались сильные вегетативные симптомы, такие как <частое мочеиспускание, понос, дрожание тела, сильное потоотделение, иногда тошнота и даже рвота> (Teutsch). Как в кошмарном сне спящий прибегает к спасительной мысли, что это только сон, так защитой от лагерного кошмара было чувство дереализации, нереальности окружающего.

По мнению Тойча, оно было редким (у 5% обследованных им бывших узников), по мнению других - достаточно типичным.

Не требует доказательств, что лагерная действительность столь далеко отклонялась от действительности жизни на свободе, что столкновение с ней для каждого было сильнейшим стрессом. Очевидно, прошедшие уже раньше через гестаповские тюрьмы были в некоторой степени привыкшими к новой действительности, и в общем, первая реакция у них была слабее. Даже сталкиваясь с лагерной жизнью косвенно, т. е. посещая лагерные музеи, просматривая фотографии, читая воспоминания и т. п., люди реагируют в некоторой степени подобным образом (хотя и, разумеется, несравненно слабее), т. е. чувством ошеломления, страха и подавленности, либо впечатлением нереальности.

Необычная ситуация всегда вызывает чувство страха, который можно определить как <дезинтеграционный> страх, ибо он вызывается нарушением существующей структуры интеракции, сформировавшейся в ходе жизни индивида, с его средой. Эта структура позволяет определенную степень предвидения того, что произойдет, и планирование своей активности. Правда, в ходе жизни постоянно приходится сталкиваться с чем-то новым и непривычным, вследствие чего структуры интеракции с окружением все время разрушаются и формируются заново. Однако <новое> никогда не бывает совершенно новым; в нем содержится много элементов знакомых, так что даже в необычной ситуации не становишься совершенно беспомощным. Существует определенная граница толерантности к необычному, т. е. к тому, к чему человек не привык, за которой наступает паническая реакция страха и беспомощности. При этом одно усиливает другое: чувство паники парализует целевую активность, а невозможность действия усиливает страх. Здесь трудно вдаваться в обсуждение, от чего зависит дезинтеграционная толерантность (толерантность к необычному). Вероятно, играет роль врожденная диспозиция, приобретенное в ходе жизни знакомство с необычными ситуациями, повышающие пластичность реакций и способность адаптации, общая эффективность нервной системы и т, д. У лиц с ограниченными изменениями в ЦНС такая толерантность значительно уменьшается; новая ситуация может вызвать у них катастрофическую реакцию Гольдштейна. В результате старческих изменений в нервной системе дезинтеграционная толерантность понижается в пожилом возрасте, что выражается поговоркой: <Старое дерево не пересаживают>.

<Приветственный церемониал>, каким встречался Zygang(1) в лагерь, усиливал чувство ошеломленности и собственного бессилия. Если узнику не удавалось выйти из этого состояния, он превращался в безвольный автомат и кончал свою жизнь как <мусульманин>. Врачи, пережившие лагерь, подчеркивают, что там исчезают неврозы и психосоматические болезни. В качестве гипотетического объяснения можно предположить, что разрушение структуры долагерного способа жизни было в этих случаях полезным, так как эта структура была патогенной. Кроме того, фактор биологической угрозы мог здесь действовать мобилизующе, уничтожая невротическую стагнацию и дезадаптацию.

Концлагеря были лагерями уничтожения, составляя важную часть плана уничтожения того, что угрожало <расе великолепных немцев>. Тотальная угроза, следовательно, представляла основную особенность лагерной жизни, и до сих пор остается необъясненной загадкой, как можно было пережить концлагерь. <Диета, составленная для крыс по схеме питания в лагерях,- как пишет Ковальчикова, - даже без количественных ограничений вызывает у подопытных животных типичный синдром болезни голода уже через три месяца>. А ведь голод был только одним из страданий в лагере и даже не всегда стоял на первом месте. Анализ лагерных переживаний, как представляется, вынуждает пересмотреть некоторые взгляды, господствовавшие до недавнего времени в медицине, в которых излишне акцентировались моменты физиологического и биохимического характера при явном пренебрежении психологическим факторам.

Унижение достоинства человека, утрата близких, отсутствие моральной поддержки со стороны товарищей по страданию чувствовались часто сильнее, чем физические страдания. Большинство бывших узников и авторов, занимающихся этой проблемой, согласны в том, что возможность выжить определялась желанием жить, верой, что лагерь не будет длиться вечно, возможностью опоры на товарищей и друзей. Человек, который ломался, обычно погибал.

В ситуации угрозы жизни особенно остро проявляется первый биологический закон: борьба за сохранение жизни. В лагерных условиях она приобретала иногда крайние формы. Как пишет Стэркович, <легко быть благородным в благоприятных условиях, но труднее . Бжезицкий в своих воспоминаниях о Захсенхаузе пишет о себе и своих коллегах-профессорах: <В течение месяца постепенно стирался лоск с каждого из нас>. Представляется очевидным, что в лагерной жизни неприменимы нормы поведения, обязательные в жизни нормальной. Отсюда трудность моральной оценки, особенно для тех, которые сами лагерь не пережили. Тем не менее - при всей брутализации и биологизации лагерной жизни, обусловленной тем, что еда и смерть были тем единственным, что считалось, а все остальное было не в счет - чтобы выжить в лагере (пережить лагерь), требовалось в какой-то степени вырваться из-под власти сильнейшего закона сохранения жизни любой ценой. Те, которые подчинились этому закону полностью, теряли человечность, а, вместе с тем, часто и шансы выжить. К качествам человека, существенным для того, чтобы пережить лагерь, принадлежала способность внутренне противопоставить себя тому, что происходило вокруг, посредством создания внутреннего мира, будь то в мечтах о будущем, будь то в воспоминаниях о прошлом, или также - более реально - благодаря дружбе, помощи товарищей, попыткам организовать жизнь иную, нежели лагерная и т. д. Это был единственный способ вырваться из автоматизма лагерной жиз

могли ей противостоять, так как были одержимы идеей, расы господ и связаны послушанием власти, а другие потому, что были ею раздавлены. У тех и у других главным принципом стал девиз <победить, либо быть побежденным>. У одних он был вызван подлинной биологической угрозой, у других - фиктивной, обусловленной фальшивой идеологией.

Чтобы пережить лагерь, необходимо было вырваться, хотя бы частично, из его кошмара, противопоставить себя четырем основным его чертам: жуткости, беспомощности, биологической угрозе и автоматизму. Два механизма играли при этом основную роль: чувственного притупления и отыскания хотя бы слабых элементов прежней структуры жизни.

<У подавляющего числа обследованных,- как пишет Тэйч, - в течение первых 3-6 месяцев пребывания в лагере наступала десенсибилизация, чувственное притупление, снижение эмоционального реагирования на разные травмы лагерной жизни>. Автор справедливо замечает, что если бы такое чувственное притупление наступило в условиях нормальной жизни, то оно было бы истолковано как патологическое явление, в то время как в условиях лагеря оно было <феноменом приспособительным, помогающим выдержать условия лагеря, оберегающим человека от того, чтобы сдаться, сломаться и погибнуть>.

Все, что хотя бы в минимальной степени напоминало иную жизнь, внелагерную, позволяло узнику хоть на минуту оторваться от гнетущей действительности, а тем самым быть самим собой, а не узником-автоматом. Это было первым шагом к завоеванию внутренней свободы. Знаки человеческого сочувствия, доброжелательности, встреча знакомого по прежней, свободной жизни, воспоминания из прошлого, либо мечтания о будущем, лекции профессоров в Захсенхаузе и т. д. - все это восстанавливало прежнюю структуру жизни. Итак, притупление чувствительности к тому, что происходило на самом деле, а, с другой стороны, повышение чувствительности к тому, что возвращало нормальный образ жизни, создавало шансы на выживание. Узник не становился автоматом, но сохранял свою человечность.

Существенным моментом человеческого качества жизни является способность выбора и принятия решений; автомат, как известно, ею не обладает. Организация лагерной жизни, прежде всего, была нацелена на уничтожение этой способности. Это был первый шаг к уничтожению человечности. Следующим была уже биологическая гибель. Воспоминания бывших узников ясно указывают на то, что способность планирования, выбора, принятия решений и целевой активности создавалась прежде всего в группе. Узник наедине с собой был бессилен, но в группе товарищей обретал веру в себя. <Мы можем> опережало <я могу>. Свободное пространство, необходимое для всякой целевой активности, было сначала пространством коллективным и лишь позже становилось индивидуальным, когда узник с опорой на товарищей не чувствовал уже себя раздавленным лагерной машиной и имел силы ей противостоять.

Значение лагерной <групповой психотерапии> подчеркивает в своих воспоминаниях венский психиатр В. Франкл. Освенцимский лагерный госпиталь в период, когда он был уже захвачен политическими заключенными, оказывал, по-видимому, свое лечебное действие не столько благодаря лекарствам и применяемым процедурам, сколько именно благодаря атмосфере товарищества и человечности. В лагерных воспоминаниях можно найти немало примеров тесной зависимости физического состояния от психического. Возвращение к здоровью часто зависело от возвращения к человечности. Это подтверждается и тем фактом, что лагерные узы товарищества и дружбы выдержали испытание временем, и до сих пор у многих бывших узников остаются самыми прочными, так что их можно трактовать как основную референтную группу (Орвид). Они сыграли решающую роль в противодействии лагерному кошмару.

Кошмарный сон обычно оставляет после себя след; даже если его содержание забудется, остается в течение какого-то времени чувство усталости, раздражения, угнетенности. Подобный след, только значительно устойчивее, оставляет часто психоз, особенно шизофренического типа, который нередко бывает кошмаром наяву. Тип изменений после психоза подобен изменениям личности, наблюдающимся у бывших узников, особенно угнетенность, недоверчивость, вспыльчивость (Лесьняк).

Неизвестно, в какой мере наша жизнь наяву оказывается реализацией наших сновидений, не известно также, не был ли кошмар концентрационных лагерей до своей реализации сонным кошмаром у многих, может быть, людей. Во всяком случае его реализация оставила прочный след в истории человечества. Значение этого следа может быть полезным, если память о концентрационных лагерях навечно вызовет отвращение к войне и ее фальшивым пророкам.

___________________________________________
1. Вхождение, вступление, прибытие (нем.)
 
МилаДата: Вторник, 16.04.2019, 22:12 | Сообщение # 5
Группа: Админ Общины
Сообщений: 9647
Статус: Offline
ОСВЕНЦИМСКИЕ РЕФЛЕКСИИ


Вопреки, может быть, надеждам многих людей, Освенцим, Хиросима, японская бактериологическая война - самые страшные преступления последней войны - не поблекли под воздействием времени, а груз ответственности, который лежит не только на главных виновниках, но в какой-то мере и на всем цивилизованном мире, не становится легче.

Вопросы <как> и <почему> не только не ослабевают, но все более настойчиво возникают у все большего числа людей и все еще ожидают исчерпывающего ответа. Как могло дойти до подобного рода преступлений? Почему люди могли так издеваться над невинными жертвами, и как некоторые из жертв смогли выдержать эти жестокости? Как преступления последней войны отразились на непосредственных жертвах, а также на тех, что столкнулись с ними косвенно? Иначе говоря: повлияли ли они, и если повлияли, то как на дальнейшую историю индивидов и всего человечества? Неизвестно, удастся ли дать полный ответ на эти вопросы, ибо почти каждая попытка ответа затрагивает самые глубокие и существенные проблемы человеческой жизни, а их обычно полностью разрешить не удается.

В определенном смысле психиатр, который по природе своей профессии занимается целостными аспектами человеческой жизни, вынужден пытаться, хотя бы и неумело, отвечать на некоторые вопросы. Эти проблемы, наконец, бросают много нового света на человеческую природу и расширяют тем самым психиатрический горизонт.

Эрих Фромм - американский социолог и психиатр, один из создателей так называемой культурной школы в психиатрии, считает, что характерной чертой современной цивилизации является противоречие конкретного и абстрактного. Под влиянием технизации окружение человека все больше отдаляется от него в эмоциональном смысле, становится далеким и чужим. Примером может служить сравнение прежних войн, в которых контакт с врагом был более непосредственным, с современной технической войной, в которой он становится безличностным и безэмоциональным. Летчик, который без малейшего волнения нажатием кнопки умерщвляет тысячи человек, может заплакать по поводу утраты своей любимой собаки. Тысячи людей для него - абстрактное, собака - конкретное.

Человек смотрит на окружающий мир под углом зрения своего воздействия на него. Таким уж образом устроена нервная система, что восприятие неразрывно связано с активностью. Нервная клетка через посредство множества дендритов принимает разнообразную информацию (импульсы) из своего окружения, чтобы на ее основе посылать только по одному каналу (аксону) команду к действию. Основная физиологическая единица, рефлекторная дуга, состоит из афферентного и эфферентного звеньев. Таким образом, в самой структуре нервной системы замыкаются познавательные возможности организма в рамках его деятельности.

Homo faber формирует свое видение мира соответственно орудиям, посредством которых он завоевывает мир. Иначе выглядел окружающий мир, когда человек держал в руке камень или мотыгу, нежели когда он пользуется сложной технической аппаратурой.

