Понедельник, 15.07.2019, 23:16

Приветствую Вас Гость | RSS | Главная | Форум | Регистрация | Вход

[ Новые сообщения · Участники · Правила · Поиск · RSS ]
  • Страница 4 из 4
  • «
  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
Форум » ЧЕЛОВЕК И ОБЩЕСТВО » ПСИХОЛОГИЯ И ПЕДАГОГИКА » ЭКЗИСТЕНЦИОНАЛЬНАЯ ПСИХИАТРИЯ (Антон КЕМПИЙСКИЙ)
ЭКЗИСТЕНЦИОНАЛЬНАЯ ПСИХИАТРИЯ
МилаДата: Среда, 22.05.2019, 23:03 | Сообщение # 31
Группа: Админ Общины
Сообщений: 9664
Статус: Offline
Выдающийся специалист в психотерапии шизофрении Фрида Фромм-Райхман предложила проект научного исследования внесловесных, иррациональных компонентов психотерапии.

Все большее значение придается личности врача, его жизненной философии, его подходу к больному: не специалиста к пациенту-объекту, но человека к человеку.

Таким образом, после нескольких десятилетий, в которые, как метеоры, одна за другой появлялись новые психопатологические теории, претендующие на то, чтобы объяснить все без остатка загадки человеческой души, мы снова оказываемся приблизительно на том же месте, что и Пинель около 170 лет назад со своим Медико-философским трактатом.

Несмотря на то, что среди поляков было несколько психоаналитиков мирового значения (М. Борнштейн, Е. Минковский, Фростиг, Быховский), аналитические направления никогда не были особенно популярными в нашей стране.

Поразительно, что в некоторых странах даже с большой психиатрической традицией, как например, во Франции, психоанализ не принялся, а в других, как например, Англия, США сделался чрезвычайно популярным.

Нам, однако, не кажется, что в результате недостаточной психоаналитической традиции мы много потеряли. Психотерапия в Польше как раньше, так и теперь опирается не на психоаналитические рассуждения, а на здравом рассудке и на гуманистическом подходе к больному, на том, что сегодня определяется как <отношение человека к человеку>. Не интересуясь излишне теориями <переноса> и <контрпереноса> (transference и counter transference), польские психиатры всегда делали главный акцент на создание правильного эмоционального отношения между врачом и больным и считали это важнейшим смыслом психотерапии, опережая в этом отношении современные аналитические школы. Этот дух подлинной гуманистичности пронизывал и пронизывает научные работы польских психиатров. Относительно большое внимание уделяется у нас методам суггестивной и восстановительной психотерапии.

В качестве положительного явления следует отметить то, что все больше слышится голосов за введение более объективных методов исследования в психотерапии. Любопытства ради стоит вспомнить о способе лечения экспериментальных неврозов у животных. Массерман, который 20 лет работал над этой проблемой, считает, что существует 5 основных <психологических> методов лечения неврозов у животных.

1. Изменение среды. Животное, перенесенное на несколько месяцев из лабораторных условий в домашние, значительно слабее проявляет невротические симптомы (беспокойство, напряженность, конвульсии, регрессию поведения). Эти симптомы, однако, вновь выступают по возвращении в лабораторию; как у солдата после возвращения на фронт возвращается невроз, вылеченный в тыловом госпитале.

2. Удовлетворение конфликтного влечения (need). Если невротизированное животное, которое в течение нескольких дней отказывается есть, накормить искусственно, невротические симптомы ослабевают. Автор цитирует Сорануса, согласно которому этот метод был известен уже Гиппократу. А именно, он был приглашен к молодой девушке, у которой после свадьбы обнаружилась загадочная болезнь с судорогами; когда после беседы с ней он убедился, что ее раздирают два противоположных чувства: сильное сексуальное влечение и страх боли, он посоветовал молодому господину <зажечь факел Гименея> безотносительно к согласию или несогласию пациентки. Результаты лечения не сообщались.

3. Принудительное разрешение. Метод аналогичен предыдущему. Голодное, невротизированное животное насильно приближают к кормушке до тех пор, пока, наконец, оно, преодолев страх, вдруг бросается на пищу и начинает есть. В то же время обычно ослабевают и невротические симптомы.

4. Пример нормального поведения. У невротизированного животного, помещенного вместе со здоровыми, наблюдается ослабление невротических симптомов. Подобным образом такие симптомы часто ослабевают у детей в окружении здоровых сверстников.



5. Редукация с помощью воспитателя, которому животное доверяет. Невротизированное животное обнаруживает значительно большую зависимость от экспериментаторов, чем здоровое животное. Возможно, что это - возврат к более ранним способам поведения. Животное ищет помощи и опеки у экспериментатора так, как искала ее раньше у своей матери. Если человек оправдывает это доверие, то он может постепенно, шаг за шагом проводить животное через последовательные этапы опыта, который вызвал невроз. Таким образом, под опекой экспериментатора животное как бы вновь исследует неврозогенную ситуацию и изменяет свою к ней установку. По мнению Массермана, аналогичная ситуация существует в каждой психотерапии.

Некоторые лекарства, например, бромиаты, барбитураты, производные макового сока, алкоголь временно отключают более сложные формы поведения у животных, оставляя сохранными более простые; например, животное может открыть кормушку, но не может дойти до нее через лабиринт, хотя раньше успешно с этой задачей справлялось.

Невротизированные животные охотнее принимают алкоголизированные жидкости, нежели обычные (когда им предоставляется выбор). Во время действия снотворных препаратов либо алкоголя животные были более резистентными в отношении психических травм. Удары электрическим током, подобно успокоительным средствам, делают невозможным выполнение более сложных задач. В этом случае изменение оказывается до определенной степени устойчивым.

Одни и те же повреждения мозга могут у разных животных вызывать разные изменения поведения. Результат операции зависит в большой степени от врожденной конституции животного и его жизненного опыта. Из этого видны определенные подобия с психиатрическим лечением у людей.

Эксперименты Массермана аналогичны более ранним исследованиям советских, а также польских последователей Павлова. Как представляется, методика Павлова может оказать существенную помощь в понимании основных психотерапевтических механизмов. Ибо законы обусловливания нигде не бывают столь выраженными, как именно в эмоциональных реакциях, а эти последние как раз и относятся прежде всего к области психотерапии.

Хуже ли условия для психотерапии в Польше, чем например, в США, стране, где этот метод лечения весьма развит? И да, и нет. Средний пациент в США в общем знает, что такое психотерапия, верит в ее эффективность. Он не будет возмущен тем, что его лечат только <словом>, а не какими-нибудь новейшими лекарствами, более того, из популярных брошюр, радио, телевидения он имеет некоторое представление об основных положениях фрейдизма. Этот последний момент иногда может оказаться для врача скорее стесняющим, когда, например, пациент вдруг спрашивает: <Вы ищете у меня Эдипов комплекс?> Психоаналитики считают, что такой популярный фрейдизм скорее затрудняет им работу, так как пациент оперирует готовыми формулами. В Польше средний пациент не очень знает, что такое психотерапия и совершенно справедливо или несправедливо не верит в ее эффективность. Лечение, не подкрепленное уколами, заграничными лекарствами, драматическими процедурами, не многого стоит. Одним лишь словом никто никого не вылечил. Такая позиция может показаться устаревшей, но ей нельзя отказать в определенной правильности. Западной культуре присуще глубоко укоренившееся убеждение в дуалистической природе человека. Тело и душа являются чем-то различным. Психотерапия занимается душой, другие специалисты - разными частями тела. Якобы устаревшая позиция польского пациента атакует этот укоренившийся взгляд. Требуется целостная трактовка, а не разделение человека на две фиктивные целостности.

