Среда, 18.09.2019, 16:41

Приветствую Вас Гость | RSS | Главная | Форум | Регистрация | Вход

[ Новые сообщения · Участники · Правила · Поиск · RSS ]
  • Страница 4 из 4
  • «
  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
Форум » ЧЕЛОВЕК И ОБЩЕСТВО » ПСИХОЛОГИЯ И ПЕДАГОГИКА » ЭКЗИСТЕНЦИОНАЛЬНАЯ ПСИХИАТРИЯ (Антон КЕМПИЙСКИЙ)
ЭКЗИСТЕНЦИОНАЛЬНАЯ ПСИХИАТРИЯ
МилаДата: Среда, 22.05.2019, 23:03 | Сообщение # 31
Группа: Админ Общины
Сообщений: 9722
Статус: Offline
Выдающийся специалист в психотерапии шизофрении Фрида Фромм-Райхман предложила проект научного исследования внесловесных, иррациональных компонентов психотерапии.

Все большее значение придается личности врача, его жизненной философии, его подходу к больному: не специалиста к пациенту-объекту, но человека к человеку.

Таким образом, после нескольких десятилетий, в которые, как метеоры, одна за другой появлялись новые психопатологические теории, претендующие на то, чтобы объяснить все без остатка загадки человеческой души, мы снова оказываемся приблизительно на том же месте, что и Пинель около 170 лет назад со своим Медико-философским трактатом.

Несмотря на то, что среди поляков было несколько психоаналитиков мирового значения (М. Борнштейн, Е. Минковский, Фростиг, Быховский), аналитические направления никогда не были особенно популярными в нашей стране.

Поразительно, что в некоторых странах даже с большой психиатрической традицией, как например, во Франции, психоанализ не принялся, а в других, как например, Англия, США сделался чрезвычайно популярным.

Нам, однако, не кажется, что в результате недостаточной психоаналитической традиции мы много потеряли. Психотерапия в Польше как раньше, так и теперь опирается не на психоаналитические рассуждения, а на здравом рассудке и на гуманистическом подходе к больному, на том, что сегодня определяется как <отношение человека к человеку>. Не интересуясь излишне теориями <переноса> и <контрпереноса> (transference и counter transference), польские психиатры всегда делали главный акцент на создание правильного эмоционального отношения между врачом и больным и считали это важнейшим смыслом психотерапии, опережая в этом отношении современные аналитические школы. Этот дух подлинной гуманистичности пронизывал и пронизывает научные работы польских психиатров. Относительно большое внимание уделяется у нас методам суггестивной и восстановительной психотерапии.

В качестве положительного явления следует отметить то, что все больше слышится голосов за введение более объективных методов исследования в психотерапии. Любопытства ради стоит вспомнить о способе лечения экспериментальных неврозов у животных. Массерман, который 20 лет работал над этой проблемой, считает, что существует 5 основных <психологических> методов лечения неврозов у животных.

1. Изменение среды. Животное, перенесенное на несколько месяцев из лабораторных условий в домашние, значительно слабее проявляет невротические симптомы (беспокойство, напряженность, конвульсии, регрессию поведения). Эти симптомы, однако, вновь выступают по возвращении в лабораторию; как у солдата после возвращения на фронт возвращается невроз, вылеченный в тыловом госпитале.

2. Удовлетворение конфликтного влечения (need). Если невротизированное животное, которое в течение нескольких дней отказывается есть, накормить искусственно, невротические симптомы ослабевают. Автор цитирует Сорануса, согласно которому этот метод был известен уже Гиппократу. А именно, он был приглашен к молодой девушке, у которой после свадьбы обнаружилась загадочная болезнь с судорогами; когда после беседы с ней он убедился, что ее раздирают два противоположных чувства: сильное сексуальное влечение и страх боли, он посоветовал молодому господину <зажечь факел Гименея> безотносительно к согласию или несогласию пациентки. Результаты лечения не сообщались.

3. Принудительное разрешение. Метод аналогичен предыдущему. Голодное, невротизированное животное насильно приближают к кормушке до тех пор, пока, наконец, оно, преодолев страх, вдруг бросается на пищу и начинает есть. В то же время обычно ослабевают и невротические симптомы.

4. Пример нормального поведения. У невротизированного животного, помещенного вместе со здоровыми, наблюдается ослабление невротических симптомов. Подобным образом такие симптомы часто ослабевают у детей в окружении здоровых сверстников.



5. Редукация с помощью воспитателя, которому животное доверяет. Невротизированное животное обнаруживает значительно большую зависимость от экспериментаторов, чем здоровое животное. Возможно, что это - возврат к более ранним способам поведения. Животное ищет помощи и опеки у экспериментатора так, как искала ее раньше у своей матери. Если человек оправдывает это доверие, то он может постепенно, шаг за шагом проводить животное через последовательные этапы опыта, который вызвал невроз. Таким образом, под опекой экспериментатора животное как бы вновь исследует неврозогенную ситуацию и изменяет свою к ней установку. По мнению Массермана, аналогичная ситуация существует в каждой психотерапии.

Некоторые лекарства, например, бромиаты, барбитураты, производные макового сока, алкоголь временно отключают более сложные формы поведения у животных, оставляя сохранными более простые; например, животное может открыть кормушку, но не может дойти до нее через лабиринт, хотя раньше успешно с этой задачей справлялось.

Невротизированные животные охотнее принимают алкоголизированные жидкости, нежели обычные (когда им предоставляется выбор). Во время действия снотворных препаратов либо алкоголя животные были более резистентными в отношении психических травм. Удары электрическим током, подобно успокоительным средствам, делают невозможным выполнение более сложных задач. В этом случае изменение оказывается до определенной степени устойчивым.

Одни и те же повреждения мозга могут у разных животных вызывать разные изменения поведения. Результат операции зависит в большой степени от врожденной конституции животного и его жизненного опыта. Из этого видны определенные подобия с психиатрическим лечением у людей.

Эксперименты Массермана аналогичны более ранним исследованиям советских, а также польских последователей Павлова. Как представляется, методика Павлова может оказать существенную помощь в понимании основных психотерапевтических механизмов. Ибо законы обусловливания нигде не бывают столь выраженными, как именно в эмоциональных реакциях, а эти последние как раз и относятся прежде всего к области психотерапии.

Хуже ли условия для психотерапии в Польше, чем например, в США, стране, где этот метод лечения весьма развит? И да, и нет. Средний пациент в США в общем знает, что такое психотерапия, верит в ее эффективность. Он не будет возмущен тем, что его лечат только <словом>, а не какими-нибудь новейшими лекарствами, более того, из популярных брошюр, радио, телевидения он имеет некоторое представление об основных положениях фрейдизма. Этот последний момент иногда может оказаться для врача скорее стесняющим, когда, например, пациент вдруг спрашивает: <Вы ищете у меня Эдипов комплекс?> Психоаналитики считают, что такой популярный фрейдизм скорее затрудняет им работу, так как пациент оперирует готовыми формулами. В Польше средний пациент не очень знает, что такое психотерапия и совершенно справедливо или несправедливо не верит в ее эффективность. Лечение, не подкрепленное уколами, заграничными лекарствами, драматическими процедурами, не многого стоит. Одним лишь словом никто никого не вылечил. Такая позиция может показаться устаревшей, но ей нельзя отказать в определенной правильности. Западной культуре присуще глубоко укоренившееся убеждение в дуалистической природе человека. Тело и душа являются чем-то различным. Психотерапия занимается душой, другие специалисты - разными частями тела. Якобы устаревшая позиция польского пациента атакует этот укоренившийся взгляд. Требуется целостная трактовка, а не разделение человека на две фиктивные целостности.

Поэтому, как представляется, правильно большинство польских психиатров, в противоположность многим западным, не возражает против соединения психотерапии с фармакотерапией или иным методом физического лечения. Также у нас делается акцент на максимально обстоятельное соматическое обследование, соединенное с дополнительными исследованиями.

В Англии или в США каждый врач проходит фундаментальное психотерапевтическое обучение, а психиатр совершенствуется в психотерапии в течение многих лет. Чтобы стать психоаналитиком, требуется, как известно, самому подвергнуться психоанализу, длящемуся от нескольких месяцев до нескольких лет. Обучение дорогое, психоаналитические сеансы проводятся ежедневно, а один сеанс стоит несколько десятков долларов, в зависимости от авторитета учителя. Обучение психотерапии (помимо психоанализа) осуществляется обычно таким образом, что адепт проводит своего пациента под руководством опытного психотерапевта, которому представляет подробнейший отчет (часто дословно с магнитофонной пленки) о каждом терапевтическом сеансе, а тот указывает ошибки и обсуждает со своим учеником динамику психических процессов пациента. Можно также наблюдать психотерапевтический сеанс (в котором, как известно, могут принимать участие только два лица - пациент и врач) через полупрозрачное зеркало Гезелла и скрытый микрофон, что, разумеется, является нелояльностью в отношении пациента, на которую не каждый может согласиться .