Может быть, одной из наибольших опасностей технического прогресса наряду с неоспоримыми выгодами является то, что человек воспринимает мир технически, т.е. через призму машины, посредством которой этот мир завоевывается. Машина становится часто важнее человека и превращается в оценочный критерий человеческих достижений. Окружающий мир становится мертвым, эмоционально безразличным, если не враждебным; с ним можно делать все, что вздумается, в зависимости от актуальных потребностей. Поскольку человеческий мир - это мир, прежде всего, социальный, поэтому аналогичным образом воспринимаются отдельные люди и общество. Человек есть часть машины, более или менее эффективной в работе, требующей время от времени отдыха или ремонта. Достаточно добавить несколько химических препаратов или выполнить некоторые процедуры, чтобы эта часть работала дольше. Общество - сложная машина, состоящая из миллионов <колесиков и винтиков> (отдельных людей), которые можно соответственно настраивать, управлять, устранять. Нет необходимости добавлять, что это ложный образ человеческого мира, как и вообще природы.

Человек не хочет быть колесиком в машине. Против этого восстает его чувство свободы (павловский рефлекс свободы), а также потребность чувственного резонанса. Человек не может быть - как составная часть машины - чувственно безразличным; он должен любить и ненавидеть, а также быть любимым и ненавидимым. С принятием технического взгляда на мир человек чувствует себя не только одиноким и покинутым, но и подвергающимся опасности; мир представляется ему опасным и враждебным.

Чувство эмоциональной изоляции порождает стремление к сильным чувственным связям, отсюда легкость соединения изолированных индивидов в искусственные группы, служащие той или иной бредовой системе. Создаются связи на жизнь и смерть, в которых все посвящается для идеи и в которых чувство, что ты - автомат. компенсируется величием <идеи> и эмоциональной групповой связью; без своих <товарищей> ты был бы одиноким колесиком, ничем. Поэтому также и разрушение монолитного единства группы либо ослабление веры в бредовую систему почти моментально вызывает распыление группы; сложная социальная машина разлетается на бесполезные винтики и колесики, ибо, как любое искусственное создание, она нестабильна.

В <машинном> обществе пропадает чувство ответственности, основное, как известно, для нормального развития человека. Чувство вины, связанное с совершенными преступлениями, уменьшается или полностью исчезает, ибо трудно его иметь в отношении предмета (нельзя обидеть колесико в машине) и трудно чувствовать себя виновным, если ощущаешь себя автоматом, слепо выполняющим приказы. Отсутствие чувства вины не уменьшает, однако, ответственности. Вольно или невольно отвечать за свои действия и за то, что превратился в автомат, приходится.

Здесь речь никоим образом не идет о попытке уменьшения вины военных преступников (хотя стоит обратить внимание на полное отсутствие у них чувства вины), ни о том, чтобы объяснить механизм, порождающий эти преступления (дело слишком сложное и все еще не проясненное). Важно привлечь внимание к опасности преступного поведения, часто даже неумышленного, обусловленного техническим подходом к человеку и обществу. Технический подход к миру не следует путать с техническим прогрессом; первый может быть опасным, второй - только полезным.

Адольф Гавалевич в своей книге выражает убеждение. что из <приемной газовой камеры (из блока № 7) удалось выйти живыми только небольшой горстке тех, которые верили в вещи "невозможные, невероятные", т. е. в то, что "именно им удастся, несмотря ни на что, уцелеть">. <Разумеется, одной только веры было недостаточно. Необходима была решимость действовать в рамках реальных, хотя и минимальных и безнадежных возможностей управлять своим поведением. Необходимо было быть мусульманином "активным">. Автор приводит характерный пример, показывающий, какое большое значение для того, чтобы пережить лагерь, имели слова: <я хочу>. <Кто думал иначе, тот не жил. Однажды ночью один из моих товарищей, еще в очень хорошем физическом состоянии, признался мне: "С меня всего этого довольно, дело безнадежное, я уже не хочу жить". Действительно, несколько часов спустя его труп вынесли за стены барака>.

Не следует забывать, что еще до недавнего времени большинство психиатров и психологов отрицало существование свободной воли. Однако, в ситуации наибольшего, видимо, подавления человека и унижения его достоинства, способность выбора, воля к жизни играли решающую роль.

И может казаться парадоксом то, что те, кто находились в экстремальной ситуации, могли еще сказать: <я хочу> или <я не хочу>, тогда как их преследователи в ситуации, материально и морально несравнимо лучшей, этого сказать не могли. Подлинно живыми людьми в лагере были те, которые находились на грани смерти, а те, которые носили череп и кости на своих шапках, были не живыми людьми, но автоматами.

Несмотря на богатую лагерную литературу, человек, сам не переживший лагерь, не в состоянии представить себе, что там происходило. Страдания, испытываемые днем и ночью каждым узником, выходят за границы воображения. Эта проблема привлекала внимание также и выдающихся писателей. Например, Зофья Налковска, принимавшая участие в Комиссии по расследованию гитлеровских преступлений, посещала бывшие лагеря и места казней, разговаривала с бывшими узниками и свидетелями преступлений, запечатлела свои наблюдения в сборнике очерков <Медальоны> (1946), признанном выдающимся, поразительным синтетическим документом о гитлеровских преступлениях, занимающим особое место в лагерной литературе. Автор отдавала себе отчет в том, что <того, что переживали люди в гитлеровских лагерях и тюрьмах, невозможно выразить словами>. Человеку, который стремится ретроспективно охватить огромность преступлений, трудно вообще понять их сущность. В <Медальонах> Налковска пишет: <Действительность можно выдержать, если она не вся целиком дана в опыте. Либо дана неоднозначно, доходит до нас фрагментарно, в обрывках реализации. Лишь мысль о ней стремится собрать ее, остановить и понять>.

Это был иной мир, столь же иной, как мир психотика. Попадая в лагерь, узники часто переживали состояние острой дереализации; то, что видели, казалось им нереальным, как кошмарный сон, столь разительно отличался этот мир от обычного человеческого мира. <Я подумал: это все не может быть на самом деле, это как бы сон сна... > - вспоминает А. Гавалевич.

Каждый психоз, особенно шизофренического типа, оставляет после себя след; человек, пройдя через него, становится уже другим человеком. Подобным образом те, кто прошли через лагерь, стали иными людьми; им трудно было снова приспособиться к обычной жизни. Изменилась - по крайней мере на какое-то время - их оценка людей, иерархия ценностей, жизненные цели и даже личности. С другой стороны, лагерь был лишь мерилом их выносливости. У каждого человека есть пропорция героическая, желание проверить себя: сколько могу выдержать, на что способен. Может быть поэтому в так называемых примитивных культурах юношей подвергают суровым испытаниям, лишь пройдя через которые, они становятся членами группы взрослых мужчин. Те, что прошли лагеря, выдержали испытание; отсюда, возможно, их чувство отстраненности в отношении обычных людей и поиск референтных групп исключительно среди бывших узников, ибо только они могут их понять.
 
МилаДата: Вторник, 16.04.2019, 22:14 | Сообщение # 6
Группа: Админ Общины
Сообщений: 9647
Статус: Offline
ПСИХОПАТОЛОГИЯ ВЛАСТИ


<Концентрационный лагерь научил меня одному: ненавидеть дисциплину и порядок>,- сказал в ходе дискуссии на одном из заседаний Краковского отделения Польского Медицинского общества за несколько лет перед смертью профессор Ян Мёдоньски, бывший узник концлагеря Захсенхауз. Утверждение могло бы показаться странным, если принимать во внимание, сколь большую роль в жизни индивида и общества играют дисциплина и порядок.

Слово <дисциплина> происходит от латинского discipulos и discere. С момента рождения мы становимся <учениками> окружающей нас социальной среды, выучивая все новые виды <порядка>, которые интегрируют наши способы поведения. Это происходит, начиная с дисциплины принятия пищи, функции выделения, движений локомоторных и хватательных через дисциплину высшей формы движения: речи, благодаря которой мы усваиваем готовую систему видения окружающего мира, мышления и чувствования, и до всякого рода порядка, социального, познавательного, эстетического, морального и т. д., с которым мы сталкиваемся в течение нашей жизни и которым подчиняемся.



Мы не знаем определения жизни, но если вслед за физиком Шрёдингером примем, что жизнь есть непрерывное противостояние энтропии или тенденции материи к хаотическому движению частиц, то порядок оказывается наиболее существенной чертой жизни.

В непрерывном обмене энергией и информацией со средой (метаболизм энергетический и информационный) каждый живой организм, от простейшего до самого сложного, стремится сохранить свой собственный порядок. Утрата этого порядка равнозначна смерти, являя собой победу второго закона термодинамики (энтропии). Вопреки видимости постоянства живой системы ни один атом в ней не остается тем же самым; через относительно короткое время он заменяется атомом из внешней среды. Постоянной остается только структура, своеобразный порядок, специфический для данного организма. Это своеобразие, или индивидуальность, относится к порядку на уровне биохимическом (своеобразие белков), физиологическом, морфологическом, равно как и на уровне информационном.

Этот последний род порядка относится к сигналам, получаемым из окружающего мира и специфическим реакциям на них. Благодаря информационному метаболизму <моим> становится не только собственный организм, но также и окружающий мир, который своеобразным способом воспринимается, переживается и на который индивид своеобразно реагирует. По мере филогенетического развития нервной системы информационный метаболизм играет все большую роль по сравнению с метаболизмом энергетическим.

Сохранение специфического для данного организма порядка требует от него постоянного усилия, которое является условием жизни. Усилие жить, которое противостоит энтропии, частично экономится благодаря биологической наследственности. Благодаря ей своеобразный порядок переносится от поколения к поколению. Половое воспроизводство обеспечивает большее разнообразие структур, так как генетический план, возникающий из соединения двух половых клеток, является новым планом, а не точной копией материнской клетки, как в случае асексуального воспроизводства. Это последнее напоминает техническое производство, при котором создаваемые модели являются точной копией прототипа.

Человек, помимо биологического наследования, располагает наследованием социальным, благодаря которому может овладевать материальными и духовными ценностями. Усилия тысяч поколений, связанные с развитием речи, формированием знаний о мире, ценностей моральных и художественных, технических устройств и т. д., передаются ему, начиная с рождения. Если бы он был лишен этого наследства, он вынужден был бы все начинать сначала. Развитие культуры было бы невозможно.

Проблема порядка интегрально связана с проблемой власти. Чтобы окружающую среду преобразовать в свой собственный порядок, структуру собственной системы, необходимо сначала эту часть среды добыть, стать ее хозяином и властителем. Борьба за территорию, на которой живут, присуща не только человеку, но и животным и даже растениям. Попытка захвата территории путем вторжения вызывает у животных реакцию либо агрессии, либо бегства; банальный пример - собака, рычащая на того, кто хочет отобрать у нее кость. Социология животных дает много интересных примеров как борьбы за власть, так и формирующейся в группах животных иерархии.

Проблема власти существует также внутри многоклеточных организмов. В многомиллиардном <обществе> клеток должен существовать определенный порядок. Этот порядок закодирован в генетической субстанции, которая составляет существенный компонент любого клеточного ядра. Оно является <доверителем (поверенным)> клетки. Без него она не может существовать. Эндокринная и нервная системы выполняют в организме роль как бы вспомогательную в отношении генетического плана, усиливая его интегрирующую деятельность, моделируя план деятельности в зависимости от актуальных потребностей организма и условий среды.

Опухоль можно было бы определить как <бунт> клетки против обязательного в данном организме порядка. Опухолевые клетки, освободившись от общей дисциплины, свободно, <не считаясь> с остальным организмом, реализуют свои права на сохранение своей жизни и жизни своего нового вида. Они разрастаются и размножаются за счет других, <не взбунтовавшихся> клеток.

Глядя на организм целостно, нельзя миновать проблемы власти; она присуща даже организмам, стоящим на самых низших уровнях филогенеза. Чтобы жить и размножаться, требуется завоевывать окружающий мир. Эта проблема, как и многие основные моменты человеческой жизни, выступает в патологически преувеличенном виде также в шизофрении. Больной, особенно в остром периоде шизофрении, в своих патологических переживаниях часто осциллирует между чувством божественного всемогущества, в котором он читает мысли людей, управляет их волей, управляет ходом событий на земле и Во Вселенной и чувством полной утраты власти, когда другие читают его мысли, управляют его действиями, речью и мыслями, когда он чувствует себя автоматом, лишенным власти над окружающим миром. В предболезненной жизни шизофреников часто на первый план выступают трудности завоевания своего места в окружающем мире и адекватного решения дилеммы <управляю - управляют мной>.

Проблема власти связана не только с законом сохранения жизни, но также и с законом сохранения вида и с информационным метаболизмом. В первом случае власть односторонняя, а во втором и третьем - двусторонняя. Та часть окружения, которая должна быть уничтожена и поглощена, чтобы доставить организму необходимую для жизни энергию, уже не имеет над ним власти. В сексуальных и эротических контактах власть двусторонняя. Индивид становится господином и невольником своего партнера. В обмене сигналами с окружением индивид вынужден принимать порядок окружения, одновременно стараясь навязать ему свой собственный.

Три рода власти над окружением определяет одно и то же притяжательное местоимение <мой>. <Моими> являются: пища, квартира, деньги и т. д., предметы, обеспечивающие закон сохранения жизни. <Моими> являются лица, обеспечивающие закон сохранения вида; в узком значении сексуальный партнер, в широком - лица, принадлежащие к тем же самым социальным группам: семейной, национальной, религиозной, профессиональной, классовой и т. п., ибо в основе социальных связей разного рода лежит закон сохранения вида. Семейная группа - самая простая и самая ранняя их форма - является непосредственным результатом этого закона. <Моими>, наконец, являются собственные переживания, впечатления, чувства, мысли, приобретенные знания, решения и действия. Сигналы, поступающие из окружающего мира, своеобразным образом упорядочиваются, обусловливая специфическую реакцию на них.