Поэтому, как представляется, правильно большинство польских психиатров, в противоположность многим западным, не возражает против соединения психотерапии с фармакотерапией или иным методом физического лечения. Также у нас делается акцент на максимально обстоятельное соматическое обследование, соединенное с дополнительными исследованиями.

В Англии или в США каждый врач проходит фундаментальное психотерапевтическое обучение, а психиатр совершенствуется в психотерапии в течение многих лет. Чтобы стать психоаналитиком, требуется, как известно, самому подвергнуться психоанализу, длящемуся от нескольких месяцев до нескольких лет. Обучение дорогое, психоаналитические сеансы проводятся ежедневно, а один сеанс стоит несколько десятков долларов, в зависимости от авторитета учителя. Обучение психотерапии (помимо психоанализа) осуществляется обычно таким образом, что адепт проводит своего пациента под руководством опытного психотерапевта, которому представляет подробнейший отчет (часто дословно с магнитофонной пленки) о каждом терапевтическом сеансе, а тот указывает ошибки и обсуждает со своим учеником динамику психических процессов пациента. Можно также наблюдать психотерапевтический сеанс (в котором, как известно, могут принимать участие только два лица - пациент и врач) через полупрозрачное зеркало Гезелла и скрытый микрофон, что, разумеется, является нелояльностью в отношении пациента, на которую не каждый может согласиться .

Самые выдающиеся современные аналитики и другие специалисты согласны в том, что к пациенту нельзя подходить с готовой, хотя бы и наилучшей теорией. Такой жесткий подход изначально обрекает психотерапию на неудачу. Каждый психотерапевтический сеанс - путешествие в незнаемое, где все время нас ждут неожиданности, и необходимо иметь большую живость, впечатлительность и эмоциональную гибкость, чтобы быть в состоянии вчувствоваться в каждую новую ситуацию. Этим, вероятно, можно объяснить факт, в котором отважно признается один из ведущих американских психиатров Л. С. Кьюби. А именно, начиная карьеру психотерапевта, он питал надежду, что через годы, по мере приобретения знаний и опыта, его психотерапевтические успехи будут увеличиваться. Спустя годы он убедился, что, увы, его ожидания не оправдались. Подобный опыт имеют многие психиатры, только иногда стыдятся в этом признаться. Возможно, именно у молодых людей, для которых каждый больной интересен, которые с большой эмоциональностью реагируют и более чувствительны к страданиям, нежели старшие, поддающиеся рутине психиатры, существуют те, неизвестные еще нам факторы, которые определяют успех этого лечения.

Возможно, ни в какой отрасли медицины человек не учится так на своих ошибках, как в психиатрии, чем дольше работает, тем больше видит своих ошибок и ошибочных эмоциональных установок. Назовем три ошибки или ошибочные эмоциональных установки, на наш взгляд, важнейшие.

1. Ошибка <научной объективности>. С первого года обучения студент медицины учится трактовать человека, как объект скрупулезного объективного наблюдения, при котором исключается наименьший оттенок субъективизма. Пройдя через прозектуру и разного рода лаборатории, он может вообще забыть, что объект его исследования - не только объект, но и субъект, что исследуя пациента, он сам является объектом, исследуемым пациентом. Отношение врача к больному - двустороннее отношение, как и любое отношение человека к человеку, а не одностороннее - человека к предмету.

В отношении врач-больной врач не может быть, если бы и хотел, бесстрастным, холодным наблюдателем; он также, прежде всего, человек, который эмоционально ангажирован, любит или не любит своего пациента. Большинство врачей стыдится, неизвестно почему, своих чувств к больному. Совершенно неправильно. Врачи являются не электронными мозгами, но людьми. Сознательная психотерапия начинается в тот момент, когда врач стремится проанализировать свою чувственную установку к пациенту: почему этот пациент ему симпатичен, а тот антипатичен. Это - counter-transfer - обратный перенос, о котором была речь выше.

2. Ошибка <маски>. Определенные профессии, при которых все время имеют дело с другими людьми и в силу профессии необходимо так или иначе на них влиять, способствуют принятию постоянной маски, фасада либо - говоря языком Юнга - <персоны>. Это в определенном смысле облегчает жизнь, так как такой человек прячется за своей маской, которая защищает его как панцирь от непосредственных, часто болезненных эмоциональных контактов с окружением.

К таким профессиям принадлежат, например, профессия учителя, военного, врача. Все эти профессии составляют часто тему менее или более удачных шуток, может быть именно потому, что каждое жесткое поведение, соответствующее строго определенной схеме, является ненатуральным, а тем самым вызывающим страх или комичным. Как если бы в фильме остановить движение ленты и все лица застыли бы в одной гримасе, а все тела в одной позе. Эффект был бы комический или устрашающий.

Дети, невротики и психотики, особенно последние, крайне чувствительны к искусственной позе, маске, отсутствию естественности. Поэтому хороший педагог или хороший психиатр должен быть, прежде всего, самим собой - жить без маски.

Современная молодежь особенно чувствительна ко всякого рода фальшивости, в человеке ищет прежде всего его подлинное обличие, невзирая на его позиции - научную, социальную и другие. В этом состоит величие современного молодого поколения.

Врач должен сохранять эту молодежную идиосинкразию к игранию любых ролей, а роли врача в особенности и оставаться самим собой.

3. Ошибка <моральной оценки>. Каждый человек, оказавшийся в новой ситуации или встречающий нового человека, склонен делать быструю оценку явления альтернативным способом: <хорошее> - <плохое>. Возможно, что подобное реагирование является выражением определенного атавизма, возврата к реакциям, встречаемым в мире животных, когда новая ситуация сигнализирует животному в альтернативной форме: <Опасность> - приготовиться к атаке либо обороне, <безопасно> - можно исследовать либо пройти мимо.

Как научил нас опыт последней войны и послевоенные годы, встречаемые в наше время ситуации слишком сложны, чтобы оценивать их по схеме: <хорошее> - <плохое>.

Имея дело с конфликтами пациента, нередко также этического характера, мы часто испытываем <моральный зуд> выдавать наше мнение в форме: <хорошее> - <плохое>. Однако мы никогда не имеем на это права, потому что, во-первых, пациент приходит к нам за помощью, а не за приговором, во-вторых, мы никогда не знаем пациента достаточно хорошо, чтобы могли высказать о нем справедливое суждение.

Как среди массы врачебной работы найти время для психотерапии?