Самые выдающиеся современные аналитики и другие специалисты согласны в том, что к пациенту нельзя подходить с готовой, хотя бы и наилучшей теорией. Такой жесткий подход изначально обрекает психотерапию на неудачу. Каждый психотерапевтический сеанс - путешествие в незнаемое, где все время нас ждут неожиданности, и необходимо иметь большую живость, впечатлительность и эмоциональную гибкость, чтобы быть в состоянии вчувствоваться в каждую новую ситуацию. Этим, вероятно, можно объяснить факт, в котором отважно признается один из ведущих американских психиатров Л. С. Кьюби. А именно, начиная карьеру психотерапевта, он питал надежду, что через годы, по мере приобретения знаний и опыта, его психотерапевтические успехи будут увеличиваться. Спустя годы он убедился, что, увы, его ожидания не оправдались. Подобный опыт имеют многие психиатры, только иногда стыдятся в этом признаться. Возможно, именно у молодых людей, для которых каждый больной интересен, которые с большой эмоциональностью реагируют и более чувствительны к страданиям, нежели старшие, поддающиеся рутине психиатры, существуют те, неизвестные еще нам факторы, которые определяют успех этого лечения.

Возможно, ни в какой отрасли медицины человек не учится так на своих ошибках, как в психиатрии, чем дольше работает, тем больше видит своих ошибок и ошибочных эмоциональных установок. Назовем три ошибки или ошибочные эмоциональных установки, на наш взгляд, важнейшие.

1. Ошибка <научной объективности>. С первого года обучения студент медицины учится трактовать человека, как объект скрупулезного объективного наблюдения, при котором исключается наименьший оттенок субъективизма. Пройдя через прозектуру и разного рода лаборатории, он может вообще забыть, что объект его исследования - не только объект, но и субъект, что исследуя пациента, он сам является объектом, исследуемым пациентом. Отношение врача к больному - двустороннее отношение, как и любое отношение человека к человеку, а не одностороннее - человека к предмету.

В отношении врач-больной врач не может быть, если бы и хотел, бесстрастным, холодным наблюдателем; он также, прежде всего, человек, который эмоционально ангажирован, любит или не любит своего пациента. Большинство врачей стыдится, неизвестно почему, своих чувств к больному. Совершенно неправильно. Врачи являются не электронными мозгами, но людьми. Сознательная психотерапия начинается в тот момент, когда врач стремится проанализировать свою чувственную установку к пациенту: почему этот пациент ему симпатичен, а тот антипатичен. Это - counter-transfer - обратный перенос, о котором была речь выше.

2. Ошибка <маски>. Определенные профессии, при которых все время имеют дело с другими людьми и в силу профессии необходимо так или иначе на них влиять, способствуют принятию постоянной маски, фасада либо - говоря языком Юнга - <персоны>. Это в определенном смысле облегчает жизнь, так как такой человек прячется за своей маской, которая защищает его как панцирь от непосредственных, часто болезненных эмоциональных контактов с окружением.

К таким профессиям принадлежат, например, профессия учителя, военного, врача. Все эти профессии составляют часто тему менее или более удачных шуток, может быть именно потому, что каждое жесткое поведение, соответствующее строго определенной схеме, является ненатуральным, а тем самым вызывающим страх или комичным. Как если бы в фильме остановить движение ленты и все лица застыли бы в одной гримасе, а все тела в одной позе. Эффект был бы комический или устрашающий.

Дети, невротики и психотики, особенно последние, крайне чувствительны к искусственной позе, маске, отсутствию естественности. Поэтому хороший педагог или хороший психиатр должен быть, прежде всего, самим собой - жить без маски.

Современная молодежь особенно чувствительна ко всякого рода фальшивости, в человеке ищет прежде всего его подлинное обличие, невзирая на его позиции - научную, социальную и другие. В этом состоит величие современного молодого поколения.

Врач должен сохранять эту молодежную идиосинкразию к игранию любых ролей, а роли врача в особенности и оставаться самим собой.

3. Ошибка <моральной оценки>. Каждый человек, оказавшийся в новой ситуации или встречающий нового человека, склонен делать быструю оценку явления альтернативным способом: <хорошее> - <плохое>. Возможно, что подобное реагирование является выражением определенного атавизма, возврата к реакциям, встречаемым в мире животных, когда новая ситуация сигнализирует животному в альтернативной форме: <Опасность> - приготовиться к атаке либо обороне, <безопасно> - можно исследовать либо пройти мимо.

Как научил нас опыт последней войны и послевоенные годы, встречаемые в наше время ситуации слишком сложны, чтобы оценивать их по схеме: <хорошее> - <плохое>.

Имея дело с конфликтами пациента, нередко также этического характера, мы часто испытываем <моральный зуд> выдавать наше мнение в форме: <хорошее> - <плохое>. Однако мы никогда не имеем на это права, потому что, во-первых, пациент приходит к нам за помощью, а не за приговором, во-вторых, мы никогда не знаем пациента достаточно хорошо, чтобы могли высказать о нем справедливое суждение.

Как среди массы врачебной работы найти время для психотерапии?

Имея перед собой нового больного, нам следует, прежде всего, решить, хотим ли и можем ли мы его лечить. Если мы не отсылаем его к кому-то более подходящему для этого случая, то должны во время первого визита посвятить ему больше времени. Во-первых, мы должны дать ему <выговориться>, т.е. рассказать о своих страданиях, а иногда и житейских заботах. Это - уже первое установление психотерапевтического контакта. Больной нашел, наконец-то, кого-то, кто хочет его выслушать и, может быть, способен его понять. Во-вторых, мы должны как можно более обстоятельно обследовать его соматически. Даже если после нескольких первых слов, высказанных больным, мы уверены, что его заболевание чисто <функциональное>, мы обязаны провести подробное физическое обследование и основные из дополнительных обследований. Ибо нередко даже у самых опытных врачей случается ошибка: органическое заболевание скрывается под маской чисто невротических страданий. Помимо того, подробное соматическое обследование углубляет возникающее доверие больного к врачу.

В таких случаях психотерапия необходима; больной, особенно тяжелобольной, чувствует себя обычно как беспомощный ребенок и ищет опеки. Врач должен обеспечить ему это чувство безопасности, отцовской опеки, и это - тоже психотерапия.

Если заболевание исключительно функциональное, мы не имеем права сказать: <я вас подробно обследовал, болезненных изменений не обнаружено, вы здоровы>. Хотя, с точки зрения врача, это правда - объективная правда, это не является субъективной правдой - пациент нездоров, потому что он не чувствует себя здоровым, и иногда страдает значительно сильнее, чем даже при серьезных телесных заболеваниях. Таким высказыванием мы сразу же разрываем контакт с пациентом, <избавляемся от него>; он чувствует себя несправедливо обиженным, непонятым врачом.

Имея определенный опыт, можно уже при первой встрече с пациентом на основе его мимики, жестов, интонации, манеры говорить в определенной степени предвидеть его реакцию, классифицировать его. Мы называем в психиатрии это диагностической оценкой или горизонтальным срезом.

Мы ставим дальше вопрос: почему пациент страдает такими расстройствами, почему реагирует таким образом? Чтобы ответить на эти вопросы, необходимо детально познакомиться с историей его жизни, начиная с родителей, братьев и сестер, его детства, болезней в детстве, отношений между ним и родителями, братьями и сестрами, первых сексуальных переживаний, любви, сердечных неудач, профессиональной жизни и т. д. Это исследование очень кропотливое, длящееся иногда много месяцев и даже дольше. Постепенно перед нами раскрывается, как интересный фильм или повесть, целая жизнь пациента. Мы все лучше его понимаем и чувствуем, что мы с ним заодно. Часто в его переживаниях и жизненных неудачах мы видим свои собственные переживания. Познавая больного, мы познаем также и себя.

Как найти время на это? Нам представляется это возможным; пациент обычно обращается несколько раз или даже многократно к одному и тому же врачу. Если мы можем посвятить ему больше времени, мы можем всегда, имея определенные навыки, направить разговор таким способом, что наш больной расскажет какой-нибудь небольшой отрезок своей жизни. Таким способом, постепенно, отрезок за отрезком, мы складываем себе картину всей его жизни.