Информационный метаболизм, определенный Павловым как рефлекторная деятельность, расширяет сферу власти организма над окружающим миром. <Моим> становится не только та часть окружения, которая ассимилируется самим организмом, и не только та, преходящая связь, с которой обусловливает появление нового организма, но значительно более широкий круг окружающего мира, минимальные количества энергии которого, не играющие никакой роли в энергетическом метаболизме, становятся сигнальными, обусловливающими поведение организма. Информационный метаболизм является подготовительным шагом к вступлению в ассимиляционный и репродуктивный контакт с окружающим миром. Прежде чем стать <моим> в смысле создания субстанции собственного организма или сексуального соединения, он должен стать <моим> в смысле ориентирования в нем. Организм должен <знать>, как в нем двигаться, чтобы удовлетворить два основных биологических закона: сохранения жизни собственной и вида.

По мере филогенетического развития информационного метаболизма, который существует в каждой клетке в форме ее способности принимать сигналы из окружения и реагировать на них и который в многоклеточных организмах становится, прежде всего, функцией специализированных в этом направлении клеток (получение сигналов - рецепторы, реагирование - эффекторы, а перенос и упорядочение их - нервные клетки), жизнь становится все больше приготовлением к жизни, если, как ее сущность, принимается выполнение двух основных биологических законов. Напротив, в простейших организмах жизнь замыкается в выполнении этих законов, а маргинес приготовления у них минимален. Окружающий мир служит им только для преобразования его в собственную структуру организма, становится полностью <моим> миром, либо, если это условие не выполняется, грозит гибелью, разрушением собственного порядка, что равнозначно смерти. Если бы попытка воссоздать переживания на этом уровне филогенеза не была излишним фантазированием, то можно было бы предположить, что они осциллируют между чувством всемогущества и чувством угрозы смерти; мир либо полностью <мой>, либо совершенно чужой, причем чуждость означает смерть.

Удовлетворение основных биологических потребностей связывается с приятными переживаниями, неудовлетворение - с неприятными. <Мой> мир притягивает, а <чужой> отталкивает. Власть над окружающим миром поэтому является источником удовольствия, а ее отсутствие - источником неприятных чувств. <Чужой> мир возбуждает страх и агрессию; стремятся от него бежать или его уничтожить.

Что касается власти над окружением, то существуют определенные аналогии между описанной ситуацией и той, в которой находится человек в начале своего онтогенетического развития, когда его сигнальная система еще функционально очень слабо развита. Подобно низшим формам жизни, в эмбриональном периоде и младенческом возрасте он полностью зависит от его окружения, без него перестает жить. Окружение принадлежит исключительно ему; он имеет над ним полную власть, ибо оно выполняет все его потребности, либо, если это не так, ему грозит смерть. Многие психиатры, особенно те, которые занимаются переживаниями раннего детства, считают, что чувство всемогущества и неразличение между собственным миром и миром окружающим характерно для младенца. Достаточно частое проявление переживаний этого типа в шизофрении считается регрессией к самым ранним периодам развития. Деспотизм общепризнанно считается осевым проявлением эмоционального инфантилизма. Абсолютная власть связывается с абсолютной зависимостью. Властитель, подобно младенцу без матери, не может существовать без своих подданных. Он также утрачивает границу между собой и подчиненным ему окружением, как у Людовика: .

Развитие сигнальной системы уменьшает зависимость организма от окружения. Контакт с ним не означает необходимости захвата окружения в свое полное обладание, при котором оно полностью преобразуется в структуру организма. Не означает также обратной ситуации, когда живой организм преобразуется в структуру окружения.

Контакт о окружением утрачивает остроту альтернативы: <победить> либо <стать побежденным>, при которой собственная победа означает смерть окружения, а победа окружения - собственную смерть. Борьба с окружением продолжается дальше, так как она составляет смысл жизни, если мы трактуем ее как стремление сохранять собственный порядок ценой порядка окружения. Однако победы и поражения утрачивают свой драматический аспект <быть или не быть>, а приобретают характер борьбы <понарошку>, как бы игры с окружением. В этой борьбе можно быть безболезненно побежденным окружением; тогда принимается его порядок; на этом, в конце концов, основывается дисциплина в смысле научения порядку окружения; можно также быть победителем, свой порядок навязать окружению, не уничтожая его при этом, как в случае энергетического обмена со средой. Эти <забавы> с окружением становятся самоцелью. Их можно наблюдать даже на очень низких уровнях филогенеза. Хейзинговское homo ludens, как видно, относится не только к человеку.

Взаимодействие с окружением в смысле принятия сигналов и реагирования на них, при котором оказываешься то победителем, то побежденным, составляет необходимое условие насыщения информационного метаболизма, без которого не мог бы развиваться энергетический метаболизм и репродуктивный контакт с окружением. Иначе говоря, нельзя войти в существо жизни, не пройдя через изолирующую среду игры с окружающим миром, контакт с которым основывается на обмене информацией. Как отмечалось, по мере развития сигнальной системы, эта изолирующая сфера становится все более широкой. Шизофренический аутизм, или прерывание информационного метаболизма, приводит в крайних случаях к нарушению в энергетическом метаболизме (больной, например, перестает есть) и почти, как правило, уничтожает закон сохранения вида.

Эволюционный скачок, каким было возникновение человека, в общем, относится к развитию сигнальной системы, не пропорциональному по сравнению с другими системами организма, особенно той ее части, которая, прежде всего, служит интеграции сигналов входящих и выходящих из организма, т. е. коры мозга. Миллиарды корковых клеток обеспечивают невероятное богатство способов обмена информацией с окружением (функциональных структур), из которых в течение жизни используется лишь небольшой процент. В этом проявляется принцип расточительной экономии, довольно распространенный в живом мире. Соответственно этому принципу, лишь малая часть существующих в природе генетических планов оказывается реализованной в зрелых организмах. Также и отдельные органы работают, реализуя лишь в малой степени свои возможности. Давление окружения, особенно социальной среды и социального наследования, вынуждает к развитию только тех форм взаимодействия с окружением, которые принимаются в данном культурном кругу и в данной эпохе. Возможно, без этого внешнего давления социальной дисциплины возник бы хаос. Может быть, в бессознательном страхе перед этим хаосом человек с самого начала своего существования измысливает всевозможные способы закрепощения свободы равно людей, животных и растений, с которыми находится в контакте, как и самого себя. Там, где мы находим решетки и кандалы, с большой вероятностью можно принять, что имеем дело со следами человека.

Стремясь смотреть на проблему порядка и дисциплины глазами тех, что прошли через концлагеря, трудно оспаривать правильность приведенных выше слов Яна Мёдоньского. Стремление к порядку и дисциплине достигло там апогея чудовищного абсурда. Третий Рейх уже рушился, а <концерны> смерти продолжали исправно действовать и даже увеличивали свою <производительность>. В них дольше всего удерживалась идея <Майн Кампф>, ибо они явились квинтэссенцией этой идеи. Гитлеровская концепция улучшения мира была исключительно простой: уничтожить все то, что угрожает чистоте расы <сверхчеловеков>, прежде всего - ликвидировать евреев. После этого акта уничтожения должен был наступить <рай великолепных людей>. Концепция эта не нова в истории человечества, но никогда не была столь просто сформулирована и столь последовательно проводима.

Любой социальной идеологии, а было их в ходе истории немало, присуще отвращение к тому, что с ней не согласуется, прежде всего к тем, кто ее не признает. Образ мира упрощается до черно-белого, люди делятся на <верующих> и <неверующих>; первые - хорошие, вторые - плохие. Внутренняя борьба между различными возможностями активности, которую в собственной оценке ощущают как борьбу добра со злом, переносится вовне. Принимая готовую форму активности, редуцируют собственную неуверенность, колебания между альтернативными возможностями, становятся носителями добра, в собственном представлении. Злом становится то, что вовне и с этой формой не согласуется. Принятие готовой структуры извне облегчает внутреннюю интеграцию; динамический порядок превращается в статический, колеблемый тростник преобразуется в статую. Такой статуей был человек Третьего Рейха; он шел прямо вперед к цели, поставленной вождем, топча и уничтожая все стоящее на пути.

Развитие сигнальной системы у человека, особенно высшей формы сигнала, каким является слово, позволяет ему несравнимо более совершенным, нежели у животных, образом пользоваться готовыми функциональными структурами. Вместо того, чтобы вырабатывать их заново, он выучивает их от социального окружения. Дисциплина является необходимым условием ассимиляции таких готовых форм поведения и социального окружения. Принятие их награждается, отвергание - наказывается. Формируется внутренняя система, контролирующая поведение индивида, ощущаемая им как <социальное зеркалом (<что обо мне подумают>).

По мере ассимиляции новой функциональной структуры внешняя система контроля включается во внутреннюю систему самоконтроля. Судейская власть окружения переносится на индивида. Человек становится судьей сам себе. Социальное зеркало, таким образом, подлежит интернализации, становится частью совести, фрейдовского Супер-Эго, или сократовского даймониона.

Совестью человека Третьего Рейха был приказ вождя. Чувство вины рождалось, когда приказ был плохо выполнен. Лагерный невроз Гесса проистекал не из чувства вины, что он является причиной гибели сотен тысяч людей, но из того, что уничтожение людей осуществлялось недостаточно эффективно. Невротические симптомы уменьшились, когда методы уничтожения были усовершенствованы путем применения газовых камер. Следствием интернализации приказа вождя является абсолютно полное отсутствие чувства вины у военных преступников. A rebours(1) можно было бы также удивляться, что кто-то чувствует себя виновным по причине упрека в поведении, соответствующем десяти заповедям.

_________________________________________________
1. à rebours, au rebours — против шерсти; в обратном порядке; наоборот, навыворот
 
МилаДата: Вторник, 16.04.2019, 22:15 | Сообщение # 7
Группа: Админ Общины
Сообщений: 9647
Статус: Offline
Существенной чертой каждой сигнальной системы, как технической, так и биологической, является способность самоконтроля. В принципиальной схеме такая система представляется следующим образом: сигналы извне переводятся на специфический язык системы (например, электрический импульс в электронных машинах, нервный импульс в нервной системе). Преобразованные сигналы интегрируются соответственно какому-то плану (данному извне в форме программы в случае технических систем, возникшему внутри системы в случае биологических систем). Результат интеграции в форме приказа поступает к эффекторам (например, мышечным клеткам в биологических системах). В них внутрисистемный сигнал преобразуется в сигнал внесистемный, иначе говоря: собственный язык системы преобразуется в язык, понятный для ее окружения. Последний этап в обмене сигналов между системой и его окружением составляет обратная связь; именно от нее зависит способность самоконтроля системы. Она основывается на том, что часть сигналов, выходящих из системы, в нее возвращается. Благодаря этому план системы никогда не бывает жестко фиксированным, но изменяется в зависимости от возвращающихся сигналов, которые информируют о том, как он был выполнен и какие изменения вызвал в окружении. В нервной системе можно найти много примеров обратной связи. На наивысшем уровне интеграции деятельности нервной системы, на котором данная активность становится осознаваемой, то, что соответствует механизму обратной связи, переживается как способность самоконтроля. <Социальное зеркало> соответствовало бы обратным сигналам, которые информируют о том, какой эффект в окружении вызвало наше поведение, а то, что называют совестью, возникало бы из соединения этих обратных информации с наиболее общим, а тем самым сознательным планом активности.

Заключение в лагерь означало для узника разрушение прежнего <социального зеркала>; все, чем он был до того, переставало считаться; он становился номером. У него было три возможности для выбора: 1 - видеть себя глазами чуждого окружения, т. е. быть только лагерным номером; 2 - сохранять прежний образ себя, что было нереально, но смягчало в некоторой степени ужасность первой альтернативы; 3 - идентифицироваться с группой властителей через принятие их форм поведения, из номера превратиться в вождя, по крайней мере, в глазах узников. Лагерная жизнь вынуждала к осциллированию между этими тремя возможностями, особенно двумя первыми.

Характерная черта жизненных явлений - их неустойчивое равновесие между изменчивостью и стабильностью. Постоянно изменяются планы активности организма и, однако, основная линия развития остается той же самой.

По мере частоты реализации прежний план (функциональная структура) подлежит закреплению и автоматизации. В раннем детстве неустойчивое и неуверенное хождение требует большого усилия воли, но со временем становится действием уверенным, автоматизированным, протекающим в строгом соответствии со схемой. Не следует, однако, забывать, что эта схема постоянно модулируется, в зависимости от обратных сигналов, прежде всего, из самого двигательного аппарата и, стало быть, в нем существует определенная степень лабильности. Неопределенность в этом случае, однако, невелика; нервная система не должна быть максимально активизирована в реализации плана локомоторной функции. Так происходит лишь тогда, когда, например, вследствие утомления или необычности условий и т. п. реализация плана становится слишком трудной; тогда каждый шаг становится осознаваемым действием. Сознание, или максимальная активность нервной системы, как бы зарезервирована для наиболее трудных активностей.