Имея перед собой нового больного, нам следует, прежде всего, решить, хотим ли и можем ли мы его лечить. Если мы не отсылаем его к кому-то более подходящему для этого случая, то должны во время первого визита посвятить ему больше времени. Во-первых, мы должны дать ему <выговориться>, т.е. рассказать о своих страданиях, а иногда и житейских заботах. Это - уже первое установление психотерапевтического контакта. Больной нашел, наконец-то, кого-то, кто хочет его выслушать и, может быть, способен его понять. Во-вторых, мы должны как можно более обстоятельно обследовать его соматически. Даже если после нескольких первых слов, высказанных больным, мы уверены, что его заболевание чисто <функциональное>, мы обязаны провести подробное физическое обследование и основные из дополнительных обследований. Ибо нередко даже у самых опытных врачей случается ошибка: органическое заболевание скрывается под маской чисто невротических страданий. Помимо того, подробное соматическое обследование углубляет возникающее доверие больного к врачу.

В таких случаях психотерапия необходима; больной, особенно тяжелобольной, чувствует себя обычно как беспомощный ребенок и ищет опеки. Врач должен обеспечить ему это чувство безопасности, отцовской опеки, и это - тоже психотерапия.

Если заболевание исключительно функциональное, мы не имеем права сказать: <я вас подробно обследовал, болезненных изменений не обнаружено, вы здоровы>. Хотя, с точки зрения врача, это правда - объективная правда, это не является субъективной правдой - пациент нездоров, потому что он не чувствует себя здоровым, и иногда страдает значительно сильнее, чем даже при серьезных телесных заболеваниях. Таким высказыванием мы сразу же разрываем контакт с пациентом, <избавляемся от него>; он чувствует себя несправедливо обиженным, непонятым врачом.

Имея определенный опыт, можно уже при первой встрече с пациентом на основе его мимики, жестов, интонации, манеры говорить в определенной степени предвидеть его реакцию, классифицировать его. Мы называем в психиатрии это диагностической оценкой или горизонтальным срезом.

Мы ставим дальше вопрос: почему пациент страдает такими расстройствами, почему реагирует таким образом? Чтобы ответить на эти вопросы, необходимо детально познакомиться с историей его жизни, начиная с родителей, братьев и сестер, его детства, болезней в детстве, отношений между ним и родителями, братьями и сестрами, первых сексуальных переживаний, любви, сердечных неудач, профессиональной жизни и т. д. Это исследование очень кропотливое, длящееся иногда много месяцев и даже дольше. Постепенно перед нами раскрывается, как интересный фильм или повесть, целая жизнь пациента. Мы все лучше его понимаем и чувствуем, что мы с ним заодно. Часто в его переживаниях и жизненных неудачах мы видим свои собственные переживания. Познавая больного, мы познаем также и себя.

Как найти время на это? Нам представляется это возможным; пациент обычно обращается несколько раз или даже многократно к одному и тому же врачу. Если мы можем посвятить ему больше времени, мы можем всегда, имея определенные навыки, направить разговор таким способом, что наш больной расскажет какой-нибудь небольшой отрезок своей жизни. Таким способом, постепенно, отрезок за отрезком, мы складываем себе картину всей его жизни.

Это - увлекательное путешествие в самую загадочную страну: в душу другого человека - и это подлинная психотерапия.
 
МилаДата: Среда, 19.06.2019, 23:46 | Сообщение # 32
Группа: Админ Общины
Сообщений: 9664
Статус: Offline
РАМПА; ПСИХОПАТОЛОГИЯ ВЛАСТИ


Одним из лагерных образов, которые наряду с крематориями и грудами нагих, истощенных тел, на долгое время впечатываются в память людей, является сцена селекции на рампе. Толпа женщин, мужчин, стариков, детей, богатых и бедных, красивых и безобразных проходит перед врачом СС, стоящим в позе властелина и судьи. Незначительное движение руки этого человека решало, пойдет ли стоящий перед ним другой человек через минуту в газовую камеру или же ему будет дана возможность прожить хотя бы несколько дней или несколько месяцев. Было в этой сцене что-то от Страшного Суда; движение руки направляло в огонь, либо давало возможность спасения. Те, что ожидали приговора, обычно не знали, что их ждет. Знали только, что движение руки - важный знак в их жизни, что-то означает, но что, оставалось для них тайной иногда до той минуты, когда в отверстии в потолке так называемой бани показывалась голова в газовой маске. Когда узники шли на селекцию и знали, что идут в газовую камеру, они из последних сил старались выпрямиться, шагать упругой походкой, чтобы произвести на врача СС хорошее впечатление и оказаться на правой стороне.

Одной из парадоксальных черт лагерной жизни было, как представляется, то, что при гнетущей серости, подлинной Nacht und Nebel,(1) имела она также неслыханную резкость. Явления, в нормальной жизни малозначительные, выражающиеся в различных тонких оттенках и потому иногда незамечаемые, здесь драматически выступали в необычных пропорциях, вызывая в наблюдателе изумление и одновременно восхищение человеческой природой.

1. Ночь и мгла - (нем.)

Поэтому анализ лагерной жизни может помочь в понимании многих явлений человеческой жизни, которые в нормальных условиях ускользают от наблюдения в силу своей тонкости и слабой выраженности. Здесь можно видеть определенные аналогии с психиатрией, сфера наблюдений которой также охватывает явления жизни людей в преувеличенных пропорциях, благодаря чему они легче воспринимаются. Необычной остротой переживаний можно объяснить также факт их глубокого запечатления в памяти. Многие бывшие узники до настоящего времени видят лагерные сны, а некоторые образы из лагерной жизни часто и легко завладевают их воображением.

Так, обычный в повседневной жизни участливый жест, дружеское слово, сердечная улыбка, могли в лагере кому-то спасти жизнь, вернуть веру в себя. Так, частые в жизни каждого состояния резигнации и стремления к окончанию повседневных мучений, которые исчезают, как пасмурные дни, без следа, в лагере нередко кончались смертью. Кто не хотел жить больше, кому <всего этого было уже достаточно>, тот уже не просыпался на следующее утро. Дружеские связи, завязавшиеся в лагере, были столь прочными, что выдержали испытание временем и нередко вытесняли все другие связи, более ранние и более поздние. Для тех, что прошли через лагерь, товарищи по несчастной доле навсегда остаются самыми близкими и единственными умеющими их понять людьми. Хорошие и плохие черты человеческой природы, которые у каждого в нормальной жизни смешиваются, создавая сложную картину характера, в лагере разрастались до размеров героизма, святости и мученичества, либо чудовищной брутальности, эгоизма, жестокости и цинизма. Примеров можно было бы приводить много. Жизнь на краю смерти, где каждый неверный шаг, неверное решение либо просто случай могли кончиться гибелью узника, либо толкнуть его на путь брутального насилия, на котором постепенно утрачивается человечность, была, вероятно, главной причиной заострения черт и человеческих законов.

Такое заострение претерпела в лагере проблема принятия решений. Ситуация на рампе охватывала три варианта принятия решений: теми, кто решали судьбу другого человека, теми, кто знали, что их ждет и решали выйти из положения с победой и теми, кто не знали, что готовит им судьба и как им поступать, которые в своих сомнениях, страхе и неуверенности принимали решения случайные и нередко бессмысленные.