Это - увлекательное путешествие в самую загадочную страну: в душу другого человека - и это подлинная психотерапия.
 
МилаДата: Среда, 19.06.2019, 23:46 | Сообщение # 32
Группа: Админ Общины
Сообщений: 9722
Статус: Offline
РАМПА; ПСИХОПАТОЛОГИЯ ВЛАСТИ


Одним из лагерных образов, которые наряду с крематориями и грудами нагих, истощенных тел, на долгое время впечатываются в память людей, является сцена селекции на рампе. Толпа женщин, мужчин, стариков, детей, богатых и бедных, красивых и безобразных проходит перед врачом СС, стоящим в позе властелина и судьи. Незначительное движение руки этого человека решало, пойдет ли стоящий перед ним другой человек через минуту в газовую камеру или же ему будет дана возможность прожить хотя бы несколько дней или несколько месяцев. Было в этой сцене что-то от Страшного Суда; движение руки направляло в огонь, либо давало возможность спасения. Те, что ожидали приговора, обычно не знали, что их ждет. Знали только, что движение руки - важный знак в их жизни, что-то означает, но что, оставалось для них тайной иногда до той минуты, когда в отверстии в потолке так называемой бани показывалась голова в газовой маске. Когда узники шли на селекцию и знали, что идут в газовую камеру, они из последних сил старались выпрямиться, шагать упругой походкой, чтобы произвести на врача СС хорошее впечатление и оказаться на правой стороне.

Одной из парадоксальных черт лагерной жизни было, как представляется, то, что при гнетущей серости, подлинной Nacht und Nebel,(1) имела она также неслыханную резкость. Явления, в нормальной жизни малозначительные, выражающиеся в различных тонких оттенках и потому иногда незамечаемые, здесь драматически выступали в необычных пропорциях, вызывая в наблюдателе изумление и одновременно восхищение человеческой природой.

1. Ночь и мгла - (нем.)

Поэтому анализ лагерной жизни может помочь в понимании многих явлений человеческой жизни, которые в нормальных условиях ускользают от наблюдения в силу своей тонкости и слабой выраженности. Здесь можно видеть определенные аналогии с психиатрией, сфера наблюдений которой также охватывает явления жизни людей в преувеличенных пропорциях, благодаря чему они легче воспринимаются. Необычной остротой переживаний можно объяснить также факт их глубокого запечатления в памяти. Многие бывшие узники до настоящего времени видят лагерные сны, а некоторые образы из лагерной жизни часто и легко завладевают их воображением.

Так, обычный в повседневной жизни участливый жест, дружеское слово, сердечная улыбка, могли в лагере кому-то спасти жизнь, вернуть веру в себя. Так, частые в жизни каждого состояния резигнации и стремления к окончанию повседневных мучений, которые исчезают, как пасмурные дни, без следа, в лагере нередко кончались смертью. Кто не хотел жить больше, кому <всего этого было уже достаточно>, тот уже не просыпался на следующее утро. Дружеские связи, завязавшиеся в лагере, были столь прочными, что выдержали испытание временем и нередко вытесняли все другие связи, более ранние и более поздние. Для тех, что прошли через лагерь, товарищи по несчастной доле навсегда остаются самыми близкими и единственными умеющими их понять людьми. Хорошие и плохие черты человеческой природы, которые у каждого в нормальной жизни смешиваются, создавая сложную картину характера, в лагере разрастались до размеров героизма, святости и мученичества, либо чудовищной брутальности, эгоизма, жестокости и цинизма. Примеров можно было бы приводить много. Жизнь на краю смерти, где каждый неверный шаг, неверное решение либо просто случай могли кончиться гибелью узника, либо толкнуть его на путь брутального насилия, на котором постепенно утрачивается человечность, была, вероятно, главной причиной заострения черт и человеческих законов.

Такое заострение претерпела в лагере проблема принятия решений. Ситуация на рампе охватывала три варианта принятия решений: теми, кто решали судьбу другого человека, теми, кто знали, что их ждет и решали выйти из положения с победой и теми, кто не знали, что готовит им судьба и как им поступать, которые в своих сомнениях, страхе и неуверенности принимали решения случайные и нередко бессмысленные.

Эти три варианта чаще всего встречаются также и в повседневной жизни.

Легче всего представить переживания тех, кто выносил последний приговор. Возможно, что временами они чувствовали себя в роли Бога на Страшном Суде, но, скорее, были всем этим утомлены и пресыщены. Они верили, что таким образом выполняют обязанность очищения расы, торопились, так как мысленно были уже где-то в другом месте; после тяжкого исполнения обязанности ждала их обычно попойка; алкоголь смывал остатки укоров совести. Движение руки, решающее вопрос жизни и смерти, было скорее делом случая, нежели обдуманного выбора; каждому десятому или двадцатому можно было даровать жизнь.

В нормальной социальной жизни трудно избежать ситуаций, в которых приходится решать судьбу другого человека, либо в которых собственная судьба зависит от чужого решения. Объем власти и степень социальной иерархии, в общем, пропорциональны важности решения. Решение тем важнее, чем большего числа лиц касается и чем большее влияние оказывает на их судьбу. Каждое решение, однако, если касается другого человека, отягощено большой ответственностью. Можно даже поставить вопрос, в какой степени имеешь право брать на себя эту ответственность.

Те, кто решали на рампе вопрос жизни и смерти тысяч людей, с большой вероятностью чувства ответственности за их судьбу либо не имели, либо имели его в смысле негативном, как чувство ответственности за то, чтобы эффективно ликвидировать тех, кто по их понятиям были выродками человечества. Следует, видимо, полагать, что они страдали патологическим отсутствием воображения. Иначе, движение руки не было бы для них столь легким. Они действовали на основе автоматизма: лишь бы больше, лишь бы быстрее.

Каждому случается решать судьбу другого человека. Эти решения не относятся к числу легких решений. И потому в таких ситуациях весьма полезны разного рода нормы, заранее определяющие, какое решение принять в данных условиях; такими нормами для судьи являются предписание права, для врача - знания в области диагностики и прогноза, для учителя - совокупность экзаменационных требований. Чем более бесспорным должно быть решение, тем строже следует опираться на нормы, исключая моменты субъективной природы, особенно эмоциональной. Тем самым решение перестает быть собственным, а становится решением нормативным; это значит, что любой другой человек, опирающийся на те же нормы, принял бы идентичное решение. В этом смысле справедливость слепа. Человек идеально справедливый смотрит на человека, относительно которого принимает решение, не своими глазами, но с точки зрения норм, представителем которых является. Рассуждая подобным образом, можно было бы прийти к абсурдному выводу, что в ситуации на рампе человеком идеально справедливым был врач СС, который слепо придерживался норм, предписанных ему начальством: самые крепкие - в лагерь, остальные - в газовую камеру; из своего решения он исключал все субъективные моменты, особенно эмоциональные, и действовал, как автомат. Абсурдность такого вывода, видимо, состоит в том, что нормальный человек не способен к решениям абсолютно справедливым и не может завязать себе глаза, как пресловутая Фемида. Решая судьбу другого человека, он не может исходить только из норм, но должен его видеть, вчувствоваться в него, вообразить себе его ситуацию прошлую, настоящую и будущую и т. д. Все психические процессы при этом протекают с большой эмоциональной ангажированностью. Об этом хорошо знает каждый учитель, врач и судья, т. е. люди, профессия которых в большой степени связана с принятием решений о судьбе других людей. Никогда даже наилучший электронный мозг не заменит их в работе.

Пример врача СС при селекции на основе контраста высветляет нам значение эмоционального фактора в принятии решений, особенно касающихся других людей. Основным эмоциональным решением в отношении другого человека является решение о приближении к нему или отдалении. Абстрагируясь от различных чувственных оттенков, которые присутствуют в этих двух ориентациях, можно определить их как основу симпатии, антипатии, либо полного безразличия. Для врача СС евреи, которых он селекционировал, были антипатичны или, в лучшем случае, полностью безразличны, ибо так он был воспитан, такие идеи были ему привиты. Он не видел в них людей, они его не интересовали, разве что как объект якобы научных исследований или грабежа. Наверняка, в голове у него даже случайно не возникала мысль о том, чтобы приблизиться к ним, обменяться несколькими словами, узнать о их переживаниях. Факт эмоционального отдаления существенен в каждой военной пропаганде; до минимума редуцируются контакты гражданского населения с врагом, а его образ стремятся представить в самом черном цвете. Также в самых близких отношениях, когда два человека, тесно между собой связанных, начинают друг от друга отдаляться, утрачивают общий язык, перестают понимать и интересоваться друг другом, это, как правило, означает разрушение чувственного союза.