В школе эсэсовцев многие молодые агенты содрогались вначале при виде истязания животных и людей. Однако постепенно, по мере обучения, внутреннее сопротивление исчезло, а жестокость трактовалась как черта исключительно мужественная, и, в конце концов, действия, вызывавшие когда-то отвращение, выполнялись почти автоматически, с минимальным сопротивлением или вообще без сопротивления.

Помимо того, принятие данной социальной идеологии редуцирует неопределенность, связанную с самим фактом существования, с необходимостью выбора правильного способа поведения из числа многих возможных. Ибо чем выше ступень эволюции, тем большим числом возможных способов поведения (функциональных структур) располагает индивид и тем самым в большей степени осужден на колебания, его равновесие становится все более неустойчивым. Картезианское cogito ergo sum выражает это человеческое состояние сомнения и неуверенности.

Если, однако, эволюция живой природы движется в направлении создания новых, более богатых и лучше приспособленных к жизни морфологических и функциональных форм, причем наибольшую творческую свободу она имеет в функциональных формах, определяемых понятием мышления, то, с другой стороны, в природе можно наблюдать тенденцию противоположную, тормозящую динамику эволюции и состоящую как бы в судорожном цеплянии за формы старые, часто уже неприспособленные к жизни и даже прямо вредные. Это - своеобразный консерватизм живой природы, ее неизменность в постоянной изменчивости, ее, можно сказать, инертность, избегание творческого усилия.

У человека, который считает, правда, сам себя, но, вероятно, справедливо, венцом эволюции на данной планете, в связи с развитием нервной системы и, особенно, коры мозга, существуют практически неограниченные возможности создания функциональных форм (структур). Если именно они являются критерием динамики равновесия противоположных процессов, сильны будут также и тенденции, тормозящие динамику развития, т. е. ограничивающие свободу создания новых функциональных форм. Таким образом, является делом случая, что все формы закрепощения свободы, решетки, тюрьмы и т. п. выражают специфически человеческую особенность.

Дисциплина воспитания основывается в большей мере на запретах. Из многих потенциальных функциональных форм только немногие имеют право на развитие, другие должны быть подавлены. Факт, что мы ходим, говорим, пишем и т. д. определенным способом, вытекает не только из того, что данные формы поведения оказались развиты под влиянием научения, но также и из того, что другие возможные формы одновременно оказались подавлены. Процесс научения легче всего определить в павловских терминах возбуждения и торможения. Учась ходить, ребенок осуществляет много ненужных движений, которые постепенно устраняются. Рисунок ребенка предшкольного возраста обычно богаче как тематически, так и формально по сравнению с рисунком школьника, который уже закрепощается определенными формами графической экспрессии. Богатство шизофренических переживаний можно объяснить разрядкой подавленных в доболезненном периоде жизни форм поведения. Обучение гитлеровских <сверхчеловеков> основывалось на подавлении у них человеческих чувств и на развитии чувств агрессивных и садистских.

Социальные идеологии, которые более или менее ригористично направлены на целостное формирование поведения человека, подобно научению действий более фрагментарных, основаны на побуждении одних и подавлении других форм поведения. Опасность заключается в их целостном характере. Если ребенок, учась ходить, возвращается иногда к онтогенетически более раннему способу передвижения - ползанию, то он по-прежнему остается тем же самым ребенком, ибо локомоторные функции представляют только отдельный фрагмент его поведения. Давление окружения ограничивается в этом случае одобрением одной формы поведения и отвержением другой. Когда в игру вступает целостная оценка поведения, тогда целостная личность, как таковая, за нарушение обязательных норм исключается из своей социальной группы.

Целостная оценка редко бывает действительно целостной. Часто бывает достаточно мелкой детали: другой цвет кожи, крючковатый нос, отличающийся покрой одежды, чужой язык и т. д., чтобы данный индивид оказался за гранью того, что близко и понятно, стал чужим и даже враждебным. Трудно ответить на вопрос, откуда происходит такая легкость оценки другого человека, благодаря которой на основе пустяковой иногда черты человека сходу помещают направо или налево. Возможно, что в столь крайней, а часто карикатурной форме выражается биологическая тенденция к созданию границ между отдельными системами. Например, клетки с различными функциями и структурами отделяются друг от друга соединительной тканью, которая выполняет, помимо прочего, роль границы, разделяющей многомиллиардное сообщество клеток на меньшие сообщества с разными функциями и задачами. С другой стороны, однако, тенденция к созданию границ антибиологична, поскольку тормозит эволюцию природы, условием которой является гармоническое взаимодействие между различными формами жизни и спаривания родственных форм, благодаря чему все время возникают новые формы. В биологическом смысле, стало быть, граница никогда не бывает резкой; всегда возможно проникновение через нее и взаимное воздействие одних форм на другие.

За целостной оценкой другого человека, благодаря которой он сходу оказывается по той или другой стороне границы, становится <своим> или <чужим>, скрывается, как правило, сильная эмоциональная заряженность. Такое деление соответствует основной ориентационной тенденции, заключающейся в принятии установки <к> или <от> окружения, у человека управляемой, прежде всего, филогенетически более старшими частями нервной системы, связанной с сильной вегетативной разрядкой, а субъективно с чувством страха и ненависти (в случае установки <от>) либо страстного желания (в случае установки <к>). Гностические функции, которые у человека связываются, прежде всего, с активностью филогенетически самых молодых частей нервной системы (neocortex), здесь редуцированы до минимума. Дифференцированный образ окружающего мира упрощается до объектов, от которых необходимо убегать или уничтожать их, и до тех, с которыми можно соединяться в чувстве если не сексуальной, то, во всяком случае, очень сильной общности - племенной, национальной, идеологической и т. д. Когда эмоциональное напряжение, связанное с основной ориентационной позицией, уменьшается и может развиваться познавательный процесс, иногда констатируют с удивлением, что объект влечения не был столь уж прекрасным, а объект страха и ненависти - столь отталкивающим.

Аттрактивная сила социальной идеологии, помимо порядка, навязанного извне, но уменьшающего чувства хаоса и неопределенности, как представляется, может быть объяснима далее факторами эмоционального характера: возможностью разрядки позитивных чувств в отношении соприверженцев и негативных - на людях иной веры.

Мы не в состоянии познать все, что нас окружает, а своеобразие отношений между людьми таково, что они не могут равнодушно проходить мимо друг друга, ибо равнодушие само по себе является негативной установкой, трактованием другого человека как мертвого предмета. Поэтому приходится с необходимостью осуществлять основную оценку путем выбора: <свой> - <чужой?> (приближаться либо отдаляться) на основе иногда очень поверхностных признаков. В военное время <сблизиться> или <отдалиться> превращается в оценку <враг> или <товарищ по оружию>. Ошибка в основной ориентации может привести к смерти. Мундир становится необходимостью. Татуированы были не только узники концлагерей, но и их палачи, эсэсовцы.

Романтика мундира, esprit du corps, понятия, несколько девальвированные во время последней войны, не означают ничего иного, как то, что индивид является интегральной частью определенной социальной группы, что утрачивается собственная индивидуальность, <я> заменяется на <мы>, вместо собственной воли пользуются волей вождя; на него также перекладывается груз ответственности. Мундир иного покрова или цвета становится часто сигналом к атаке или бегству.

Атрибуты власти можно представить в трех пунктах: ответственности, одиночества и зависимости. Бремя ответственности обусловлено тем, -что функциональные структуры вождя становятся функциональными структурами его подданных; таким образом они умножаются и тем самым укрепляются. Каждое слово, жест, выражение лица вождя приобретают значение, поскольку немедленно принимаются и реализуются членами подчиненной ему группы. Благодаря групповому умножению мысль вождя легко превращается в действие. Воспитание вождей в случае наследственной власти в дипломатии, военных делах, духовном самообладании и т. п. основывалось, между прочим, на обучении владению своей эмоциональной экспрессией, ибо любое мимическое движение, малейший жест мог оказаться чреватым последствиями. Лицо вождя часто было маскоподобным и непроницаемым, а его жесты - продуманными и скупыми. Демократизации власти повлияла на понижение внутренней дисциплины в этом секторе.

Возможность умножения собственных функциональных структур является чертой, присущей любой управляющейся системе, равно технической, как и биологической. Эта возможность дает властителю чувство силы, с другой стороны лишая его чувства свободы и индивидуальности Обмен сигналами с окружением перестает быть игрой, ибо чреват последствиями в результате самого факта умножения сигнала. Может быть потому властители так охотно обзаводились шутами и искали отдохновения в иногда оргиастических забавах, высвобождаясь таким способом на время от тяжести своих сигналов.

Властитель должен считаться с тем, что его сигналы (слова, жесты, мимика и т. д.) прочитываются и умножаются множеством людей. Они становятся для них приказом, объектом подражания. Он не может быть собой, но только тем, кем должен быть соответственно представляемой им идее и тому, кем хотят его видеть его собственные приверженцы.

В рассказах бывших узников концлагерей чудовищная жестокость эсэсовцев в относительно малой доле случаев была обусловлена их садизмом, но чаще - желанием показать, что они являются <хорошими> немцами, для которых (1), или страхом перед исключением из правящей группы, когда проявление слабости могло равняться смертному приговору. Жестокость лагерных капо(2), которая нередко превышала безжалостность и беспощадность эсэсовцев, вытекала из желания сравняться с <властителями>, с которыми они идентифицировались. Неофиты, как известно, обычно бывают усерднее старых приверженцев. Эсэсовец, сняв мундир, мог снова стать <порядочным> немцем, особенно, если его не мучило чувство вины, так как то, что он делал в лагере, вытекало не из его воли, но из воли фюрера.

______________________________________

1. Сопереживание - это слабость (нем.)

2. Kapo (нем.) надзиратель из числа заключённых ( в концлагерях фашистской Германии )
 
МилаДата: Вторник, 16.04.2019, 22:15 | Сообщение # 8
Группа: Админ Общины
Сообщений: 9647
Статус: Offline
Мерой эффективности или надежности управляющей системы является ее способность реализации плана, который она представляет. Это относится как к техническим, так и к биологическим системам; холодильник хорош, если поддерживает низкую температуру, независимо от внешних условий. Нервная система функционирует эффективно до тех пор, пока обеспечивает всему организму правильное развитие, несмотря на трудности во внешней и внутренней среде. Вождь остается хорошим вождем, пока имеет успех, т. е. реализует свою идею в действии. Когда успешность утрачивается, идея становится бредом (таким образом, в общем, все трактуют ныне нацистскую идеологию). Вождь живет победами, без них - гибнет. Победа является доказательством, что то, за что он борется, не есть фикция. Победа превращает план в действительность. Обычно вождю и его приверженцам бывает трудно принять факт поражения; он означает, что им уже незачем жить. Идея, которой они жили, утрачивает свой смысл, ибо не может уже быть реализована: вместе с исполнителями становится ненужной, как испорченный холодильник. Под конец второй мировой войны, когда поражение Германии было только вопросом времени, многие немцы вместе со своим вождем до конца питали иллюзию возможности победы. Более того, даже после поражения есть еще такие, которые в эту возможность верят. Каждая устаревшая идеология оставляет после себя реликты своих бонапартистов.

Необходимость реализации планов предполагает своеобразное отношение к окружению, которое лучше всего характеризует известная поговорка, что цель оправдывает средства. Важнейшим становится достижение цели: каждое ведущее к ней средство хорошо. Отношение к жизни упрощается до альтернативы: победа или смерть. Это отношение характерно для энергетического метаболизма. Для власти тела важнее всего не богатство функциональных структур, столь существенное в информационном метаболизме, но сила, какой он располагает. Ибо от нее зависит, будут ли достигнуты его цели победы над окружением. Окружение либо подчиняется ему и служит реализации его плана, либо сопротивляется, а потому враждебно и должно быть уничтожено. Следствием такого отношения к окружению является необходимость борьбы с ним. Беспощадная борьба с точки зрения биологической эволюции является регрессией к уровню энергетического метаболизма, отнятием от жизни того, что в ходе эволюции предохраняло ее от жестокости закона: быть победителем или стать побежденным. Из самого характера власти, следовательно, вытекает необходимость борьбы за нее. Борьба эта по природе вещей становится беспощадной. Ибо утрата власти означает аннигиляцию, подобно тому, что происходит в энергетическом метаболизме. Когда структура окружения не заменяется на собственную, сам заменяешься ею, по принципу <съем, либо съедят меня>. Неудивительно, следовательно, что властители сознательно или бессознательно устраивают войны. Войны являются мерилом их силы и, тем самым, реальностью их власти.

Человек в глазах властителя стоит столько, сколько реализует представляемых им целей. Ценность работника определяет выполнение им обязанностей, определяемых руководителем учреждения, ценность солдата - выполнение приказов командира и т. д. Даже в концлагере, где ценность человека равнялась нулю, ибо уничтожение было его предназначением, существовала иерархия ценностей, в зависимости от выполняемой функции. Эти функции играли важную роль в организации лагеря; на некоторые из них <сплывала> часть власти эсэсовцев (например, на функции капо), а выполняющим их нередко давали возможность пережить лагерь.