Эти три варианта чаще всего встречаются также и в повседневной жизни.

Легче всего представить переживания тех, кто выносил последний приговор. Возможно, что временами они чувствовали себя в роли Бога на Страшном Суде, но, скорее, были всем этим утомлены и пресыщены. Они верили, что таким образом выполняют обязанность очищения расы, торопились, так как мысленно были уже где-то в другом месте; после тяжкого исполнения обязанности ждала их обычно попойка; алкоголь смывал остатки укоров совести. Движение руки, решающее вопрос жизни и смерти, было скорее делом случая, нежели обдуманного выбора; каждому десятому или двадцатому можно было даровать жизнь.

В нормальной социальной жизни трудно избежать ситуаций, в которых приходится решать судьбу другого человека, либо в которых собственная судьба зависит от чужого решения. Объем власти и степень социальной иерархии, в общем, пропорциональны важности решения. Решение тем важнее, чем большего числа лиц касается и чем большее влияние оказывает на их судьбу. Каждое решение, однако, если касается другого человека, отягощено большой ответственностью. Можно даже поставить вопрос, в какой степени имеешь право брать на себя эту ответственность.

Те, кто решали на рампе вопрос жизни и смерти тысяч людей, с большой вероятностью чувства ответственности за их судьбу либо не имели, либо имели его в смысле негативном, как чувство ответственности за то, чтобы эффективно ликвидировать тех, кто по их понятиям были выродками человечества. Следует, видимо, полагать, что они страдали патологическим отсутствием воображения. Иначе, движение руки не было бы для них столь легким. Они действовали на основе автоматизма: лишь бы больше, лишь бы быстрее.

Каждому случается решать судьбу другого человека. Эти решения не относятся к числу легких решений. И потому в таких ситуациях весьма полезны разного рода нормы, заранее определяющие, какое решение принять в данных условиях; такими нормами для судьи являются предписание права, для врача - знания в области диагностики и прогноза, для учителя - совокупность экзаменационных требований. Чем более бесспорным должно быть решение, тем строже следует опираться на нормы, исключая моменты субъективной природы, особенно эмоциональной. Тем самым решение перестает быть собственным, а становится решением нормативным; это значит, что любой другой человек, опирающийся на те же нормы, принял бы идентичное решение. В этом смысле справедливость слепа. Человек идеально справедливый смотрит на человека, относительно которого принимает решение, не своими глазами, но с точки зрения норм, представителем которых является. Рассуждая подобным образом, можно было бы прийти к абсурдному выводу, что в ситуации на рампе человеком идеально справедливым был врач СС, который слепо придерживался норм, предписанных ему начальством: самые крепкие - в лагерь, остальные - в газовую камеру; из своего решения он исключал все субъективные моменты, особенно эмоциональные, и действовал, как автомат. Абсурдность такого вывода, видимо, состоит в том, что нормальный человек не способен к решениям абсолютно справедливым и не может завязать себе глаза, как пресловутая Фемида. Решая судьбу другого человека, он не может исходить только из норм, но должен его видеть, вчувствоваться в него, вообразить себе его ситуацию прошлую, настоящую и будущую и т. д. Все психические процессы при этом протекают с большой эмоциональной ангажированностью. Об этом хорошо знает каждый учитель, врач и судья, т. е. люди, профессия которых в большой степени связана с принятием решений о судьбе других людей. Никогда даже наилучший электронный мозг не заменит их в работе.

Пример врача СС при селекции на основе контраста высветляет нам значение эмоционального фактора в принятии решений, особенно касающихся других людей. Основным эмоциональным решением в отношении другого человека является решение о приближении к нему или отдалении. Абстрагируясь от различных чувственных оттенков, которые присутствуют в этих двух ориентациях, можно определить их как основу симпатии, антипатии, либо полного безразличия. Для врача СС евреи, которых он селекционировал, были антипатичны или, в лучшем случае, полностью безразличны, ибо так он был воспитан, такие идеи были ему привиты. Он не видел в них людей, они его не интересовали, разве что как объект якобы научных исследований или грабежа. Наверняка, в голове у него даже случайно не возникала мысль о том, чтобы приблизиться к ним, обменяться несколькими словами, узнать о их переживаниях. Факт эмоционального отдаления существенен в каждой военной пропаганде; до минимума редуцируются контакты гражданского населения с врагом, а его образ стремятся представить в самом черном цвете. Также в самых близких отношениях, когда два человека, тесно между собой связанных, начинают друг от друга отдаляться, утрачивают общий язык, перестают понимать и интересоваться друг другом, это, как правило, означает разрушение чувственного союза.

Врачам-узникам также не раз приходилось решать вопрос жизни и смерти своих подопечных. Наверняка эти решения были для них трудными. Однако избежать их было невозможно; только немногим хватало лекарств, которые могли спасти их жизнь; не всех можно было спасти от селекции и т. д. Приходилось выбирать, кого обрекать на смерть, а кому дать возможность жить. Можно было бы снова выдвинуть абсурдную аналогию, что они принимали решения подобно врачам СС. Абсурдность такого предположения основывается на том, что не учитываются различия в эмоциональной установке. Врачи-узники хотели любой ценой помочь своим больным, даже тем, кого спасти не могли, и вопреки своей воле вынуждены были обрекать их па смерть. Для врачей СС больные были элементом чуждым и безразличным, предназначенным раньше или позже к ликвидации.

Все более быстрое превращение естественной среды в техническую, свидетелями которого мы в нашем столетии являемся, способствует техническому взгляду на человека, т. е. тому, что все слабее видятся в нем человеческие черты и все резче выступают атрибуты, связанные с эффективным функционированием социально-технической машины. Такой взгляд представляет, возможно, одну из наибольших опасностей современной цивилизации. Пример врача на рампе, который являет собой крайнюю реализацию такого взгляда, должен служить предостережением.

Другой вариант представляют те относительно немногие узники, которые знали, что означает движение руки врача СС. Многие из них были уже в таком состоянии прострации, что принимали свою судьбу с безразличием, были не в состоянии принимать какие-либо решения, а тем более собраться с силами, чтобы казаться людьми здоровыми и сильными. Были, однако, и такие, у которых решимость выжить побеждала истощение, болезнь, слабость и сопутствующую им апатию. Они смогли мобилизоваться и неслыханным усилием воли выпрямить свое измученное тело, пройти пружинистым шагом перед врачом СС. Даже дети, проходя под взглядами эсэсовцев, поднимались на цыпочки, чтобы коснуться головкой перекладины, высота которой означала границу жизни и смерти. Не всегда, однако, была польза от этого огромного усилия, ибо от случайности или от настроения <судьи> в большой степени зависело, шел ли человек в газовую камеру или ему давалась возможность жить. Во всяком случае они принимали условия экзамена; старались быть такими, какими хотели видеть их палачи, т. е. способными еще к работе номерами. Режим лагеря требовал, чтобы прежде, чем наступит полное истощение и смерть, человек был сильным и способным работать. Номер должен был до конца исправно функционировать; немецкое чувство порядка и экономии не позволяло оставлять в живых номеров, не пригодных уже для работы на благо Третьего Рейха.