Врачам-узникам также не раз приходилось решать вопрос жизни и смерти своих подопечных. Наверняка эти решения были для них трудными. Однако избежать их было невозможно; только немногим хватало лекарств, которые могли спасти их жизнь; не всех можно было спасти от селекции и т. д. Приходилось выбирать, кого обрекать на смерть, а кому дать возможность жить. Можно было бы снова выдвинуть абсурдную аналогию, что они принимали решения подобно врачам СС. Абсурдность такого предположения основывается на том, что не учитываются различия в эмоциональной установке. Врачи-узники хотели любой ценой помочь своим больным, даже тем, кого спасти не могли, и вопреки своей воле вынуждены были обрекать их па смерть. Для врачей СС больные были элементом чуждым и безразличным, предназначенным раньше или позже к ликвидации.

Все более быстрое превращение естественной среды в техническую, свидетелями которого мы в нашем столетии являемся, способствует техническому взгляду на человека, т. е. тому, что все слабее видятся в нем человеческие черты и все резче выступают атрибуты, связанные с эффективным функционированием социально-технической машины. Такой взгляд представляет, возможно, одну из наибольших опасностей современной цивилизации. Пример врача на рампе, который являет собой крайнюю реализацию такого взгляда, должен служить предостережением.

Другой вариант представляют те относительно немногие узники, которые знали, что означает движение руки врача СС. Многие из них были уже в таком состоянии прострации, что принимали свою судьбу с безразличием, были не в состоянии принимать какие-либо решения, а тем более собраться с силами, чтобы казаться людьми здоровыми и сильными. Были, однако, и такие, у которых решимость выжить побеждала истощение, болезнь, слабость и сопутствующую им апатию. Они смогли мобилизоваться и неслыханным усилием воли выпрямить свое измученное тело, пройти пружинистым шагом перед врачом СС. Даже дети, проходя под взглядами эсэсовцев, поднимались на цыпочки, чтобы коснуться головкой перекладины, высота которой означала границу жизни и смерти. Не всегда, однако, была польза от этого огромного усилия, ибо от случайности или от настроения <судьи> в большой степени зависело, шел ли человек в газовую камеру или ему давалась возможность жить. Во всяком случае они принимали условия экзамена; старались быть такими, какими хотели видеть их палачи, т. е. способными еще к работе номерами. Режим лагеря требовал, чтобы прежде, чем наступит полное истощение и смерть, человек был сильным и способным работать. Номер должен был до конца исправно функционировать; немецкое чувство порядка и экономии не позволяло оставлять в живых номеров, не пригодных уже для работы на благо Третьего Рейха.

Принятие модели поведения, определенного для узников создателями концентрационных лагерей, было первой необходимостью лагерной жизни. <Вступительный церемониал> был предназначен для быстрой ликвидации прежней модели жизни и быстрейшего переключения на лагерную модель. <Вступительный церемониал> не был специальным изобретением организаторов лагерной жизни. Он существует, разумеется, не в столь сильнодействующей форме, в разных социальных институтах, особенно там, где необходимо быстро приучить новых членов данного института к обязательным в нем нормам. Для этой цели необходимо быстрое ослабление прежних моделей поведения, особенно тех, которые не соответствуют образцам, обязательным для данного института, при одновременном навязывании его собственных образцов. Типичный пример - рекрутский период в армии. Однако не только в армии приходится проходить через трудный иногда испытательный период. То же самое происходит на новой работе, в новой школьной среде и т. п. Испытательный период тем труднее, чем более устойчивы поведенческие стереотипы. С течением времени новые формы поведения автоматизируются, осуществляются без обдумывания, следовательно, без необходимости принимать решения, выполнять или не выполнять действие или если выполнять, то каким способом. Прежде чем это произойдет, необходимо иногда длительное время для освоения новых форм.

Принятие новых форм поведения не всегда равнозначно их внутреннему принятию. Солдат может лихо салютовать своему начальнику, не всегда питая к нему уважение, выражением которого должно быть воинское приветствие. Понятием конформизма определяется принятие определенных норм без их внутренней акцептации. Сопротивление навязанной форме поведения с течением времени ослабевает, иначе оно парализовало бы научение и исполнение нового действия. В гипнозе сфера чужой воли больше, нежели собственной. Под влиянием внушения гипнотизера гипнотизируемый может выполнять действия, которые он не смог бы выполнить сам даже при наибольшем усилии своей воли, например, повысить мышечное напряжение до абсолютной жесткости тела, управлять вегетативной системой так, чтобы произвольно замедлять или ускорять сердцебиение, сужать кровеносные сосуды и т. д., влиять на перцепцию: не чувствовать боли, не слышать, не видеть или видеть и слышать то, что внушает гипнотизер, активизировать следы памяти, которых в норме невозможно вызвать, например, воспоминания раннего детства и т.д. Тем не менее гипнотизер не может навязать того, что совершенно противоречит воле гипнотизируемого, например заставить кого-нибудь или себя самого убить.

В лагере большинство узников не принимало навязанных им норм жизни. Исключение составляли те, которые хотели уподобиться властителям лагеря, принимали структуру их мышления и, как все неофиты, иногда превосходили их в своем усердии. Вначале узники были совершенно оглушены лагерной моделью жизни; этому способствовал упоминавшийся <вступительный церемониал>. В этом состоянии оглушенности легче было вести себя подобно автомату, делать то, что требовал лагерный режим, отбросить привычки прежней жизни. Со временем привыкали к зрелищам, которые раньше вызвали бы ужас или отвращение; притуплялась также чувствительность к собственной боли и страданию. Многие действия подвергались автоматизации; автоматически выпрямляться и сдергивать шапки при виде эсэсовцев, автоматически становиться на перекличку, автоматически идти на работу и т. д. Автоматизация была необходимостью. Нельзя было задумываться по поводу того, что было приказано: сделать или не сделать и как сделать; требовалось выполнять как можно быстрее и правильнее то, что было приказано, иначе грозило избиение и даже смерть.

Ситуация на рампе для узника была экзаменом, проверкой, способен ли он еще выполнять функции узника лагеря, или у него дорога только в газовую камеру. Поэтому максимальным усилием воли он старался выдержать этот экзамен. В каждом социальном институте существуют экзаменационные ситуации, в которых проверяется пригодность его членов к выполнению соответствующих функций. Неспособные исключаются. В лагере исключение означало смерть.

Смерть, бывшая повседневной реальностью концентрационных лагерей, вызывала необходимость быстрых решений, не было времени на обдумывание, какой путь выбрать, на размышление, что лучше, а что хуже. Нужно было действовать быстро, так как колебание часто кончалось смертью. Нельзя было ошибаться; неверное решение также могло означать смерть; в подобной ситуации находится солдат во время боя; времени слишком мало, чтобы раздумывать и колебаться; большинство решений принимается автоматически, без полного участия сознания.

Угроза смерти изменяет временную перспективу человеческой жизни. Обыкновенно будущее время растягивается до необозначенного конца. Даже у людей старых или тяжелобольных, конец жизни которых близок, этот факт как бы не доходит до их сознания; у них имеется свободное пространство будущего времени. Это свободное пространство дает возможность перемещения; можно выбирать те или иные виды активности, можно ошибаться, ибо ошибка еще может быть исправлена, есть время на колебания и принятие решений.

В ситуации угрозы жизни временная перспектива изменяется. Будущее время сокращается и благодаря этому приобретает особую весомость и интенсивность. Близость смерти обусловливает то, что решения становятся важными; ошибочные могут означать смерть, правильные - победу над ней. Все другие, которые не относятся непосредственно к борьбе за жизнь, становятся излишними. Происходит редукция форм поведения до основных, связанных с борьбой за жизнь. Все, что составляло прежнее содержание жизни и детерминировало прежние акты воли, выключается как незначимое. Никто в таких ситуациях не задумывается над вещами, которые в нормальной жизни иногда вызывали бы головную боль. Трудности повседневной жизни, по сравнению с важностью решений в ситуациях угрозы, представляются смешными. Одновременно решения должны быть очень быстрыми; нет времени на колебания и оценивание всех pro и contra(1) того или иного пути. Решения часто принимаются импульсивно. Иногда лишь при выходе из ситуации угрозы приходит рефлексия, по поводу того, почему действовал так, а не иначе.

Несмотря на то, что поведение в ситуациях угрозы обычно не вытекает из полностью осознаваемого акта воли, но скорее приближается к действию рефлекторному и автоматическому, мы чувствуем себя ответственными за него, и окружение оценивает его так же; более того, именно эти ситуации считаются мерилом человеческой ценности.