В любой управляющей системе <благосклонность властей> перетекает на более низкие уровни иерархии, в результате чего в долгой цепочке событий, которые происходят между планом и его окончательной реализацией, каждое последовательное звено является репрезентантом главной идеи. Этот принцип умножения плана и переноса власти осуществляется в любой системе управления, независимо от ее характера, технического, биологического или социологического. План, закодированный в самоуправляющейся машине, реализуется через отдельные этапы, все более приближающиеся к конечному эффекту. На каждом этане план переходит на все более низкие исполнительные уровни, представляющие либо план в целом, либо часть центрального плана. Каждая часть машины управляется высшей, т. е. более близкой к центральному плану, и одновременно сама управляет более низкой, т. е. более близкой к конечному эффекту. Генетический план, закодированный в ДНК клеточного ядра, управляет синтезом. РНК, тот, в свою очередь, синтезом белков и ферментов клетки, а они - физиологическими и биохимическими процессами в клетке. Прежде чем план вождя дойдет до реализации, он переходит через отдельные уровни иерархии; на каждом уровне он является <начальствующим> в отношении низшего уровня и подчиненным в отношении вышестоящего. Сам вождь, не имея уж над собой никого высшего, обычно отвечает <перед Богом и историей>. В отношениях между людьми иерархизация власти представляет удобный способ разрядки агрессии по принципу: <меня бьет более сильный, я бью более слабого>. С этим связана естественная тенденция стремиться вверх; это уменьшает шансы быть битым и увеличивает возможности бить других. Приобретение функций в лагере означало помимо обычных привилегий, связанных с властью (лучшие условия работы, лучшее питание), также уменьшение напора агрессии, которому подвергался каждый узник; тем самым давались лучшие возможности пережить лагерь. С другой стороны, однако, это неоднократно создавало моральный конфликт: каким образом, будучи звеном в реализации гитлеровского плана уничтожения, этому плану противостоять, а кроме того, требовало большого усилия воли и сильного заряда позитивных чувств к более слабым, чтобы не поддаться обычному в таких ситуациях искушению демонстрации своей власти.

Биологическим управляющим системам присуща большая пластичность, т. е. способность изменения плана в зависимости от потребностей и актуальной ситуации вовне и внутри системы. Новейшие открытия молекулярной генетики показали большую пластичность генетического плана, а планы активности (функциональные структуры) нервной системы издавна уже были известны своей лабильностью. Несмотря на совершенствование обратных связей, управляющим техническим системам далеко до столь высокой степени пластичности, а в результате их адаптивные способности значительно ниже по сравнению с биологическими системами. Степень пластичности социологических управляющих систем, как представляется, значительно ближе к техническим системам, нежели к биологическим. Идеи, социальные нормы, взгляды и т. д., которые управляют жизнью больших человеческих групп, часто бывают жесткими и неизменными вопреки изменчивости условий жизни и разнообразию человеческих типов, которые должны им подчиняться. Возможно, это вытекает из самого характера человеческого разума, который, как бы защищаясь перед своим потенциальным богатством разнообразных форм, судорожно цепляется за формы отработанные и закрепленные.

Беспощадная борьба заостряет непластичность социальной идеологии. Даже мелкое отклонение от нее ведет к тому, что неподчинившийся становится еретиком, врагом, которого необходимо уничтожить. Вся ситуация имеет характер порочного круга; чтобы идея стала действительностью, а не осталась фантазией, за нее необходимо бороться; атмосфера борьбы способствует ее большей жесткости, а большая жесткость предельно заостряет атмосферу враждебности.

Непластичность связывается с беспощадностью; изменения плана становятся невозможными; он должен быть реализован любой ценой. Вспоминается лагерный каток, который требовалось тащить изо всех сил, чтобы не оказаться раздавленным им. На всех уровнях иерархии обязательна дисциплина; требуется самому выполнять команды и беспощадно требовать выполнения команд от других, подчиненных тебе. Критерии оценки другого человека формируются соответственно тому, в какой степени он реализует порученные ему задания. Другие его черты не считаются. Система власти обедняет образ другого человека и, тем самым, разнообразие связей между людьми. Прежде всего, однако, она парализует свободу выбора, превращает человека в автомат. Усилие жизни, связанное с непрестанным созданием новых форм и необходимостью выбора между ними, что влечет за собой колебания, неуверенность и вечное беспокойство, редуцируется к принятию только одной формы, а беспокойство порождается не трудностью выбора, но опасением, что навязанная или принятая форма плохо реализуется, что равнозначно с осуждением и исключением из группы, принадлежащей системе данной власти. Это часто означает уничтожение, ибо то, что не согласуется с целями системы, автоматически становится враждебным.

Одиночество властителя вытекает из плоскости его отношения к окружению. Эта плоскость всегда наклонная. Перед глазами он имеет план своего действия, а окружение для него - материал для его реализации. Он смотрит на окружение, следовательно, сверху, имея его в своем распоряжении. Если оно вырастает, глядит ему в глаза и противодействует, это вызывает у него страх и агрессию. Творчество заменяется борьбой.

Формы отношений с окружением значительно богаче в горизонтальной плоскости. В этом случае человек не вынуждается навязывать что-либо окружению и не обязан ничего от него, вопреки своей воле, принимать. В горизонтальной плоскости царит принцип свободного выбора, а не принуждения. Тем самым окружение становится ближе, так как необходимо сначала его понять, прежде чем данная форма будет принята или отвергнута. Контакт с окружением по принципу равенства больше напоминает игру или диалог (пользуясь популярным нынче словом), нежели борьбу, в которой приходится быть победителем либо побежденным. С другой стороны, однако, потенциальная структура становится реальной только тогда, когда она экстернализуется, т. е. осуществляется во внешнем плане, становится частью окружения. Тенденция к преобразованию окружения, следовательно, является необходимостью; без нее жизнь стала бы сном. Узник концлагеря подвергался столь сильному давлению окружения, что сознательная активность, вытекающая из свободного выбора, была, по крайней мере, в начальном периоде невозможна. Узник действовал как автомат, всеми толкаемый и избиваемый. Окружающая действительность, вопреки очень болезненному с ней контакту, была чем-то вроде кошмарного сна. Сознательное выключение из активности ведет к состоянию нирваны, в котором стирается граница между индивидом и окружающим миром, а также между фантазией и действительностью.

Не следует, наконец, забывать, что познание окружающего мира не может осуществляться без действия и преобразования его. Ребенок хватает предмет, привлекший его интерес, старается посмотреть, что у него внутри. Подобным образом поступает ученый. Познавательный процесс часто связывается с принуждением и уничтожением объекта наблюдения. В этом типе познания возможность управления данным явлением становится мерой его познания. Существует, однако, иной тип познания, целью которого является не власть над окружением, но логическая конструкция. <Задачей всех наук, - говорит Эйнштейн, - равно естественных, как и психологии, является упорядочение наших переживаний и организация их в определенную логическую целостность>.

Внешним выражением одиночества управляющей системы является ее изолированность от непосредственного контакта с окружением. В технических устройствах такая система не принимает активного участия в процессе энергетического обмена, происходящего между машиной и ее окружением, но только управляет ими, в большей или меньшей степени будучи изолированной от остальных ее частей. В клетке управляющая система (хромосомы) отделена ядерной оболочкой от остальной части клетки. Барьер кровь-мозг отделяет нервную систему от непосредственного участия в метаболических процессах системы. В сказках и легендах переодетый властитель заглядывает в жилища своих подданных, в действительности, однако, редко сталкивается с ними непосредственно. Ибо авторитет властителя падает при излишнем сближении. Телевидение, приближая к миллионам зрителей образ властителя, может оказаться для его авторитета страшнее, чем все попытки демократизации власти.

Человеку, как существу общественному, одиночество выносить трудно. Вокруг властителя всегда образуются камарильи, группы наушничающих, советников и шутов. Плоскость контакта между ними и властителем более горизонтальна; нередко они даже осуществляют власть над ним. Даже власть не может освободиться от закономерностей, управляющих отношениями между людьми. Нельзя только управлять другими людьми; приходится также и быть управляемым ими; нельзя только отдавать приказы, ибо это значительно обедняет обмен информацией; нельзя на них смотреть все время сверху, ибо взгляд человеческий движется во всех направлениях. Чтобы управлять, необходимо сохранять дистанцию. Когда плоскость отношений между властителем и подчиненным меняется от наклонной к горизонтальной, оба нередко с изумлением узнают, что подобны друг другу, имеют те же человеческие достоинства и недостатки. Тогда исчезает блеск власти. Оба вновь становятся людьми; властитель уже не может управлять подданными как автоматом; величие целей, к которым он стремится, уменьшается при столкновении с реальностью жизни другого человека. Подданный не видит уже во властителе беспощадное божество или машину, которая его раздавит при малейшей попытке сопротивления, но такого же, как и он, человека, который старается понять другого человека и даже ему помочь.

В лагере любой жест, гримаса лица, отдельный произнесенный слог лагерных властителей могли означать для узника смертный приговор или жестокие мучения. Сам их вид, следовательно, вызывал страх столь сильный, что их фигуры вырастали до размеров апокалиптических бестий. Случалось, однако, что узнику по счастливой случайности или благодаря собственной находчивости удавалось войти в контакт со своим властителем в плоскости менее наклонной, договориться с ним и даже в определенной степени им управлять. Тогда пропадала апокалиптичность и оставалась человеческая малость. А в глазах властителя номер в полосатой одежде вновь обретал черты человека, с которым даже можно поговорить. С точки зрения организации лагеря смерти, следовательно, было правильно, что эсэсовцы старались сохранить дистанцию в управлении узниками. <Благосклонность> власти, а также издевательства и убийства, поскольку власть в лагере смерти означает, прежде всего, именно это, щедро расточались среди других узников, соответственно подбираемых, обычно криминальных элементов. Если бы они сами контактировали непосредственно с узниками, могли бы в них увидеть подобных себе людей, что, впрочем, иногда случалось. Классическим примером является садовник Гесса, узник, поляк, которого Гесс, начальник лагеря <Освенцим>, трактовал совершенно по-человечески.

Во всех управляющих системах существует взаимная зависимость между выдающим команды и исполнителем. Господин не может существовать без слуги, а слуга без господина. Машина, состоящая исключительно из управляющего устройства без исполнительных частей, была бы совершенно бесполезной. Ядро не может существовать без остального содержимого клетки, как и клетки без ядра. Трудно себе представить жизнь одного мозга, но также и высший организм, как известно, не может жить без мозга. Самый могущественный властелин без своих подданных попадает обычно в психиатрическую больницу. Даже в самых маленьких человеческих группах возникает тенденция поиска лидера; он воплощает интегрирующие силы группы; без него она подвергается разложению.

Однако не всегда взаимная зависимость между властителем и исполнителем адекватно понимается и реализуется. Тесная связь, какая должна была между ними существовать, становится искусственной. Властитель, считая, что <я здесь командую>, требует слепого послушания, забывая о том, что является только репрезентантом существующих в подчиненной ему группе тенденций; в нем они должны как бы кристаллизоваться. А подчиненный, чувствуя, что то, что ему навязывается, ему чуждо, бунтует явно или скрытно; в первом случае он сталкивается с властителем, во втором - сам с собой, ибо, используя приказы, должен испытывать внутреннюю борьбу (сам с собой). Или же принимает навязанную ему сверху схему и становится ее слепым исполнителем, так как благодаря этому чувствует себя включенным в аппарат власти и обретает чувство порядка, который сам он выработать не может. Искусственная структура при этом заменяет собственную. Ценой утраты свободы избегают усилия, связанного с внутренним упорядочением; хаос заменяется искусственным порядком, а неуверенность и беспокойство - уверенностью веры в принятую идею.

Современный человек, благодаря развитию средств коммуникации, а также исторических наук, особенно археологии, имеет значительно больше возможностей, нежели лет сто или даже несколько десятилетий назад, познания различных способов жизни. В связи с этим уменьшается его вера в правильность собственного стиля жизни и желание навязывать другим собственную идеологию, особенно в связи с тем, что память последней войны слишком уж убедительно демонстрирует, к чему такие тенденции могут вести. Если символами этой войны стали Освенцим и Хиросима, то, благодаря им, именно проблема власти и связанная с ней проблема войны оказались в фазе кризиса, требующего нового понимания.
 
МилаДата: Вторник, 16.04.2019, 22:17 | Сообщение # 9
Группа: Админ Общины
Сообщений: 9647
Статус: Offline
К ПСИХОПАТОЛОГИИ <СВЕРХЧЕЛОВЕКОВ>


<Рудольф Гесс,- как пишет С. Батавик в своей работе о Гессе, изданной в 1951 г.,- не был ни ненормальным индивидом типа moral insanity(1), ни бесчувственным психопатом, ни человеком, который проявлял какие-либо преступные либо садистские наклонности. Он был индивидом среднего интеллекта, с детства склонным, благодаря влияниям среды, к некритическому восприятию событий и к легкому подчинению всякого рода авторитетам: этого рода люди встречаются очень часто>.

Как справедливо подчеркивал Дж. Сэн во введении к <Воспоминаниям> Р. Гесса <...факты и данные из жизни Гесса характерны не только для одного индивида. Уже хотя бы только этапы его жизни репрезентативны для целых групп немцев поколения Гесса>.

Автобиография Гесса, озаглавленная им достаточно патетически: <Моя душа, ее формирование, жизнь и переживания> вызывает у читателя противоречивые чувства, но, пожалуй, преобладает чувство сожаления, соединенного с отвращением.