Принятие модели поведения, определенного для узников создателями концентрационных лагерей, было первой необходимостью лагерной жизни. <Вступительный церемониал> был предназначен для быстрой ликвидации прежней модели жизни и быстрейшего переключения на лагерную модель. <Вступительный церемониал> не был специальным изобретением организаторов лагерной жизни. Он существует, разумеется, не в столь сильнодействующей форме, в разных социальных институтах, особенно там, где необходимо быстро приучить новых членов данного института к обязательным в нем нормам. Для этой цели необходимо быстрое ослабление прежних моделей поведения, особенно тех, которые не соответствуют образцам, обязательным для данного института, при одновременном навязывании его собственных образцов. Типичный пример - рекрутский период в армии. Однако не только в армии приходится проходить через трудный иногда испытательный период. То же самое происходит на новой работе, в новой школьной среде и т. п. Испытательный период тем труднее, чем более устойчивы поведенческие стереотипы. С течением времени новые формы поведения автоматизируются, осуществляются без обдумывания, следовательно, без необходимости принимать решения, выполнять или не выполнять действие или если выполнять, то каким способом. Прежде чем это произойдет, необходимо иногда длительное время для освоения новых форм.

Принятие новых форм поведения не всегда равнозначно их внутреннему принятию. Солдат может лихо салютовать своему начальнику, не всегда питая к нему уважение, выражением которого должно быть воинское приветствие. Понятием конформизма определяется принятие определенных норм без их внутренней акцептации. Сопротивление навязанной форме поведения с течением времени ослабевает, иначе оно парализовало бы научение и исполнение нового действия. В гипнозе сфера чужой воли больше, нежели собственной. Под влиянием внушения гипнотизера гипнотизируемый может выполнять действия, которые он не смог бы выполнить сам даже при наибольшем усилии своей воли, например, повысить мышечное напряжение до абсолютной жесткости тела, управлять вегетативной системой так, чтобы произвольно замедлять или ускорять сердцебиение, сужать кровеносные сосуды и т. д., влиять на перцепцию: не чувствовать боли, не слышать, не видеть или видеть и слышать то, что внушает гипнотизер, активизировать следы памяти, которых в норме невозможно вызвать, например, воспоминания раннего детства и т.д. Тем не менее гипнотизер не может навязать того, что совершенно противоречит воле гипнотизируемого, например заставить кого-нибудь или себя самого убить.

В лагере большинство узников не принимало навязанных им норм жизни. Исключение составляли те, которые хотели уподобиться властителям лагеря, принимали структуру их мышления и, как все неофиты, иногда превосходили их в своем усердии. Вначале узники были совершенно оглушены лагерной моделью жизни; этому способствовал упоминавшийся <вступительный церемониал>. В этом состоянии оглушенности легче было вести себя подобно автомату, делать то, что требовал лагерный режим, отбросить привычки прежней жизни. Со временем привыкали к зрелищам, которые раньше вызвали бы ужас или отвращение; притуплялась также чувствительность к собственной боли и страданию. Многие действия подвергались автоматизации; автоматически выпрямляться и сдергивать шапки при виде эсэсовцев, автоматически становиться на перекличку, автоматически идти на работу и т. д. Автоматизация была необходимостью. Нельзя было задумываться по поводу того, что было приказано: сделать или не сделать и как сделать; требовалось выполнять как можно быстрее и правильнее то, что было приказано, иначе грозило избиение и даже смерть.

Ситуация на рампе для узника была экзаменом, проверкой, способен ли он еще выполнять функции узника лагеря, или у него дорога только в газовую камеру. Поэтому максимальным усилием воли он старался выдержать этот экзамен. В каждом социальном институте существуют экзаменационные ситуации, в которых проверяется пригодность его членов к выполнению соответствующих функций. Неспособные исключаются. В лагере исключение означало смерть.

Смерть, бывшая повседневной реальностью концентрационных лагерей, вызывала необходимость быстрых решений, не было времени на обдумывание, какой путь выбрать, на размышление, что лучше, а что хуже. Нужно было действовать быстро, так как колебание часто кончалось смертью. Нельзя было ошибаться; неверное решение также могло означать смерть; в подобной ситуации находится солдат во время боя; времени слишком мало, чтобы раздумывать и колебаться; большинство решений принимается автоматически, без полного участия сознания.

Угроза смерти изменяет временную перспективу человеческой жизни. Обыкновенно будущее время растягивается до необозначенного конца. Даже у людей старых или тяжелобольных, конец жизни которых близок, этот факт как бы не доходит до их сознания; у них имеется свободное пространство будущего времени. Это свободное пространство дает возможность перемещения; можно выбирать те или иные виды активности, можно ошибаться, ибо ошибка еще может быть исправлена, есть время на колебания и принятие решений.

В ситуации угрозы жизни временная перспектива изменяется. Будущее время сокращается и благодаря этому приобретает особую весомость и интенсивность. Близость смерти обусловливает то, что решения становятся важными; ошибочные могут означать смерть, правильные - победу над ней. Все другие, которые не относятся непосредственно к борьбе за жизнь, становятся излишними. Происходит редукция форм поведения до основных, связанных с борьбой за жизнь. Все, что составляло прежнее содержание жизни и детерминировало прежние акты воли, выключается как незначимое. Никто в таких ситуациях не задумывается над вещами, которые в нормальной жизни иногда вызывали бы головную боль. Трудности повседневной жизни, по сравнению с важностью решений в ситуациях угрозы, представляются смешными. Одновременно решения должны быть очень быстрыми; нет времени на колебания и оценивание всех pro и contra(1) того или иного пути. Решения часто принимаются импульсивно. Иногда лишь при выходе из ситуации угрозы приходит рефлексия, по поводу того, почему действовал так, а не иначе.

Несмотря на то, что поведение в ситуациях угрозы обычно не вытекает из полностью осознаваемого акта воли, но скорее приближается к действию рефлекторному и автоматическому, мы чувствуем себя ответственными за него, и окружение оценивает его так же; более того, именно эти ситуации считаются мерилом человеческой ценности.

Правильна ли такая позиция? Внутреннее убеждение говорит о том, что пограничная ситуация - высший критерий ценности человека, в то время как логическое рассуждение противится такому пониманию дела. Ибо как может быть решением наибольшей значимости, определяющим ценность человека, решение, принятое при отсутствии времени на колебания, на взвешивание всех pro и contra, и иногда в моментальном озарении, что <именно так надо>, либо совершенно рефлекторно. Есть ли поэтому основания оценивать решения, принятые в пограничной ситуации, лишенные существенного атрибута сознательного решения - колебания между противоположными формами активности и разумности выбора?

Это противоречие между внутренним убеждением и логикой рассуждения возникает из предпосылки, что решение равнозначно акту воли, а воля является высшим проявлением психической жизни и управляет поведением человека. В основе данной предпосылки, как представляется, лежит картезианская модель человека, крайне дуалистическая, в которой тело есть механизм, управляемый психикой.

1. За и против (лет.)

Акт воли - это приказ, высылаемый этому механизму. Как таковой он должен быть как бы квинтэссенцией психической жизни; не может быть чем-то импульсивным, рефлекторным, непродуманным.