Правильна ли такая позиция? Внутреннее убеждение говорит о том, что пограничная ситуация - высший критерий ценности человека, в то время как логическое рассуждение противится такому пониманию дела. Ибо как может быть решением наибольшей значимости, определяющим ценность человека, решение, принятое при отсутствии времени на колебания, на взвешивание всех pro и contra, и иногда в моментальном озарении, что <именно так надо>, либо совершенно рефлекторно. Есть ли поэтому основания оценивать решения, принятые в пограничной ситуации, лишенные существенного атрибута сознательного решения - колебания между противоположными формами активности и разумности выбора?

Это противоречие между внутренним убеждением и логикой рассуждения возникает из предпосылки, что решение равнозначно акту воли, а воля является высшим проявлением психической жизни и управляет поведением человека. В основе данной предпосылки, как представляется, лежит картезианская модель человека, крайне дуалистическая, в которой тело есть механизм, управляемый психикой.

1. За и против (лет.)

Акт воли - это приказ, высылаемый этому механизму. Как таковой он должен быть как бы квинтэссенцией психической жизни; не может быть чем-то импульсивным, рефлекторным, непродуманным.

Взгляд на живую природу, а также па человека формируется в значительной степени по образцу технических моделей. Что человек сам создает, то ему легче всего понять. Согласно механической модели, живое существо уподобляется сложной машине. Такой подход в медицине облегчает понимание человеческого организма. Ибо механизмом можно произвольно манипулировать, можно его разложить па составные части, что является существенным условием научного познания. Механические взгляды проложили дорогу научной медицине. Механизм, однако, сам по себе работать не может; он должен иметь какую-то движущую силу и что-то, что им управляет. И здесь начинались хлопоты. Если принималось существование души, то ей приписывалась обязанность управления. А поскольку душу имеют только люди, значит только они имеют свободную волю, а животные ее не имеют, действуют как автоматы, реагирующие определенным образом на определенный стимул. Также и психически больные были лишены свободной воли, поскольку душа у них больна. Сторонники дуалистического взгляда имели дополнительные трудности, связанные с объяснением, каким образом психическое связано с соматическим, где расположена точка их соединения. Декарт, как известно, шишковидной железе приписывал роль соединителя психического с соматическим. Отрицая существование души, отвергали следственно и проблему свободы воли и становились на почву строгого детерминизма. Законы, обязательные в природе, переносились и на человека; в них он полностью замыкался и не имел свободы выбора. С конца прошлого века царил оптимистический взгляд, что даже такой сложный механизм, каким является человек, можно до конца объяснить движением элементарных частиц, т.е. посредством законов физики и химии. Этот взгляд в медицине сыграл большую роль; ему обязано великолепное развитие биохимии, а в терапии по сию пору сохраняется убеждение, что все можно разрешить посредством биохимических исследований.

Со второй мировой войны датируется развитие новой, технической модели, опирающейся на самоуправляющиеся системы. Уже само название указывает, что проблема управления и принятия решений (на психологическом языке волевого акта), а значит того, что так мучило исследователей природы, оперирующих механической моделью, здесь была разрешена технически. Устройство, управляющее зенитной пушкой, само определяет, как наводить орудие и когда производить выстрел. Каждый, кому приходилось стрелять, знает, что нажатие спускового крючка связано с определенным колебанием и напряжением, так как хочется выбрать самый подходящий момент, в котором имеешь уверенность, что попадешь в цель. У искусных стрелков решение выбора правильного момента приходит быстрее; иногда самый меткий выстрел выполняется автоматически. Сложный процесс, связанный с принятием решения, принимаемый многими за высшую психическую деятельность, может быть осуществлен машиной успешнее, чем человеком. Это не значит, что электронные машины имеют душу и что ими можно психическую жизнь заменить. Но факт, что они могут выполнять определенные действия, считавшиеся до недавнего времени атрибутом человеческой психики, такие как логическое рассуждение и принятие решений, побуждает к ревизии понятия психики. Во всяком случае ее нельзя идентифицировать с какой-либо отдельной функцией, например, актом воли. Подобно тому, как мы не имеем до сих пор удовлетворительного определения жизни, мы не располагаем также до сих пор определением того, что является субъективным проявлением жизни и что определяется понятием души или психики.

В самоуправляемых машинах способность принятия решений зависит от трех устройств: запрограммированной цели, способности получения информации из окружения, особенно той, которая относится к результату собственной деятельности (обратная связь - feedback) и памяти. Из этих трех компонентов формируется решение, которое может быть выдано в форме элементарной (ответа <да> или <нет>), как в цифровых машинах, либо в форме непрерывной (модуляций ответа), как в аналоговых машинах.

Кибернетические модели облегчили понимание деятельности мозга. С другой стороны, кибернетики извлекли немало полезного из нейрофизиологических исследований (схема корковых связей Лоренце де Но помогла техникам в конструировании разного типа самоуправляемых устройств). Уже сама морфологическая структура нейрона указывает на то, что в нем осуществляется какое-то решение. Многими отростками (дендритами) он получает сигналы из окружения, и только через один канал (аксон) сигналы выходят из клетки. Внутри клетки должна, следовательно, осуществляться интеграция поступающих сигналов и возникать решение о том, какой сигнал высылать в окружение.

Структура связей между нейронами такова, что обеспечивает возвращение части сигналов, высланных через нейрон, обратно в него (так называемые замкнутые цепи). Таким способом осуществляется принцип обратной связи. Нейрон информируется о результатах своей собственной деятельности. Приходящие сигналы регистрируются. Согласно гипотезе Хайдена, механизм памяти основывается на изменении структуры кислот ДНК и РНК под воздействием потока импульсов, входящих в нейрон. Это гипотеза привлекательна соединением филогенетической памяти (наследственной) с памятью онтогенетической с помощью идентичного биохимического механизма. Запрограммированная субстанция (ДНК), которая, если гипотеза Хайдена окажется верной, подлежала бы определенной модификации под влиянием активности нервной клетки.

Нейрон выполняет, следовательно, условия, необходимые в самоуправляемых системах для принятия решений. И подобно, как в них, выданные решения могут быть типа <либо - либо> или количественного типа. В нервом случае мы имеем дело с полной разрядкой всей нервной клетки (так называемый потенциал действия, величина которого максимальна и не зависит от силы действующего на клетку стимула), либо с отсутствием такой разрядки. Как в цифровых машинах, здесь используется двоичный язык (1 - разрядка, 0 - отсутствие разрядки). Во втором случае происходит локальное изменение электрического потенциала, не захватывающее всей клетки и пропорциональное силе стимула.

В построенной из миллиардов нейронов сети разного типа связей существует иерархия, основывающаяся на том, что решение отдельных клеток взаимозависимо. Определенные группы клеток образуют как бы рабочие комплексы, выполняющие определенную задачу (так называемые нервные центры). Решение, доходящее до такой группы нейронов, имеет глобальный характер: выполнять данную деятельность или не выполнять; оно уже не занимается деталями выполнения.

 
МилаДата: Среда, 19.06.2019, 23:46 | Сообщение # 33
Группа: Админ Общины
Сообщений: 9722
Статус: Offline
С иерархизацией решений связана проблема селекции. Не вся информация может поступать дальше, часть должна быть отброшена. Селекция определяется значением данной информации для организма. Проблема селекции настолько выражена, что ее можно выявить анатомически. Например, сетчатая оболочка глаза у человека состоит из 6 миллионов колбочек и 110 миллионов палочек, а зрительный нерв состоит всего лишь из 1 миллиона волокон. Как пишет Уэллс, <сетчатка стремится выхватывать элементы, имеющие вероятное биологическое значение, при одновременном отбрасывании остальных элементов>. Обратная ситуация существует при потоке информации, бегущем на периферию; решение <сверху> подлежит размножению, если исполнитель (эффектор) малозначим, и более узко ориентировано, если его роль более важна. Классическим примером описанной ситуации является корковое двигательное поле. Корковая репрезентация рук, губ, языка многократно больше, нежели мышц туловища и нижних конечностей. Поэтому гомункулус, иллюстрирующий корковую репрезентацию, выглядит столь карикатурно. Его карикатурность обусловлена тем, что не существует равенства между отдельными исполнительными единицами; мышцы спины - плебеи в сравнении с мышцами рук или языка. Деформация анатомических отношений в корковой репрезентации значительно меньше у животных; степень важности отдельных эффекторов у них распределяется более равномерно. Входе эволюции у человека главным каналом действия на окружающий мир, а тем самым - каналом высылаемых сигналов, становилась активность руки и органа речи, поэтому значение этих двигательных элементов больше, нежели остального двигательного аппарата. В то время как у животных равновесие между отдельными двигательными элементами более выражено. Шкала важности применима также и к сигналам, входящим в нервную систему; соответственно ей осуществляется их отбор. Следствием этого отбора является деформация образа окружающего мира; мы видим то, что для нас важно.