Немецкий издатель мемуаров Гесса, М. Брошат (1958), цитируя Д. Гильберта, пишет об их авторе следующее:

<Усердно-торопливая щепетильность человека, который всегда стоит на службе каких-то авторитетов, который постоянно исполняет свой долг - равно как палач, так и признающий свою вину преступник, который непрестанно живет только чужой волей, всегда отрекаясь от своей личности и потому свое "Я", поразительно пустое, с готовностью отдает на суд в форме автобиографии, чтобы служить делу>.

Детство Гесса было поразительно скучным и серым. Доминирование старых военных традиций: отец, отставной майор колониальных войск немецкой Африки, <фанатичный католик>, как пишет о нем Гесс, воспитывал сына сурово.

<Начиная с ранних лет, - вспоминает Гесс, - я воспитывался в глубоком чувстве долга. В родительском доме строго контролировалось, чтобы все поручения исполнялись точно и добросовестно... Отец воспитывал меня в соответствии с суровыми военными принципами... Он всегда меня поучал, что из мелких, по видимости ничего не значащих небрежностей чаще всего вырастают тяжкие последствия>.

Эта установка, привитая отцом, сохранялась у Гесса до конца жизни. Также в освенцимском лагере, как можно заключить из его собственного рассказа, больше всего его мучил не ужас сожженных тел, но различные административные упущения. Введение циклона приветствовал с радостью, ибо оно ускоряло уничтожение миллионов евреев. Он сожалел, когда ему приказывали часть евреев предназначать для работ, поскольку и так через несколько недель они умирали; правильней было бы сразу отправить их в газовые камеры.

Можно сказать, что в Освенциме, как, впрочем, и в других местах, он был столь сильно занят избеганием <мелких, по видимости незначительных упущений>, что почти не заметил кремационных печей.

Насколько образ отца изображается достаточно четко в мемуарах Гесса, настолько образ матери остается туманным. Он вспоминает только, что она пыталась <отвлечь его от любви к животным, которая представлялась ей небезопасной>. Отношения между родителями были нормальными; <никогда не услышишь между ними ни одного гневного или злого слова, но, одновременно, они были чужими>; <никогда, однако, я не видел, чтобы они были нежны друг к другу>. О себе пишет: <Я содрогался перед любыми проявлениями нежности. Пожатие руки и несколько скупых слов благодарности - все, чего можно было от меня ожидать>. Своих сестер, младше его на 4 и 6 лет, он не любил, несмотря на то, что они старались быть к нему <милыми>, изводил их так, что они с плачем бежали к матери.

Его окружала чувственная пустота. <Своих родителей. как отца, так и мать, очень уважал и почитал, однако любви такой, какую следует иметь к родителям и какую познал позже, не чувствовал никогда>. С безразличием также отнесся к смерти отца (ему было тогда 14 лет) и смерти матери; потом отправился на фронт, в 16 лет.

Эта сухость и пустота веет со всех страниц мемуаров. придает им серый колорит и делает их чтение утомительным. Единственными более светлыми фрагментами являются описания первых боев на иракском фронте в 1917 г., особенно образ ротмистра, <военного отца> 17-летнего Гесса. (<Меня связывало с ним отношение более сердечное, чем с моим отцом. Он также всегда присматривал за мной, и хотя ни в чем не потакал, был очень доброжелателен и заботился обо мне, как если бы я был его сыном>.) Довольно лаконичное описание первой любви (в том же самом году, в Палестине: <Сначала меня смущало, когда медсестра деликатно ласкала меня или поддерживала дольше, чем это было необходимо, так как с самых ранних лет я избегал любых проявлений нежности. Но и я впал в зачарованный круг любви...>) и, наконец, прощальное письмо к жене и детям, написанное в польской тюрьме.

В детстве у него не было товарищей по играм:

<Все соседские дети были намного старше меня. Поэтому я был ограничен в общении исключительно кругом взрослых>. Его приятелями были животные, особенно любимый пони Ганс -

<Моим единственным поверенным был мой Ганс, и он, как я считал, понимал меня>. [...] <Я был и остался одиночкой, больше всего любил играть или заниматься чем-либо, когда меня никто не видел>.

Возможно, что Гессу были присущи некоторые ананкастические черты.

<Я все время должен был умываться и купаться. Я мыл и купал в ванне или в ручье, протекавшем через наш огород, все, что только было можно. В результате я испортил много вещей, как одежды, так и игрушек>.

Это пристрастие к чистоте сохранилось у него до конца жизни; в лагере, по-видимому, больше всего его раздражали грязь и беспорядок.

Также до конца жизни он не сумел выработать адекватного отношения к близким. Это всегда была установка <начеку> в отношении к приказам вышестоящих или при отдаче приказаний подчиненным. Он не мог выработать установки в горизонтальной плоскости: равного к равному. Его не хватало даже на обычное человеческое отношение человека к человеку.

Его мир делился на вождей, солдат, врагов и узников. Это был мир колесиков в машине, роботов, а не людей. Здесь не было места чувствам, собственному суждению; все было сверху запланировано, рассчитано, точно, научно, ясно.

В своем прощальном письме к старшему сыну Клаусу Гесс пишет: <Наибольшей ошибкой моей жизни было то, что всему, что исходило сверху, я слепо доверял и не осмеливался иметь ни малейшего сомнения в правильности того, что провозглашалось. Иди через жизнь с открытыми глазами, не будь односторонним, взвешивай <за> и <против> во всех вопросах. Во всем, чем будешь заниматься, руководствуйся не только разумом, но особенно прислушивайся к голосу сердца... [...] Будь человеком, который, прежде всего, в первую очередь руководствуется глубоким чувством человечности>. И к жене: <Только здесь, в польских тюрьмах, я понял, что такое человечность. Ко мне, который как комендант Освенцима, причинил польскому народу столько боли и нанес столько вреда, хотя не лично и не по собственной инициативе, проявили человеческую снисходительность, что наполнило меня глубоким стыдом>.

Возможно, что Гесс писал эти строчки, питая слабую надежду на смягчение своей участи, но, тем не менее, решающим является то внезапное озарение, которое он испытал здесь, перед смертью, что существует нечто такое, как человечность.

Стоит еще обратить внимание на оговорку: <хотя не лично и не по собственной вине>. Правда, Гесс считал себя ответственным за то, что происходило в Освенциме и так и представил дело в польском суде, но эта ответственность вытекала из буквы лагерного устава: <Комендант лагеря полностью ответственен за все, что происходит в лагере>. Гесс хорошо знал этот устав и считал себя ответственным за Освенцим, ибо так учил устав. Но не имел чувства ответственности. В глубине сердца, вероятно, он чувствовал себя вполне невинным, так как он ведь только выполнял свои обязанности.

<Не лично и не по собственной инициативе> - эти слова высказывали, пожалуй, все без исключения, военные преступники, в определенном смысле справедливы, потому что в тоталитарной системе ничего нельзя делать <лично и по собственной инициативе>. Такая система не позволяет человеку вырабатывать чувство ответственности, которое является столь существенным компонентом зрелой личности. Такая система тормозит развитие личности, черпает свою силу из людей, психически измельчавших, недозрелых, потому что такие лучше всего слушают и выполняют приказы; для них важен только авторитет.

<Я стал, бессознательно, - пишет Гесс в прощальном письме к жене, - одним из колес в огромной немецкой машине уничтожения. [...] Как же это трагично: я, от природы спокойный, добродушный и всегда отзывчивый, стал величайшим убийцей, который с холодным сердцем и совершенно последовательно выполнял каждый приказ к уничтожению. В результате многолетнего железного воспитания в СС, которое имело целью превращение каждого эсэсовца в безвольное орудие исполнения всех планов рейхсфюрера СС, и я также стал автоматом, слепо выполняющим каждый приказ>.

В приведенном высказывании использован общий языковой оборот: <слепо слушать приказ>. Как известно, в таких устоявшихся оборотах часто содержится глубокая мудрость многих поколений. <Слепо исполнять приказ> - означает четкую ориентацию на достижение цели: исполнение команды так, как выполнял бы ее робот или какая-нибудь электронная машина соответственно встроенной в нее taping (программе). Здесь нет возможности выбора, так как человек ничего, кроме своей цели - приказа - не видит, не может усмотреть <обратной стороны медали>, не видит также вещей по сторонам ведущего к цели пути.

Гесс часто в своих воспоминаниях защищается, говоря, что о многих ужасах, происходивших в Освенциме, не отдавал отчета, не видел их; перекладывает вину на подчиненных, которые не придерживались лагерного устава, не выполняли его приказы. В цитированном уже неоднократно письме к жене он пишет: <Лишь во время следствия и процесса я узнал о большинстве ужасов и безобразий, которые там [в Освенциме] происходили>.

Каждому читателю подобного рода объяснение представляется детски наивной ложью. Как представляется, однако, это не есть ложь, возникшая из рефлекса самообороны. Люди-роботы действительно многих вещей не видят, ибо цель закрывает у них все поле зрения. Они утрачивают способность смотреть на вещи с различных точек зрения.

Для них кий - это только орудие для битья и не может быть тростью для слепого, игрушкой для собаки, меркой для измерения куска дерева, воображаемым конем, на котором скачет ребенок и т. д. Сущностью игры не только у детей, но и у высших животных является именно умение смотреть на один и тот же предмет различным образом. Движущийся палец может быть для котенка в одном случае мышкой, которую он пытается поймать, в другой раз-- обещанием наказания, или, наконец, частью ласкающей руки. Для маленькой девочки какая-нибудь тряпица может быть ее дочуркой, в другой раз из нее можно сделать мячик или сшить платье для куклы и еще многое другое из страны чудес.

В игре всегда присутствует юмор, вытекающий из того, что вдруг мы видим что-то совершенно иначе, нежели привыкли видеть. Взрослые ведут себя, как дети, дети подражают взрослым, серьезный господин начинает ходить <на четырех лапах> и становится лошадью и творцом многих других неожиданностей, которые приносит каждая минута игры.

У маленького Гесса не было товарищей по играм, у него был свой пони, но он не мог создать для него сказочной страны, какую дает игра с другими детьми, а родители также не могли создать ему этой страны. Он постоянно смывал водой какую-то воображаемую грязь - возможно, свои подавленные агрессии. Очевидно, эти предположения очень ненадежные; биографический материал детства слишком бедный, чтобы пытаться объяснять почти маниакальное пристрастие к чистоте. В конце концов, многие люди имели подобное детство - росли в холодной, сухой атмосфере, лишенной игры, фантазии, ласки. Это - несчастные дети, но нередко из них вырастают вполне достойные люди. Бессодержательное детство оставило след на психике Гесса на всю жизнь. Этот человек, по-видимому, никогда не умел играть, шутить, не имел ни капли юмора; его жизнь складывалась только из выполнения приказов. Все принимал всерьез, даже сочиненную им трагикомическую надпись па воротах Освенцима. Отсутствие чувства юмора было обусловлено также умственной узостью этого человека, не умеющего схватить целостность проблемы.

Все приказы выполнял с энтузиазмом, хороший ученик, храбрый солдат в Иракской кампании, образцовый узник, пребывавший в заключении в 1923-28 годах за участие в убийстве. О своем пребывании в тюрьме пишет:

<С молодости привычный в результате воспитания к абсолютному послушанию, педантичному порядку и чистоте, не имел в этом плане особых трудностей в приспособлении к суровой военной жизни. Добросовестно выполнял предписанные мне обязанности, выполнял требуемую работу и, к удовлетворению начальства, чаще всего даже больше, чем требовалось>.

Однако на третьем году пребывания в тюрьме Гесс пережил психический срыв, о котором он пишет:

<По истечении двух лет, которые провел без особых происшествий, неизменно одинаковым образом, я вдруг впал в необычное состояние. Я сделался очень возбужденным, нервным и взволнованным. Меня охватило отвращение к работе. Я совершенно не мог есть; каждый кусок, который я проглатывал через силу, возвращался обратно. Я совершенно не мог читать и вообще на чем-либо сосредоточиться. Как дикий зверь я метался туда и обратно по камере. Я уже не мог спать; до тех пор всегда спал крепко и почти без сновидений всю ночь. Теперь я вынужден был вставать и кружить по камере, не находя покоя. Когда, наконец, я в истощении падал на кровать и засыпал, вскоре просыпался снова, залитый холодным потом от запутанных, кошмарных снов. В этих диких снах меня все время преследовали, убивали, расстреливали или сбрасывали в пропасть. Ночи стали для меня мучением. Час за часом я слышал бой башенных часов. Чем ближе становилось утро, тем больший ужас перед приближающимся днем, перед людьми, которые появятся снова - а я не хотел, не мог никого видеть - охватывал меня. Я пытался усилием воли взять себя в руки, но ничего не мог поделать. Хотел молиться, но не мог ничего произнести, кроме жалкого тревожного бормотания; отучился молиться, не нашел уже дороги к Богу. В этом состоянии мне казалось, что Бог уже не хочет мне помочь, так как я его покинул. Меня мучил мой официальный выход из Церкви в 1922 г. Я горько упрекал себя, что не послушался родителей и не стал священником. Удивительно, что именно это все так мучило меня в этом состоянии. Мое возбуждение возрастало со дня на день и даже с часу на час. Был близок к безумию. Физически истощался все больше. Моего мастера поражала моя рассеянность; самые простые вещи делал наоборот и хотя отчаянно работал, не вырабатывал нормы>.

Врач диагностировал у Гесса тюремный психоз. После нескольких дней лечения состояние Гесса пришло в норму. Это был сильнейший психический срыв в его жизни, намного сильнее, нежели тот, который он испытал позднее, под конец его службы в Освенциме.