Взгляд на живую природу, а также па человека формируется в значительной степени по образцу технических моделей. Что человек сам создает, то ему легче всего понять. Согласно механической модели, живое существо уподобляется сложной машине. Такой подход в медицине облегчает понимание человеческого организма. Ибо механизмом можно произвольно манипулировать, можно его разложить па составные части, что является существенным условием научного познания. Механические взгляды проложили дорогу научной медицине. Механизм, однако, сам по себе работать не может; он должен иметь какую-то движущую силу и что-то, что им управляет. И здесь начинались хлопоты. Если принималось существование души, то ей приписывалась обязанность управления. А поскольку душу имеют только люди, значит только они имеют свободную волю, а животные ее не имеют, действуют как автоматы, реагирующие определенным образом на определенный стимул. Также и психически больные были лишены свободной воли, поскольку душа у них больна. Сторонники дуалистического взгляда имели дополнительные трудности, связанные с объяснением, каким образом психическое связано с соматическим, где расположена точка их соединения. Декарт, как известно, шишковидной железе приписывал роль соединителя психического с соматическим. Отрицая существование души, отвергали следственно и проблему свободы воли и становились на почву строгого детерминизма. Законы, обязательные в природе, переносились и на человека; в них он полностью замыкался и не имел свободы выбора. С конца прошлого века царил оптимистический взгляд, что даже такой сложный механизм, каким является человек, можно до конца объяснить движением элементарных частиц, т.е. посредством законов физики и химии. Этот взгляд в медицине сыграл большую роль; ему обязано великолепное развитие биохимии, а в терапии по сию пору сохраняется убеждение, что все можно разрешить посредством биохимических исследований.

Со второй мировой войны датируется развитие новой, технической модели, опирающейся на самоуправляющиеся системы. Уже само название указывает, что проблема управления и принятия решений (на психологическом языке волевого акта), а значит того, что так мучило исследователей природы, оперирующих механической моделью, здесь была разрешена технически. Устройство, управляющее зенитной пушкой, само определяет, как наводить орудие и когда производить выстрел. Каждый, кому приходилось стрелять, знает, что нажатие спускового крючка связано с определенным колебанием и напряжением, так как хочется выбрать самый подходящий момент, в котором имеешь уверенность, что попадешь в цель. У искусных стрелков решение выбора правильного момента приходит быстрее; иногда самый меткий выстрел выполняется автоматически. Сложный процесс, связанный с принятием решения, принимаемый многими за высшую психическую деятельность, может быть осуществлен машиной успешнее, чем человеком. Это не значит, что электронные машины имеют душу и что ими можно психическую жизнь заменить. Но факт, что они могут выполнять определенные действия, считавшиеся до недавнего времени атрибутом человеческой психики, такие как логическое рассуждение и принятие решений, побуждает к ревизии понятия психики. Во всяком случае ее нельзя идентифицировать с какой-либо отдельной функцией, например, актом воли. Подобно тому, как мы не имеем до сих пор удовлетворительного определения жизни, мы не располагаем также до сих пор определением того, что является субъективным проявлением жизни и что определяется понятием души или психики.

В самоуправляемых машинах способность принятия решений зависит от трех устройств: запрограммированной цели, способности получения информации из окружения, особенно той, которая относится к результату собственной деятельности (обратная связь - feedback) и памяти. Из этих трех компонентов формируется решение, которое может быть выдано в форме элементарной (ответа <да> или <нет>), как в цифровых машинах, либо в форме непрерывной (модуляций ответа), как в аналоговых машинах.

Кибернетические модели облегчили понимание деятельности мозга. С другой стороны, кибернетики извлекли немало полезного из нейрофизиологических исследований (схема корковых связей Лоренце де Но помогла техникам в конструировании разного типа самоуправляемых устройств). Уже сама морфологическая структура нейрона указывает на то, что в нем осуществляется какое-то решение. Многими отростками (дендритами) он получает сигналы из окружения, и только через один канал (аксон) сигналы выходят из клетки. Внутри клетки должна, следовательно, осуществляться интеграция поступающих сигналов и возникать решение о том, какой сигнал высылать в окружение.

Структура связей между нейронами такова, что обеспечивает возвращение части сигналов, высланных через нейрон, обратно в него (так называемые замкнутые цепи). Таким способом осуществляется принцип обратной связи. Нейрон информируется о результатах своей собственной деятельности. Приходящие сигналы регистрируются. Согласно гипотезе Хайдена, механизм памяти основывается на изменении структуры кислот ДНК и РНК под воздействием потока импульсов, входящих в нейрон. Это гипотеза привлекательна соединением филогенетической памяти (наследственной) с памятью онтогенетической с помощью идентичного биохимического механизма. Запрограммированная субстанция (ДНК), которая, если гипотеза Хайдена окажется верной, подлежала бы определенной модификации под влиянием активности нервной клетки.

Нейрон выполняет, следовательно, условия, необходимые в самоуправляемых системах для принятия решений. И подобно, как в них, выданные решения могут быть типа <либо - либо> или количественного типа. В нервом случае мы имеем дело с полной разрядкой всей нервной клетки (так называемый потенциал действия, величина которого максимальна и не зависит от силы действующего на клетку стимула), либо с отсутствием такой разрядки. Как в цифровых машинах, здесь используется двоичный язык (1 - разрядка, 0 - отсутствие разрядки). Во втором случае происходит локальное изменение электрического потенциала, не захватывающее всей клетки и пропорциональное силе стимула.

В построенной из миллиардов нейронов сети разного типа связей существует иерархия, основывающаяся на том, что решение отдельных клеток взаимозависимо. Определенные группы клеток образуют как бы рабочие комплексы, выполняющие определенную задачу (так называемые нервные центры). Решение, доходящее до такой группы нейронов, имеет глобальный характер: выполнять данную деятельность или не выполнять; оно уже не занимается деталями выполнения.

 
МилаДата: Среда, 19.06.2019, 23:46 | Сообщение # 33
Группа: Админ Общины
Сообщений: 9664
Статус: Offline
С иерархизацией решений связана проблема селекции. Не вся информация может поступать дальше, часть должна быть отброшена. Селекция определяется значением данной информации для организма. Проблема селекции настолько выражена, что ее можно выявить анатомически. Например, сетчатая оболочка глаза у человека состоит из 6 миллионов колбочек и 110 миллионов палочек, а зрительный нерв состоит всего лишь из 1 миллиона волокон. Как пишет Уэллс, <сетчатка стремится выхватывать элементы, имеющие вероятное биологическое значение, при одновременном отбрасывании остальных элементов>. Обратная ситуация существует при потоке информации, бегущем на периферию; решение <сверху> подлежит размножению, если исполнитель (эффектор) малозначим, и более узко ориентировано, если его роль более важна. Классическим примером описанной ситуации является корковое двигательное поле. Корковая репрезентация рук, губ, языка многократно больше, нежели мышц туловища и нижних конечностей. Поэтому гомункулус, иллюстрирующий корковую репрезентацию, выглядит столь карикатурно. Его карикатурность обусловлена тем, что не существует равенства между отдельными исполнительными единицами; мышцы спины - плебеи в сравнении с мышцами рук или языка. Деформация анатомических отношений в корковой репрезентации значительно меньше у животных; степень важности отдельных эффекторов у них распределяется более равномерно. Входе эволюции у человека главным каналом действия на окружающий мир, а тем самым - каналом высылаемых сигналов, становилась активность руки и органа речи, поэтому значение этих двигательных элементов больше, нежели остального двигательного аппарата. В то время как у животных равновесие между отдельными двигательными элементами более выражено. Шкала важности применима также и к сигналам, входящим в нервную систему; соответственно ей осуществляется их отбор. Следствием этого отбора является деформация образа окружающего мира; мы видим то, что для нас важно.