В неврастенических синдромах, равно органического, как и психогенного происхождения, осевым симптомом является нарушение иерархии в работе нервной системы, а, следовательно, и селекции. Сигналы малой важности, которые в норме подавляются, наравне с сигналами важными активируют всю нервную систему; создается хаос (<шум> на кибернетическом языке), напоминающий бюрократическую систему, в которой центральные власти обо всем должны знать и все решать, в результате чего ни о чем не знают и ничего не решают. Обратная ситуация наблюдается в истерической конверсии. Определенные функциональные системы оказываются выключенными из общей иерархии нервной системы и получают искусственную автономию, что клинически выражается в их поражении или чрезмерной активности. В социальных системах аналогичная автономизация наступает, когда аппарат власти, слишком несовместимый с интересами подчиненных, интегрирует искусственным способом их жизнь; тогда создаются противостоящие ему организационные системы, благодаря которым находят разрядку тенденции, подавляемые официальной организационной системой.

Третьей, наряду с иерархией и селекцией, чертой работы нервной системы, играющей роль в формировании решений, является коллективность. Хотя отдельный нейрон принимает решения, они не имеют большого значения, если не поддерживаются решениями других нейронов. Решение отдельного нейрона зависит от решения других нейронов. В зависимости от поступающих от них сигналов он может дать ответ <да> или <нет> (потенциал действия), может также ограничиться только мышечной реакцией. Мышечные реакции, активизируя только часть нервной клетки, подготавливают ее к ответу <да> или <нет>. Несмотря на взаимное воздействие нейронов друг на друга и коллективный характер их работы, они сохраняют свою индивидуальность; каждый имеет свой ритм работы, которая в сущности представляет формирование решений, альтернативного (да - нет) или количественного (мышечная реакция). Из квантов решений, какими являются решения отдельного нейрона, формируются групповые решения. Определенные группы нейронов связаны общей задачей, а в связи с этим и общими решениями. Формируется иерархия и специализация. Одни группы подчиняются другим; образуется цепь зависимостей. Достаточно одного сигнала, чтобы активировать целую цепь событий, иногда очень сложную.

Эпилепсия, как представляется, связана с разрушением структуры взаимной зависимости и коллективного характера работы нейронов. Определенная группа нервных клеток начинает осуществлять разрядку в собственном ритме, независимо от активности остальных нейронов. Этот ритм переносится постепенно на другие нервные клетки, приводя к общему эпилептическому разряду. Если бы уподобить работу нервной системы игре огромного оркестра, в котором каждый музыкант играет своим своеобразным способом, но в сумме возникает общая мелодия, то эпилептический припадок был бы такой ситуацией, в которой один из музыкантов начинает бить в бубен, независимо от этой общей мелодии. Ритм бубна охватывает остальных музыкантов, и в конце концов все начинают бить в один такт. Оценивая разрядку клетки как ее решение альтернативного типа: да или нет, в эпилептическом припадке мы имеем пример максимального произвола решений, который приводит к крайней деиндивидуализации и несвободе. Эпилептический припадок является антитезой коллективному характеру работы нервной системы; эта коллективность основывается на строгой зависимости решений отдельной нервной клетки от решений других нейронов; нарушение этой зависимости приводит к тотальной унификации решений. Вместо их разнообразных и индивидуальных ритмов возникает один общий ритм. Коллективность решений уменьшается по мере повторения задачи. Новая задача активирует всю нервную систему, а через нее и весь организм. Субъективно это ощущается как концентрация на определенной деятельности колебания, сделать так или иначе, внутреннее напряжение, которому нередко сопутствуют вегетативные симптомы. Не будет преувеличением высказанное ранее утверждение, что в решении принимает участие весь организм. Однако по мере повторения задачи решение становится все более легким, и выбор соответствующей функциональной структуры осуществляется автоматически. В данной активности не принимает участие уже вся нервная система, но только та ее часть, которая лучше всего может ею управлять. Здесь действует принцип экономии усилия, который равно относится как к филогенезу, так и к онтогенезу.

Клетки организма специализируются на отдельных видах активности, освобождая тем самым другие клетки от необходимости заниматься той деятельностью, в которой они не специализировались. Не следует забывать, что вся сигнальная система, т. е. рецепторная, нервная и эффекторная системы развились путем специализации определенной группы клеток в одной из трех функций: получения сигналов, переноса и реагирования на них.

Процесс специализации не кончается с филогенезом, но продолжается также и в развитии индивида. Ребенок, учась ходить, говорить, писать и т.д., задействует весь свой аппарат: рецепторный, нервный и двигательный. По его поведению видно, сколько усилий он вкладывает в выбор правильного движения и его последовательное выполнение. Все усилие воли сконцентрировано на данной активности. Со временем действие автоматизируется, выполняется без обдумывания; достаточно команды самому себе: иди, говори, пиши и т. д., чтобы активизировать сложную цепь событий, ведущую к выполнению данной деятельности. Проблема выбора и решения, столь характерная для работы нервной системы, не исчезает при автоматизации какого-то действия; она лишь перестает включать нервную систему в целом, ограничиваясь ее частью, специализированной в данной деятельности. В трудной ситуации автоматизированная деятельность вновь становится осознаваемой (на трудной горной тропе каждый шаг требует обдуманного решения); решение снова становится общим, а не частичным, как в случае автоматизированных действий.

Проблема автоматизации тесно связана с проблемой иерархизации решений. Кванты решения, т. е. решения отдельных нейронов, связываются в большие или меньшие комплексы нейронов, между собой взаимосвязанные. Определенные комплексы специализируются на отдельных задачах, например, селекции входящих в нервную систему сигналов, управления определенной вегетативной деятельностью и т. д. Иерархия решений тем выше, чем больше активируется комплексов. Жизнь ставит все новые задачи, а потому решение наивысшей степени иерархии должны все время формироваться. По мере повторения новой задачи данное решение снижается в иерархии на основе принципа функциональной экономии; активируются только те комплексы нейронов, которые необходимы для управления данной задачей. На этом основывается автоматизация.

Три фактора влияют на стиль решения: его тематика (запрограммированность), быстрота выбора и изменчивость. Тематика, очевидно, зависит от генетической программы, закодированной в ядре нервной клетки, однако, на нее влияет также история жизни клетки. Если на нее будут действовать аналогичные стимулы, с течением времени выработаются типичные решения. Она специализируется на определенном типе задач и определенном способе их разрешения. Ее тематикой может, например, быть селекционирование импульсов, поступающих от сетчатки глаза; селекция будет осуществляться типичным способом, в зависимости от импульсов, поступающих от выше-расположенных в иерархии нейронов. В результате, человек по-разному воспринимает окружающий мир в зависимости от своего настроения, эмоционального отношения к окружению, интересов, вида работы и т. д.

Тематика связана с быстротой решений. Нервные клетки, специализированные в узкой сфере, легче могут дать ответ <да> или <нет>, нежели клетки без особой специализации, способные принимать разного рода сигналы с разных сторон нервной системы (например, клетки коры мозга). Можно предполагать, что в неспециализированных нейронах доминируют ответы количественного типа, а не альтернативного. Быстрота решения зависит от длительности рефлекторной дуги, а это значит, что решение, включающее большее число нейронов, требует большего времени, нежели то, которое включает меньшую рефлекторную дугу. По мере автоматизации решения осуществляются быстрее. Изменчивость решений зависит от степени персеверации, т. е. повторения определенной модели реагирования независимо от поступающих сигналов из окружения. Чем больше степень персеверации, тем меньше неустойчивость решения. В мозге, особенно в коре мозга, очень часто встречается система нейронов типа замкнутой цепи, основывающаяся на том, что сигнал, вышедший из нервной клетки А, пройдя через много клеток В, С, D и т. д. возвращается в клетку А, и, таким образом, он может кружить по такой цепи, теоретически, до бесконечности. Системы такого типа увеличивают стабильность решений.

Представленная здесь попытка рассмотрения проблемы решений в свете современных нейрофизиологических знаний, разумеется, имеет характер предварительной гипотезы, которая будет подвергаться изменениям по мере углубления знаний в области физиологии нервной системы. А развитие этой области знаний в большой мере зависит от технического прогресса, не только потому что благодаря ему появляются новые методы исследования, но также и потому, что он позволяет создание новых теоретических моделей, которые облегчают понимание работы мозга (модель электронного мозга позволяет нам лучше понять работу живого мозга, нежели прежняя модель центральной телефонной станции). Как и в других сферах жизни, здесь действует принцип соединения восприятия с деятельностью (принцип рефлекторной дуги); мы видим мир так, как в отношении него действуем.