Образцовым узником Гесс был также в польской тюрьме. <Он отвечал даже по собственной инициативе, когда замечал, что какой-то случайно затронутый во время допроса вопрос заинтересовал допрашивающего> - отмечает Дж. Сэп. Это стремление образцово выполнять поручение достаточно характерно для Гесса. Он стремился как бы упредить желания начальства, независимо от того, кто начальник; им мог быть даже поляк.

В связи с полученным от Гиммлера приказом о расширении освенцимского лагеря, Гесс пишет следующее о своем энтузиазме к работе:

<<С самого начала был целиком поглощен, прямо-таки захвачен моим заданием и полученным поручением. Возникающие трудности еще больше разжигали мой энтузиазм. Я не хотел капитулировать. Этого не позволяла моя амбиция. Я видел все время только свою работу>.

В Освенциме Гесс пережил, как можно заключить из его воспоминаний, невроз, который в современной терминологии можно было бы определить как managers' neurosis (директорский невроз).

<Все больше я замыкался в себе, становился недоступным и с каждым днем все более суровым. Моя семья, а особенно, жена, страдала от этого. Я бывал прямо-таки невыносим. Не видел уже ничего, кроме своей работы и своего задания. Все человеческие рефлексы через это были подавлены. [...] Охотнее всего я бы сбежал, чтобы оказаться в одиночестве, потому что вокруг никого не хотел уже больше видеть>.

Лечился самым странным <нейролептиком> - алкоголем. <Алкоголь приводил меня в веселое настроение и вызывал чувство доброжелательности ко всему миру>. Причиной невроза не была, однако, массовая гибель евреев и лиц других национальностей. Сообщения об удачных испытаниях циклона он воспринял с радостью.

<Теперь я был спокоен, что резня минует нас всех и что жертвы до последней минуты будут избавлены от страданий>. Об ужасах лагеря пишет: <Видел все слишком подробно, иногда даже чересчур реально, но я не имел права этому поддаваться. Ввиду конечной цели - необходимости выиграть войну - все, что гибло по пути, не должно было препятствовать моей деятельности и должно было считаться не имеющим значения>.

Как видим, позиция Гесса в отношении массового уничтожения людей, непосредственным исполнителем которого он стал, была ясно определена, и представление о правильности этой позиции относительно конечной цели - выиграть войну - не вызывало в нем ни малейшего сомнения.

К зрелищу ужасов он привык уже с 14 года жизни настолько, что достаточно быстро адаптировался к повседневным освенцимским <зрелищам>. Он был привычен к ним настолько, что не видел их. Он узнал о них, как он пишет, лишь во время своего процесса.

О цыганах пишет с большой симпатией, и приказ Гиммлера об их уничтожении был ему неприятен, но приказ есть приказ. <Врачи согласно приказу рейхсфюрера СС должны были ликвидировать деликатным способом больных, а особенно детей. Они [цыгане] питали такое доверие к врачам. Нет ничего более тяжелого, нежели необходимость выполнить эту задачу с холодным сердцем, без жалости, без сочувствия>.

К евреям не питал симпатии, но, как он утверждал, не испытывал к ним и чувства ненависти. <Хотел бы еще отметить, что лично я никогда не чувствовал ненависти к евреям. Считал их, правда, врагами своего народа, но именно потому полагал, что их надлежит трактовать на равных с другими узниками и так же с ними поступать. Чувство ненависти вообще мне чуждо>.

Ликвидацию евреев он считал своим величайшим гражданским долгом, ибо такой приказ он получил от Гиммлера летом 1941 г. В разговоре с глазу на глаз рейхсфюрер летом 1941 г. сказал ему:

<Фюрер потребовал окончательного решения еврейского вопроса. Мы, СС, должны выполнить этот приказ.

Сначала я намеревался поручить это задание одному из высших офицеров СС, но отказался от этого намерения, желая избежать трудностей разграничения компетенции. [Таким достаточно простым способом Гиммлер польстил самолюбию Гесса.] Теперь доверяю вам выполнение этого задания. Это - дело сложное и тяжелое, требующее полного посвящения себя, невзирая на трудности> (стало быть, дело как бы созданное специально для Гесса, ибо он признавал только дела <трудные и требующие полного посвящения>; на алтарь долга положил бы себя в качестве жертвы). Гиммлер говорил дальше: <Этот приказ вы должны сохранять в тайне, даже от своих подчиненных>.

Гесс, стало быть, допускается к высшей служебной тайне: благодаря этому заданию он поднялся высоко над своими непосредственными начальниками.

В трех последних фразах Гиммлер кратко обосновывает целесообразность экстерминационной акции: <Евреи - вечные враги немецкого народа и должны быть уничтожены. Все евреи, которые попадут в наши руки, будут во время этой войны без исключения ликвидированы. Если сейчас нам не удастся уничтожить биологические силы еврейства, то когда-нибудь евреи уничтожат немецкий народ>.

Если бы эти три фразы поместить в учебнике психиатрии, они могли бы великолепно иллюстрировать механизм параноидной проекции. <Ненавижу евреев> вытесняется и замещается обвинением <евреи ненавидят меня>, <являются извечными врагами немецкого народа>. <Я тебя ненавижу> трансформируется в <ты меня ненавидишь>, <хочешь меня уничтожить>, <стало быть, чтобы защитить себя, я должен тебя уничтожить>; <если сейчас нам не удастся уничтожить еврейство, то когда-нибудь евреи уничтожат немецкий народ>.

Если приведенные высказывания Гиммлера были в определенном смысле репрезентативными для способа мышления немецкого народа в тридцатые и сороковые годы, то соответственно психиатрическим критериям можно бы думать о коллективной бредовой установке.

У нас нет оснований допускать, что Гесс мыслил иначе, чем такой высокий начальник как рейхсфюрер СС. Сжигая миллионы евреев, он, вероятно, имел чувство хорошо выполненного долга, и, как упоминалось, радовался, что благодаря введению циклона акция протекала эффективнее. Огорчался, напротив, когда ему приказывали часть евреев предназначать для работы на военном производстве, так как это нарушало его порядок - <чистоту работы>.

<Ввиду того, что рейхсфюрер СС,- пишет Гесс,- требовал все настойчивее, чтобы задействовать больше узников в военном производстве, приходилось использовать также евреев, которые утратили способность к работе. Пришел приказ всем евреям, неспособным к работе, которых можно вылечить в течение шести недель, обеспечить особый уход и питание>. (До того момента всех евреев, которые становились неспособными к работе, отправляли в газовые камеры или умерщвляли посредством укола.) <Этот приказ был издевательством> - возмущается Гесс. В первый раз он осмеливается возмущаться по поводу приказа начальства и обосновывает далее его абсурдность. Его безграничная доселе вера в мудрость приказов начальства была поколеблена.

Разозлился он также на Гиммлера, который отдавал противоречивые приказы и ничем не помогал в трудных лагерных ситуациях. Приведя ряд примеров противоречивых распоряжений Гиммлера, с возмущением пишет о нем: <Так колебались его взгляды!> Также представлялся ему вопрос о наказаниях. В одном случае он считал, что слишком много телесных наказаний; в другой раз утверждал: <Дисциплина в лагерях ослабла, следует ее подтянуть, наказывать более сурово>. Не возмущался приведенным выше приказом об уничтожении евреев. Возможно, даже считал за честь, что ему доверяли такую ответственную миссию, но возмущало его то, что тот же самый Гиммлер отдавал противоречивые приказы, либо приказы невыполнимые, а также нарушающие порядок и организацию лагерной жизни. Ибо это подрывало веру в самое святое дело - в приказ. Окончательно была подорвана вера Гесса в авторитет своего вождя, когда в дни поражения Германии Гиммлер приказал ему <удрать в армию>, вместо того чтобы, как он ожидал, <покончить самоубийством вместе с миром, за который они воевали>. По-видимому, рейхсфюрер способствовал в немалой степени появлению невротических симптомов у коменданта лагеря.

Другие начальники были не лучше. <Это отсутствие понимания со стороны начальства доводило меня почти до отчаяния. Я вкладывал в мое дело все мое умение, всю волю, целиком посвящал себя ему, а Глюке видел в этом только каприз и игру>. (Это звучит почти как жалоба прилежного ученика, который получил двойку.)

Не только начальство доставляло ему много хлопот, но и подчиненные. <Я видел, как мои люди обманывают меня на каждом шагу, каждый день переживал новые разочарования>.

Причиной лагерного невроза у Гесса, следовательно, не был моральный конфликт, связанный с самим фактом, что он был комендантом лагеря смерти. Это было его почетной обязанностью. Вид повседневных ужасных преступлений не вызывал в нем чувства вины, так как убийство людей не было для него преступлением, но солдатской обязанностью уничтожать врагов Третьего Рейха. Если этих врагов не уничтожать, они уничтожат немецкий народ.

Невротическое чувство вины возникло у Гесса из чего-то совершенно противоположного, а именно, из убеждения, что свои обязанности он не выполняет надлежащим образом. Для этого старого солдата, воспитанного с детства <в глубоком, - как он сам пишет, - чувстве долга>, сознание, что свой долг он не выполняет так, как следовало выполнить. было невыносимым.

Гесс пытается уменьшить тяжесть вины, перекладывая ее на начальство и на подчиненных. Чтобы уменьшить эту невыносимую тяжесть, он осмеливается даже критиковать своего высшего начальника - рейхсфюрера СС. Но в результате подрывались авторитеты, что также в свою очередь явилось невротическим фактором для Гесса. человека такого типа, для которого вопрос авторитета с детства был делом наиважнейшим.

Хотя это звучит неправдоподобно, лежащий в основе невроза у Гесса моральный конфликт был вызван чувством несостоятельности в исполнении своих обязанностей палача. Сам факт, что он является палачом, не вызывал в нем чувства вины, возможно, даже не доходил до его сознания. Ибо с детства он был приучен к слепому исполнению приказов, но не к анализу их содержания.

Не представляется также вероятным, чтобы повседневный вид лагерных ужасов был причиной невроза Гесса. Уж очень рано он начал привыкать к виду крови и страдания.

На 14-ом году жизни <вследствие постоянных просьб, я получил от матери разрешение вступить в качестве санитара в Красный Крест. [...] Слышал, как в палатах стонали тяжелораненые, несмело проскальзывал мимо таких коек. Видел также умирающих и умерших. Я испытывал тогда дрожь своеобразного чувства. Сейчас, однако, уже не смог бы детально его описать>.

Возможно, это <вызывающее дрожь чувство> при виде умирающих и мертвых было сексуально окрашено и потому оказалось вытеснено в бессознательное, однако нет доказательств этого. В конце концов, садистски окрашенные чувства не так уж редки у детей. Во всяком случае, во всей биографии Гесса трудно доискаться следов явного и даже скрытого садизма, что подчеркивает, впрочем, и Батавиа.

Хорошей школой для будущего коменданта Освенцима явились добровольческие корпуса, в которых состоял Гесс между 19-ым и 23-им годами жизни. Он пишет о них следующее:

<Сражения в прибалтийских странах отличались дикостью и свирепостью, с какими я не встречался ни раньше, во время мировой войны, ни после, во время других сражений добровольческих корпусов. [...] Когда доходило до схватки, то она превращалась в резню до полного уничтожения.

[... ] Я видел неисчислимое множество картин сожженных домов и обугленных трупов женщин и детей>.

Неплохой школой явились также существовавшие в этих корпусах тайные суды. <Поскольку правительство, пишет Гесс, - не могло признать добровольческие корпуса, не могло также преследовать и карать преступления в рядах этих подразделений, такие как кража оружия, разглашение военных тайн, измена государству и т. п. Поэтому в этих корпусах возник самосуд, опирающийся на старые немецкие образцы подобных ситуаций: тайный суд. Любая измена каралась смертью. Множество изменников было уничтожено>.

Так приспосабливался Гесс к своему будущему положению судьи и палача в одном лице. Потом начинается уже регулярное переучивание в лагере Дахау (1934-38). Там учили, по словам Гесса, что <любое минимальное проявление сочувствия показывает врагам государства слабую сторону, которой они не замедлят воспользоваться. Любое сочувствие врагам государства недостойно члена СС. Для людей с мягким сердцем нет места в рядах СС и хорошо бы они сделали, если бы как можно быстрей поступили в монастырь. В СС нужны только твердые люди, решительные, слепо выполняющие каждый приказ. Они не зря носят череп на головных уборах и всегда заряженное оружие. Они единственные солдаты, которые и в мирное время днем и ночью имеют дело с врагом, с врагом за решеткой>. Таким образом, служба тюремного стражника была возвышена до службы фронтового солдата.

Даже на Гесса произвело сильное впечатление наказание поркой: <Я хорошо помню первое наказание поркой, которое я видел. Я стоял в первом ряду и был вынужден внимательно наблюдать весь процесс наказания. Говорю "вынужден" потому, что если бы я стоял в заднем ряду, то не смотрел бы на это. Меня бросало в жар и в холод, когда начались крики. Все происходящее уже с самого начала вызвало у меня дрожь>. В нем зарождались сомнения в пригодности к такого рода службе. <И именно здесь начинается моя вина. Я явно осознал, что не гожусь к этой службе, так как не соглашался внутренне с такой жизнью и действиями в концентрационном лагере, каких требовал Эйхе. Я был внутренне слишком сильно связан с узниками, так как слишком долго сам жил их жизнью, сам пережил их участь. [...] Длительное время мое внутреннее убеждение боролось с чувством обязанности быть верным присяге СС и торжественному обещанию фюреру. Должен ли был я стать дезертиром?>

Так, следовательно, Гесс постепенно, с молодых лет подготавливался к своему будущему положению коменданта Освенцима.