В неврастенических синдромах, равно органического, как и психогенного происхождения, осевым симптомом является нарушение иерархии в работе нервной системы, а, следовательно, и селекции. Сигналы малой важности, которые в норме подавляются, наравне с сигналами важными активируют всю нервную систему; создается хаос (<шум> на кибернетическом языке), напоминающий бюрократическую систему, в которой центральные власти обо всем должны знать и все решать, в результате чего ни о чем не знают и ничего не решают. Обратная ситуация наблюдается в истерической конверсии. Определенные функциональные системы оказываются выключенными из общей иерархии нервной системы и получают искусственную автономию, что клинически выражается в их поражении или чрезмерной активности. В социальных системах аналогичная автономизация наступает, когда аппарат власти, слишком несовместимый с интересами подчиненных, интегрирует искусственным способом их жизнь; тогда создаются противостоящие ему организационные системы, благодаря которым находят разрядку тенденции, подавляемые официальной организационной системой.

Третьей, наряду с иерархией и селекцией, чертой работы нервной системы, играющей роль в формировании решений, является коллективность. Хотя отдельный нейрон принимает решения, они не имеют большого значения, если не поддерживаются решениями других нейронов. Решение отдельного нейрона зависит от решения других нейронов. В зависимости от поступающих от них сигналов он может дать ответ <да> или <нет> (потенциал действия), может также ограничиться только мышечной реакцией. Мышечные реакции, активизируя только часть нервной клетки, подготавливают ее к ответу <да> или <нет>. Несмотря на взаимное воздействие нейронов друг на друга и коллективный характер их работы, они сохраняют свою индивидуальность; каждый имеет свой ритм работы, которая в сущности представляет формирование решений, альтернативного (да - нет) или количественного (мышечная реакция). Из квантов решений, какими являются решения отдельного нейрона, формируются групповые решения. Определенные группы нейронов связаны общей задачей, а в связи с этим и общими решениями. Формируется иерархия и специализация. Одни группы подчиняются другим; образуется цепь зависимостей. Достаточно одного сигнала, чтобы активировать целую цепь событий, иногда очень сложную.

Эпилепсия, как представляется, связана с разрушением структуры взаимной зависимости и коллективного характера работы нейронов. Определенная группа нервных клеток начинает осуществлять разрядку в собственном ритме, независимо от активности остальных нейронов. Этот ритм переносится постепенно на другие нервные клетки, приводя к общему эпилептическому разряду. Если бы уподобить работу нервной системы игре огромного оркестра, в котором каждый музыкант играет своим своеобразным способом, но в сумме возникает общая мелодия, то эпилептический припадок был бы такой ситуацией, в которой один из музыкантов начинает бить в бубен, независимо от этой общей мелодии. Ритм бубна охватывает остальных музыкантов, и в конце концов все начинают бить в один такт. Оценивая разрядку клетки как ее решение альтернативного типа: да или нет, в эпилептическом припадке мы имеем пример максимального произвола решений, который приводит к крайней деиндивидуализации и несвободе. Эпилептический припадок является антитезой коллективному характеру работы нервной системы; эта коллективность основывается на строгой зависимости решений отдельной нервной клетки от решений других нейронов; нарушение этой зависимости приводит к тотальной унификации решений. Вместо их разнообразных и индивидуальных ритмов возникает один общий ритм. Коллективность решений уменьшается по мере повторения задачи. Новая задача активирует всю нервную систему, а через нее и весь организм. Субъективно это ощущается как концентрация на определенной деятельности колебания, сделать так или иначе, внутреннее напряжение, которому нередко сопутствуют вегетативные симптомы. Не будет преувеличением высказанное ранее утверждение, что в решении принимает участие весь организм. Однако по мере повторения задачи решение становится все более легким, и выбор соответствующей функциональной структуры осуществляется автоматически. В данной активности не принимает участие уже вся нервная система, но только та ее часть, которая лучше всего может ею управлять. Здесь действует принцип экономии усилия, который равно относится как к филогенезу, так и к онтогенезу.

Клетки организма специализируются на отдельных видах активности, освобождая тем самым другие клетки от необходимости заниматься той деятельностью, в которой они не специализировались. Не следует забывать, что вся сигнальная система, т. е. рецепторная, нервная и эффекторная системы развились путем специализации определенной группы клеток в одной из трех функций: получения сигналов, переноса и реагирования на них.

Процесс специализации не кончается с филогенезом, но продолжается также и в развитии индивида. Ребенок, учась ходить, говорить, писать и т.д., задействует весь свой аппарат: рецепторный, нервный и двигательный. По его поведению видно, сколько усилий он вкладывает в выбор правильного движения и его последовательное выполнение. Все усилие воли сконцентрировано на данной активности. Со временем действие автоматизируется, выполняется без обдумывания; достаточно команды самому себе: иди, говори, пиши и т. д., чтобы активизировать сложную цепь событий, ведущую к выполнению данной деятельности. Проблема выбора и решения, столь характерная для работы нервной системы, не исчезает при автоматизации какого-то действия; она лишь перестает включать нервную систему в целом, ограничиваясь ее частью, специализированной в данной деятельности. В трудной ситуации автоматизированная деятельность вновь становится осознаваемой (на трудной горной тропе каждый шаг требует обдуманного решения); решение снова становится общим, а не частичным, как в случае автоматизированных действий.

Проблема автоматизации тесно связана с проблемой иерархизации решений. Кванты решения, т. е. решения отдельных нейронов, связываются в большие или меньшие комплексы нейронов, между собой взаимосвязанные. Определенные комплексы специализируются на отдельных задачах, например, селекции входящих в нервную систему сигналов, управления определенной вегетативной деятельностью и т. д. Иерархия решений тем выше, чем больше активируется комплексов. Жизнь ставит все новые задачи, а потому решение наивысшей степени иерархии должны все время формироваться. По мере повторения новой задачи данное решение снижается в иерархии на основе принципа функциональной экономии; активируются только те комплексы нейронов, которые необходимы для управления данной задачей. На этом основывается автоматизация.

Три фактора влияют на стиль решения: его тематика (запрограммированность), быстрота выбора и изменчивость. Тематика, очевидно, зависит от генетической программы, закодированной в ядре нервной клетки, однако, на нее влияет также история жизни клетки. Если на нее будут действовать аналогичные стимулы, с течением времени выработаются типичные решения. Она специализируется на определенном типе задач и определенном способе их разрешения. Ее тематикой может, например, быть селекционирование импульсов, поступающих от сетчатки глаза; селекция будет осуществляться типичным способом, в зависимости от импульсов, поступающих от выше-расположенных в иерархии нейронов. В результате, человек по-разному воспринимает окружающий мир в зависимости от своего настроения, эмоционального отношения к окружению, интересов, вида работы и т. д.