Было бы грубым заблуждением ставить знак равенства между решением в смысле нейрофизиологическом и решением в смысле психологическом. Проблема решения волновала человека, вероятно, со времен, когда он начал задумываться над самим собой. Она является одной из основных тем философской мысли, а также психологических и психиатрических исследований. Психолог и психиатр в каждом исследуемом случае стараются дойти до того, что вызвало именно такое решение, а не иное; с этим тесно связана мотивация поведения. Каждый, наконец, сам себе постоянно ставит такой вопрос и старается дать на него, по возможности, рациональный ответ. Рациональность объяснения своего или чужого решения не равнозначна его правильности. Примером может быть человек, который под влиянием полученной в гипнотическом трансе команды, либо под воздействием подпороговых стимулов, т. е. стимулов, не доходящих до сознания, принимает навязанное ему решение, но не отдает себе в этом отчета и ищет рациональную мотивацию своего поведения.

Однако, как представляется, существуют определенные аналогии между решением на нейрофизиологическом уровне и решением в психологическом смысле. На некоторые из них стоит обратить внимание, поскольку они могут облегчить понимание сложной проблемы волевого акта.

Альтернативные и количественные решения, которые составляют два типа решений, какие используются нервной системой, можно бы уподобить в психической жизни выбору между двумя противоположными возможностями и длительным колебанием, которые выбором еще не являются, по которые создают соответствующий климат для альтернативных решений.

Коллективный характер работы нервной системы можно уподобить в психической жизни принципу интеграции, противоречивые чувства, мысли, стремления создают, однако, в сумме более или менее гармоническое целое, определяющее данного человека и служащее основой его идентичности. Сознательное решение является результатом этой интеграции, и поэтому оно требует иногда большого усилия, так как создание целого из противоречащих тенденций не является легким делом.

Сущностью решения является выбор: то, что было отвергнуто, не исчезает, однако, бесследно. Заслугой Фрейда является то, что он обратил внимание на этот, казалось бы, очевидный факт. Своим анализом невротических симптомов, сновидений и ошибочных действий он убедительно показал существование в психике того, что было вытеснено. В неврозе навязчивости способность принятия решений выраженно ослаблена в результате навязчиво возникающих мыслей, действий или фобий. Борьба с этим чуждым и отвергаемым сознанием элементом психики ни к чему не приводит; она еще больше увеличивает силу навязчивых впечатлений. То, что когда-то подверглось селекции, как бы мстит за себя тому, что при селекции когда-то оказалось победителем. Обычно только незначительная часть процесса селекции осуществляется в сознании. Правда, мы непрерывно выбираем и принимаем решения, однако значительное большинство решений разыгрывается за пределами нашего сознания; позднее не раз приходится удивляться, почему мы поступили подобным образом.

В шизофрении вскрывается механизм борьбы между двумя взаимоисключающими возможностями, требующими выбора, который в норме остается скрытым. Болезненное обнаружение процесса селекции касается, прежде всего, выбора между основными чувственными установками. Этот выбор обычно осуществляется без участия сознания; нельзя вынудить себя к любви, ненависти, страху. В шизофрении, правда, также нельзя управлять своими чувствами, но обнаруживается, иногда в драматической форме, борьба между противоположными эмоциональными установками столь сильная, что ни одна из них не может одержать верх. Невозможность осуществления выбора основной эмоциональной установки отражается на всей психической жизни и поведении индивида. Эта установка составляет как бы фундамент, на котором выстраиваются уже более конкретные формы активности. Больной в приветствии протягивает руку и тут же ее отдергивает, садится на указанное место и встает; на его лице выражаются различные, иногда противоположные чувства, обычно не соответствующие ситуации и т. п. Это - формы поведения, поражающие при первом контакте и вытекающие из недостатка эмоционального решения, т. е. выбора соответствующей данной ситуации чувственной установки.

Коллективный характер решения проявляется также в социальной жизни. Решение одного человека влияет на решение другого. В лагерной жизни это явление выступало с необычайной силой. В состоянии крайнего истощения или в начальном периоде пребывания в концлагере узник утрачивал способность выбора, делал то, что делали ближайшие соседи, двигался туда, куда его толкали. Выход из этого состояния автоматизма был необходимым условием для того, чтобы пережить лагерь. Ибо способность решения является основным атрибутом жизни. Помощь товарища, чье-либо доброе слово и т. п. постепенно возвращали способность выбора. Тот, кто приходил с помощью, облегчал формирование решения; <я хочу> кристаллизовалось из коллективного <мы хотим>.

283

*....возможных оказывается выбранным один план действия и начинается его реализация. Сам выбор уже является вхождением в будущее, указывая путь, по которому в него идти. Ситуация на рампе показывает обманчивость этого пути; судьба может в любой момент его прервать. Очевидно, факт, что наша судьба нам неизвестна, или что <человек стреляет, а Господь Бог пули носит>, не ослабляет тенденции проецирования в будущее; ибо эта тенденция - существенная особенность жизни. В депрессии жизненная динамика слабеет; в связи с этим угасает тенденция проецирования себя в будущее; оно представляется черным, решения становятся необычайно трудными. Обыкновенно, однако, человек, даже в самые горькие для себя минуты не закрывает глаза на будущее и не утрачивает способности принимав решения, благодаря которой завоевывает будущее.

Представленные здесь три варианта ситуации на рампе не исчерпывают всех возможностей, связанных со сложной проблемой принятия решений, тем не менее, однако, как и многие лагерные ситуации, благодаря яркости облегчают ее понимание.
_____________________________________________
*Пропуск текста в первоисточнике - ред. сайта
 
МилаДата: Воскресенье, 21.07.2019, 17:59 | Сообщение # 34
Группа: Админ Общины
Сообщений: 9722
Статус: Offline
КЛ-СИНДРОМ


Около 15-и лет назад доктор Станислав Клодзипьски, бывший многолетний узник Освенцима, обратился к нескольким коллегам из психиатрической клиники AM в Кракове с предложением заняться тематикой концентрационных лагерей. Это предложение было принято не без определенных сомнений. Они были обоснованными. Как могут люди, сами не пережившие лагерь, понять тех, которые прошли через этот ад, захотят ли бывшие узники говорить о себе с другими людьми, не будет ли жестоко расспрашивать об их лагерных переживаниях, как создать себе представление о том, что происходило в лагерях, хватит ли на это воображения и т. д. Сомнения вытекали из чувства собственной невозможности постичь проблемы, которые выходят за границы человеческих дел.

Благодаря помощи Краковского клуба <освенцимцев>, удалось установить контакты с бывшими узниками, и они явились, пожалуй, сильнейшим импульсом для того, чтобы решиться заняться исследованием столь сложной проблематики. Беседы с ними захватывали. Уже нельзя было пройти мимо многих возникающих проблем. Эти люди, казалось бы, те же, как и все прочие, оказались иными. Эта <инаковость> обнаруживается, когда они начинают говорить о лагере; они оживляются, глаза начинают блестеть, становятся как будто моложе на те годы, что отделяют их от лагеря; все вдруг становится снова живым и ярким, они не могут вырваться из лагерного круга; в этом круге страшные вещи, но также и прекрасные, дно человеческой подлости, но также человеческая доброта и благородство; они познали, что такое человек; несмотря на это, а может быть, именно поэтому все еще мучает их загадка человека; они сами хотели бы дознаться, откуда столько зла может сконцентрироваться на малой территории лагеря и как мог человек все это вынести и этому противостоять. Сами для себя они иногда загадка, и, во всяком случае, они сильнее, чем другие люди чувствуют загадочность человеческой природы и обманчивость человеческих форм, норм и внешности; для них <король голый>.

Психиатрический контакт с такими людьми оказался легче, нежели с теми, которые в жизни не дошли до края человеческого существования. Психиатр ведь ищет ответа на вопрос, каков человек в действительности, что кроется под маской его мимики, жестов и слов. Он говорит, что завязывает контакт с больным тогда, когда разговор становится искренним и без взаимного маскирования. Те, что прошли лагерь, также часто ставят себе вопрос, каков этот человек на самом деле, как бы он вел себя в лагере, что сталось бы с его достоинством, праведностью и т. п., если бы он внезапно оказался <там>. Общая неприязнь к позе и маскировке связывала, стало быть, психиатров с бывшими узниками.