Между прочим, стоит вспомнить о религиозной жизни Гесса. Он был воспитан в религиозной атмосфере, возможно, даже чрезмерно религиозной. <Вследствие данного отцом обета,- пишет Гесс, - соответственно которому я должен был стать священником, моя профессия была определена изначально. Все мое воспитание было ориентировано в этом направлении. С течением времени отец становился все более религиозным. При каждой возможности он выезжал со мной в разные чудотворные места в нашей стране, в кельи отшельников в Швейцарии, в Лурд во Франции. Горячо молился о благословлении для меня, чтобы я когда-нибудь стал священником. Я сам также был глубоко верующим, насколько это возможно для мальчика такого возраста, и свои религиозные обязанности трактовал очень серьезно. Молился с поистине детской серьезностью и ревностно исполнял обязанности министрикта>.

Религиозный слом произошел на 13-ом году жизни. Причиной было то, что исповедник Гесса, который в то же время был приятелем его отца, нарушив тайну исповеди, рассказал о происшествии, которое случилось с Гессом в школе. Дальнейшим стимулом к отходу от религии и отказу от карьеры священника, к которой предназначал его отец, было пребывание в Палестине, где он наблюдал, как в <священных местах по торгашески продавали и покупали святыни>. В 22 года он официально вышел из католической Церкви.

Он возвратился к религии лишь в польской тюрьме. В прощальном письме к жене он пишет: <Во время моего долгого, одинокого пребывания в тюрьме у меня было достаточно времени и покоя, чтобы обстоятельно продумать всю свою жизнь. Я основательно пересмотрел все свое поведение. [...] Вся идеология, весь мир, в который я так крепко и свято верил, опирались на совершенно ложных основаниях и неизбежно должны были когда-нибудь рухнуть. Мое поведение на службе этой идеологии также было совершенно фальшивым, хотя я действовал с полной верой в правильность этой идеи. Совершенно естественно поэтому, что во мне зародилось сомнение в том. не явилось ли мое отступление от Бога результатом тех же ложных оснований. Это была тяжелая борьба. Однако я нашел свою веру в Бога. Не могу тебе, любимая, уж больше писать об этих вещах; это завело бы слишком далеко>.

Как известно, в поисках этиологии психических нарушений можно придерживаться различных основных направлений: биологического, психологического, социологического. В рамках биологического направления существует много более узких путей: генетический, химический, нейрофизиологический, патофизиологический и т.д. Очевидно, ни одно из этих направлений не ведет к целостному пониманию этиологии заболевания, позволяя нам смотреть на вещи лишь с одной точки зрения.

Подобным образом в случае описанной выше тюремной реакции Гесса мы можем объяснять ее по-разному, хотя бы, например, монотонностью и изолированностью тюремной жизни. Можно также на все дело посмотреть таким образом: невроз и психоз суть предостережения, что наша жизнь не протекает правильным образом, соответствующим законам развития человека. Подобно тому, как боль является сигналом, предостерегающим организм от опасности. Редко, когда человек может полностью развить все имеющиеся у него возможности: часть из них оказывается в ходе жизни подавленной и не имеет возможности развиваться. Иногда в исключительных ситуациях, требующих огромного усилия, выявляется истинная ценность человека. Хаотически и бурно выходят на поверхность невостребованные <энергии> - в острой фазе психоза.

Есть, однако, люди, вся жизнь которых проходит в обедненных условиях. Такие люди не имеют возможности свободного развития, мельчают, как дерево, посаженное в горшке. Их жизнь поражает скукой, монотонностью, бесплодностью. На психиатрическом языке можно сказать, что эти люди не могли создать собственной личности, жили не автономно. Такой была жизнь Гесса, всегда в тени авторитета, всегда подавленная, замкнутая в тесных обручах приказов. Возможно, тюремный психоз был именно предостережением, что так дальше жить нельзя. И действительно, по выходе из состояния психического слома, Гесс решает изменить прежний образ жизни, поселиться в сельской местности, основать большую семью. Это звучало идиллически. Вскоре, однако, он вступает в СС.

Итак, следовательно, предостережение в форме тюремного психоза не помогло, Гесс вернулся к своей прежней жизненной линии - безусловного подчинения и в рядах СС формировался дальше по пути становления все более совершенного робота.

Если можно человеческую типологию расширить, добавляя тип робота, человека, жизнь которого основывается на слепом послушании, точном выполнении приказов, безгранично верящего в авторитеты, совершенно лишенного чувства юмора, поскольку юмор может угрожать авторитету человека, который может смотреть только односторонне, причем другие точки зрения ему недоступны, то следовало бы одновременно добавить, что этот тип людей склонен к компенсации своего, возможно бессознательного, чувства неполноценности стремлением к абсолютному подчинению себе других людей.

Будем надеяться, что этот тип робота-сверхчеловека кончился вместе с явлением немецкого гитлеризма.

____________________________________________

1. Moral insanity - моральное вырождение, соответствует современному понятию психопатии.
 
МилаДата: Вторник, 16.04.2019, 22:18 | Сообщение # 10
Группа: Админ Общины
Сообщений: 9647
Статус: Offline
ПРЕСТУПЛЕНИЯ ГЕНОЦИДА


К массовым преступлениям последней войны - как и к тяжелым травмам в жизни человека - можно подходить двояким способом: стараться вытеснить их в бессознательное либо пытаться спокойно проанализировать их причины и механизмы. В жизни индивида первый способ, хотя часто более выгодный, обычно совершенно подводит. Чем больше мы стараемся забыть о неприятных для нас фактах, тем сильнее овладевают они нашей психикой, а когда даже благодаря защитным механизмам их удается вытеснить из памяти, они дают о себе знать в форме иногда интенсивных невротических, психосоматических или психотических симптомов.

Трудно, разумеется, явления психической жизни индивида переносить на жизнь целых обществ, однако представляется маловероятным, чтобы человечество смогло забыть о преступлениях последней войны. Скорее они навсегда останутся темным пятном в истории пашей культуры. Тот факт, что как в польской, так и зарубежной литературе с каждым годом возрастает число публикаций па тему массовых преступлений, определенно свидетельствует о том, что лишь теперь можно говорить об этих вещах, когда воспоминания уже не столь свежи и болезненны.

Вероятно, лишь в будущем, при сотрудничестве историков, правоведов, социологов, психологов, психиатров можно будет понять некоторые проблемы; пока мы можем только ставить вопросы.

Из многих возникающих вопросов сформулируем здесь следующие два.

Вопрос первый: будут ли в будущем для определения нашей эпохи наряду с такими названиями как <век теории Эйнштейна>, <век кибернетики>, <век атомной бомбы> использоваться также и такие, как <век Освенцима, Майданека, Бухенвальда> и т. д. Иными словами, отличались ли преступления последней войны только количественно от преступлений, совершавшихся на протяжении всей истории нашей цивилизации, или также отличались от них качественно и были чем-то совершенно новым, изобретением XX века?

Вопрос второй: были военные преступники, занятые реализацией массового уничтожения, выродками-садистами, или же обычными людьми, которые в других политических условиях были бы, возможно, <нормальными> гражданами?

В истории нашей цивилизации было немало ужасающей жестокости, глумления, садизма. Подобно морскому приливу и отливу нарастали и спадали волны массовых убийств, совершаемых обычно во имя менее или более возвышенных лозунгов. Были концлагеря чем-то новым, или только усовершенствованной посредством техники и научной организации новой формой старых, как наша культура, приступов озверения? По-видимому, однако, были чем-то новым. Новизна состояла в ином отношении к противнику. Раньше, независимо от того, были ли это жестокости в отношении к первым христианам, еретикам, бунтующим крестьянам, или иным идеологическим, национальным или классовым противникам, человек, которого истязали, не переставал быть человеком, более того, был человеком грозным, который своей позицией, загадочностью, отвагой возбуждал страх у палачей.

Страх вызывал агрессию, которую было легко разрядить на побежденном противнике. При всем при том, однако, противник не переставал быть человеком, с которым велась ожесточенная борьба. Истязания побежденного были последним этапом борьбы, удовлетворяющим самые низменные инстинкты агрессии и садизма.

Может быть, не случайно, что узников концлагерей обозначали цифрами; в этот момент они переставали быть людьми и становились номерами. Их надлежало ликвидировать точным, научным методом. Они не вызывали страха, разве что отвращение. Их истребляли так, как истребляют крыс или насекомых. Части их тела составляли сырье для разного типа промышленного производства. Иллюстрацией этой позиции среди прочего может служить политическая карикатура; в первой фазе пропаганды она представляла, например, евреев как страшных зверей, чудовищ и т. п. Евреи тогда были еще людьми, возбуждали страх и агрессию. В последующей фазе их представляли как насекомых, грязь, которую выметает немецкая метла. Здесь человек уже превращается в номер, в вещь, вызывающую только отвращение.

Были, разумеется, садисты, но большинство палачей осуществляло массовые преступления из чувства обязанности. А это не удовлетворяло дремлющих чувств агрессии и садизма. Ибо нельзя быть садистом по отношению к номеру. В определенном смысле также современная война лишает человека всех агрессивно-садистских <наслаждений>, какие доставляло, например, вспарывание саблей или штыком внутренностей врага; сегодня летчик нажимает кнопку и даже не представляет себе, какие последствия имеет это малое движение пальца.

Не вдаваясь в сложную организационную структуру лагерей, стоит остановиться на том, каким образом относительно небольшая группа эсэсовцев могла удерживать в повиновении столь большую и разнообразную массу людей, почему столь относительно редкими были случаи массовых бунтов, почему несколько солдат могли вести тысячи человек в газовые камеры. Нам представляется, что важную роль здесь сыграло так называемое явление <зеркала>. Оно заключается в том, что человек в определенной степени смотрит на себя так, как видит его окружение, особенно важная часть этого окружения. Этой важной частью были немцы, а узники, особенно в периоды слома, видели себя их глазами. Работы над психиатрическими проблемами Освенцима, проводимые сотрудниками Краковской психиатрической клиники, указывают на то, что решающим фактором выживания в лагере была именно способность освободиться от этого заразительного взгляда на себя и вновь найти в себе человеческую сущность.

Отвечая, следовательно, на первый вопрос, можно сказать, что лагеря смерти были изобретением XX века. Это изобретение заключалось не в массовой агрессии и садизме, но в трактовке человека как номера. Основой всех межчеловеческих отношений является трактовка другого человека как человека. Нарушение этого, казалось бы, банального принципа приводит к катаклизмам вроде массовых преступлений минувшей войны. Многие причины послужили тому, что этот принцип был нарушен впервые именно в XX веке немцами, хотя, может быть, иным способом, с детской беззаботностью нарушили его американцы в отношении японцев.

Попытка анализа этих причин превышает мои возможности. Я хочу только указать на одну из них, возможно, наименее важную, но интересующую нас, врачей, а именно на немецкую <псевдонаучность>, заключающуюся в том, что в научном пылу забывалось о предмете исследований, т. е. о человеке.

Второй вопрос тематически связан с первым. Несмотря на то, что среди гитлеровских палачей, особенно тех <меньших>, которые непосредственно контактировали с узниками, не было недостатка в выродках, однако о большинстве можно сказать, что, как они сами определяли себя в послевоенных процессах, они были <порядочными немцами>; многие из них были добрыми отцами семейств, дисциплинированными - возможно, даже чрезмерно - гражданами Третьего Рейха. Были добрыми в отношении к людям, но не к номерам. Тот же самый Гесс, который миллионы людей отправил в газовые камеры, относился по-человечески к своему садовнику, узнику этого лагеря; этот узник, хотя у него и был свой вытатуированный лагерный номер, сам номером для Гесса не был, а был для него еще человеком. Мы возмущаемся, что почти все без исключения военные преступники на Нюрнбергском процессе или других процессах считали себя невиновными. Это возмущение представляется неоправданным, так как, говоря это в своем последнем слове, они не лгали. Они действительно чувствовали себя невиновными в совершенных преступлениях. Можно ли чувствовать себя виновными в уничтожении миллионов мух? Вероятно, до последнего момента своей жизни они не понимали ошибки в своем мышлении; вследствие странных поворотов судьбы и патологической идеологии они перестали видеть в человеке человека.

Один польский писатель, несколько лет спустя после войны, написал, что фашизм, правда, был побежден, но дух его остался победившим, ибо осталось сознание того, что были допущены такие преступления. Это сознание нельзя стереть, и оно, вероятно, будет оставаться бременем человечества не один век. Подобно тому, как мы стремимся облегчить состояние человека в его конфликтах, помогая ему понять механизмы их возникновения, так и здесь мы можем уменьшить бремя вины посредством анализа причин преступлений XX века.
 
Форум » ЧЕЛОВЕК И ОБЩЕСТВО » ПСИХОЛОГИЯ И ПЕДАГОГИКА » ЭКЗИСТЕНЦИОНАЛЬНАЯ ПСИХИАТРИЯ (Антон КЕМПИЙСКИЙ)
  • Страница 1 из 4
  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • »
Поиск:

AGNI-YOGA TOPSITES