Тематика связана с быстротой решений. Нервные клетки, специализированные в узкой сфере, легче могут дать ответ <да> или <нет>, нежели клетки без особой специализации, способные принимать разного рода сигналы с разных сторон нервной системы (например, клетки коры мозга). Можно предполагать, что в неспециализированных нейронах доминируют ответы количественного типа, а не альтернативного. Быстрота решения зависит от длительности рефлекторной дуги, а это значит, что решение, включающее большее число нейронов, требует большего времени, нежели то, которое включает меньшую рефлекторную дугу. По мере автоматизации решения осуществляются быстрее. Изменчивость решений зависит от степени персеверации, т. е. повторения определенной модели реагирования независимо от поступающих сигналов из окружения. Чем больше степень персеверации, тем меньше неустойчивость решения. В мозге, особенно в коре мозга, очень часто встречается система нейронов типа замкнутой цепи, основывающаяся на том, что сигнал, вышедший из нервной клетки А, пройдя через много клеток В, С, D и т. д. возвращается в клетку А, и, таким образом, он может кружить по такой цепи, теоретически, до бесконечности. Системы такого типа увеличивают стабильность решений.

Представленная здесь попытка рассмотрения проблемы решений в свете современных нейрофизиологических знаний, разумеется, имеет характер предварительной гипотезы, которая будет подвергаться изменениям по мере углубления знаний в области физиологии нервной системы. А развитие этой области знаний в большой мере зависит от технического прогресса, не только потому что благодаря ему появляются новые методы исследования, но также и потому, что он позволяет создание новых теоретических моделей, которые облегчают понимание работы мозга (модель электронного мозга позволяет нам лучше понять работу живого мозга, нежели прежняя модель центральной телефонной станции). Как и в других сферах жизни, здесь действует принцип соединения восприятия с деятельностью (принцип рефлекторной дуги); мы видим мир так, как в отношении него действуем.

Было бы грубым заблуждением ставить знак равенства между решением в смысле нейрофизиологическом и решением в смысле психологическом. Проблема решения волновала человека, вероятно, со времен, когда он начал задумываться над самим собой. Она является одной из основных тем философской мысли, а также психологических и психиатрических исследований. Психолог и психиатр в каждом исследуемом случае стараются дойти до того, что вызвало именно такое решение, а не иное; с этим тесно связана мотивация поведения. Каждый, наконец, сам себе постоянно ставит такой вопрос и старается дать на него, по возможности, рациональный ответ. Рациональность объяснения своего или чужого решения не равнозначна его правильности. Примером может быть человек, который под влиянием полученной в гипнотическом трансе команды, либо под воздействием подпороговых стимулов, т. е. стимулов, не доходящих до сознания, принимает навязанное ему решение, но не отдает себе в этом отчета и ищет рациональную мотивацию своего поведения.

Однако, как представляется, существуют определенные аналогии между решением на нейрофизиологическом уровне и решением в психологическом смысле. На некоторые из них стоит обратить внимание, поскольку они могут облегчить понимание сложной проблемы волевого акта.

Альтернативные и количественные решения, которые составляют два типа решений, какие используются нервной системой, можно бы уподобить в психической жизни выбору между двумя противоположными возможностями и длительным колебанием, которые выбором еще не являются, по которые создают соответствующий климат для альтернативных решений.

Коллективный характер работы нервной системы можно уподобить в психической жизни принципу интеграции, противоречивые чувства, мысли, стремления создают, однако, в сумме более или менее гармоническое целое, определяющее данного человека и служащее основой его идентичности. Сознательное решение является результатом этой интеграции, и поэтому оно требует иногда большого усилия, так как создание целого из противоречащих тенденций не является легким делом.

Сущностью решения является выбор: то, что было отвергнуто, не исчезает, однако, бесследно. Заслугой Фрейда является то, что он обратил внимание на этот, казалось бы, очевидный факт. Своим анализом невротических симптомов, сновидений и ошибочных действий он убедительно показал существование в психике того, что было вытеснено. В неврозе навязчивости способность принятия решений выраженно ослаблена в результате навязчиво возникающих мыслей, действий или фобий. Борьба с этим чуждым и отвергаемым сознанием элементом психики ни к чему не приводит; она еще больше увеличивает силу навязчивых впечатлений. То, что когда-то подверглось селекции, как бы мстит за себя тому, что при селекции когда-то оказалось победителем. Обычно только незначительная часть процесса селекции осуществляется в сознании. Правда, мы непрерывно выбираем и принимаем решения, однако значительное большинство решений разыгрывается за пределами нашего сознания; позднее не раз приходится удивляться, почему мы поступили подобным образом.

В шизофрении вскрывается механизм борьбы между двумя взаимоисключающими возможностями, требующими выбора, который в норме остается скрытым. Болезненное обнаружение процесса селекции касается, прежде всего, выбора между основными чувственными установками. Этот выбор обычно осуществляется без участия сознания; нельзя вынудить себя к любви, ненависти, страху. В шизофрении, правда, также нельзя управлять своими чувствами, но обнаруживается, иногда в драматической форме, борьба между противоположными эмоциональными установками столь сильная, что ни одна из них не может одержать верх. Невозможность осуществления выбора основной эмоциональной установки отражается на всей психической жизни и поведении индивида. Эта установка составляет как бы фундамент, на котором выстраиваются уже более конкретные формы активности. Больной в приветствии протягивает руку и тут же ее отдергивает, садится на указанное место и встает; на его лице выражаются различные, иногда противоположные чувства, обычно не соответствующие ситуации и т. п. Это - формы поведения, поражающие при первом контакте и вытекающие из недостатка эмоционального решения, т. е. выбора соответствующей данной ситуации чувственной установки.

Коллективный характер решения проявляется также в социальной жизни. Решение одного человека влияет на решение другого. В лагерной жизни это явление выступало с необычайной силой. В состоянии крайнего истощения или в начальном периоде пребывания в концлагере узник утрачивал способность выбора, делал то, что делали ближайшие соседи, двигался туда, куда его толкали. Выход из этого состояния автоматизма был необходимым условием для того, чтобы пережить лагерь. Ибо способность решения является основным атрибутом жизни. Помощь товарища, чье-либо доброе слово и т. п. постепенно возвращали способность выбора. Тот, кто приходил с помощью, облегчал формирование решения; <я хочу> кристаллизовалось из коллективного <мы хотим>.


Господь твой, живи!
 
Форум » ЧЕЛОВЕК И ОБЩЕСТВО » ПСИХОЛОГИЯ И ПЕДАГОГИКА » ЭКЗИСТЕНЦИОНАЛЬНАЯ ПСИХИАТРИЯ (Антон КЕМПИЙСКИЙ)
  • Страница 4 из 4
  • «
  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
Поиск:

AGNI-YOGA TOPSITES