Каждый бывший узник мог бы сказать то же самое, что и Мария Заремлиньска: <Я видела такие страшные вещи, такое ужасное человеческое ничтожество, такое варварство, такое исчезновение всего человеческого и такие простые движения чистых сердец, что смело могу сказать, что видела все, что человек может увидеть и пережить в аду и в раю>.

Когда накопились первые записи бесед с бывшими узниками, появилось новое сомнение, как из этих отдельных историй жизни, каждая из которых составляла сумму переживаний, в большинстве своем непередаваемых, сконструировать возможно более обобщенный образ людей, которые <видели это все>. Необходимо было реконструировать их линии долагерной жизни, их переживания в лагере, их жизнь после выхода из лагеря. Пробуждались также сомнения, достаточно ли объективен использованный метод, выдерживает ли он критерии научности. Ведь он опирался, главным образом, на умении <вчувствоваться> в исследуемого. Многие переживания стерлись в памяти исследуемых, подверглись различным искажениям. При попытках обобщения смазывались индивидуальные и неповторимые силуэты исследуемых. Из многих деталей трудно было выбрать наиболее существенные. Не всегда выбор на основе статистического анализа был наиболее правильным. Таких вопросов и сомнений возникало много при обработке историй жизни первых ста исследованных бывших узников. Позднее исследования расширились на несколько десятков так называемых <освенцимских детей>, т. е. людей, которые родились в лагере, либо попали туда детьми. Здесь проблематика отличалась от проблематики <взрослых узников>, но были и некоторые общие для этих групп черты.

Общение с человеком, пережившим лагерь, порождает у каждого психиатра много вопросов. Эти вопросы иногда затрагивают основную суть профессиональной ориентации психиатра. Они связаны с основным вопросом, на который каждый психиатр пытается дать себе гипотетический ответ, а именно: что такое человек. По-видимому, психиатр, не сталкивавшийся с бывшими узниками лагерей, как-то иначе формулирует ответ на этот вопрос, нежели тот, который с этими людьми имел возможность встречаться. Здесь речь идет о проблеме человека, оказавшегося в пограничной ситуации, которая раскрывает его в новых, иногда неожиданных перспективах. Именно это расширение психиатрических перспектив было, как представляется, причиной многих трудностей, с которыми ученые сталкивались при попытках научной обработки данных, собранных в контактах с бывшими узниками. Необходимо было освобождаться от стереотипов психиатрического мышления. Достаточно несмело также формулировались выводы, вытекающие из первых наблюдений.

Контакт с бывшими узниками не закончился по окончании первых исследований. Бывшие узники обращались и обращаются за медицинскими советами. Среди них проводилось анкетирование. Большая группа бывших узников, которые подвергались в лагере псевдонаучным экспериментам, была обстоятельно обследована в клинике инфекционных заболеваний медицинской академии под руководством профессора В. Фейкла и доктора М. Новак-Голомбовой. В рамках многосторонних исследований важную роль играют психиатрические и энцефалографические исследования. В психиатрической клинике медицинской академии в Кракове до настоящего времени было обследовано в общей сложности около пятисот бывших узников.

Дальнейшие исследования и контакты, в общем, подтвердили то, что выявилось в ходе анализа историй жизни первых ста обследованных бывших узников. Также исследования, проведенные в других научных центрах, соответствовали этим первым наблюдениям. Это доказывает надежность научных методов психиатрии, хотя сами психиатры не всегда в этом уверены.

После десяти лет исследований и наблюдений, следовательно, можно со значительно большей уверенностью попытаться определить своеобразные черты, характеризующие людей, переживших концентрационные лагеря. Уже первые исследователи, которые вскоре после войны занимались состоянием здоровья бывших узников, обратили внимание на такие черты, которые позволили им обозначить их общим названием <прогрессирующей астении> (asthenie progressive), <постлагерной астении>, либо <синдромом концлагеря> (КЛ-синдром). Этот факт тем более интересен, что наблюдаемые у бывших узников болезненные изменения, бывшие следствием пребывания в лагере, были ведь разнородными равно в соматической картине, как и в психической. Например, у кого-то из бывших узников следствием пребывания в лагере может быть преждевременный склероз сосудов мозга, у других - туберкулез легких, хронические заболевания пищеварительной системы, ревматизм суставов, преждевременная инволюция, устойчивые неврастенические синдромы, депрессии, алкоголизм и т. д.

В одних случаях выявление причинной связи с пребыванием в лагере не вызывает сложностей, в других - требует обстоятельного анализа. Часто постлагерные последствия проявляются лишь много лет спустя после выхода из лагеря. Основным вопросом, однако, является вопрос о том, что среди этих разнородных болезненных последствий есть такое, что позволяет объединить их общим названием <синдром концлагеря> либо <постлагерная болезнь>.

Очевидно, на этот вопрос можно дать простой ответ, что общей является этиология - пребывание в лагере. Однако не это представляется существенным. Каждого, кто сталкивался с такими людьми, поражает какое-то их неопределимое подобие. Они разные и страдают разными болезнями, обусловленными пребыванием в лагере, и однако, имеют что-то общее. Именно этот факт, как представляется, явился мотивом введения первыми исследователями термина <КЛ-синдром>. Этот синдром с годами становился еще более выраженным. Поэтому правильными представляются требования всех исследователей, работающих над проблемами соматических и психических последствий пребывания в лагере, чтобы в медицинскую терминологию ввести понятие <синдрома концентрационного лагеря> как отдельную диагностическую единицу с определенной этиологией, с характерной, хотя и разнородной картиной болезни и специфическим методом лечения.

Несмотря на то, что в исследованиях, как проведенных непосредственно по окончании войны, так и в последующие годы, чувствуется своеобразие людей, прошедших лагерь, определить это своеобразие нелегко. Определение <комплекса концлагеря> не может основываться на перечислении симптомов, могущих быть следствием пребывания в лагере; такого типа перечень был бы бесконечно длинным; необходимо стремиться к познанию этого неопределенного своеобразия, которое является фактором, приводящим разнородные симптомы и разнообразные профили личности к общему знаменателю. Это своеобразие было импульсом к выделению КЛ-синдрома; по прошествии четверти века оно все еще ощущается, может быть, даже сильнее, чем непосредственно после выхода из лагеря.

Однако редко бывает возможно с легкостью определить вещи чувствуемые. Поэтому, несмотря на множество исследований, все еще так трудно определить сущность <синдрома концентрационного лагеря>. Есть в нем что-то неуловимое, что связывает всех тех, что пережили концлагерь. По-видимому, нельзя дойти до точного установления критериев КЛ-синдрома, как и черт людей, прошедших лагерь, если не начать с самого начала, т. е. с пребывания в лагере. Очевидно, это вещи, выходящие за границы человеческого воображения и, возможно, человеческой способности вчувствоваться в переживания другого человека. Тем не менее, однако, без этого первого и основного шага нельзя пойти дальше в определении <синдрома концлагеря>.

Благодаря богатой лагерной литературе, можно себе представить, как выглядела жизнь в лагере. Однако это будет представлением далеким и туманным, а исследователь чувствует себя немного Гавалевичевской пани Гудрун, которая, много наслушавшись о лагерных переживаниях от бывших узников, которыми она заботливо занималась, спрашивала их, были ли у них в лагере ночные лампы возле кроватей. По-видимому, пропасть, отделяющая людей, прошедших лагерь, от тех, которые там не были, непреодолима. Ибо, никто не в состоянии вчувствоваться в то, что они пережили. Их переживания находятся за пределами человеческого понимания.

Психиатр, однако, не может отказаться от попыток преодолеть эти границы, и хотя не всегда ему удается вчувствоваться в переживания психически больного, то, однако, он должен иметь какой-то, по крайней мере, хотя бы общий взгляд на мир его впечатлений. Подходя таким образом к лагерным переживаниям, стоит обратить внимание на три момента, которые представляются существенными для дальнейшей судьбы узников: необыкновенный диапазон лагерных переживаний, психофизическое единство и лагерный аутизм.

Попав в лагерный ад, люди испытывали потрясение, превышающее все стрессы человеческой жизни. Все авторы, занимающиеся лагерными переживаниями, подчеркивают общее наступление первой реакции на пребывание в лагере, которое у многих узников заканчивалось смертью. Узник должен был в течение нескольких недель или месяцев как-то приспособиться к жизни в лагере; иначе - погибал. Две вещи были важными в этой адаптации. У него должна была понизиться чувствительность к тому, что происходило вокруг него; он должен был замкнуться в себе и сделаться безразличным, не переходя, однако, в состояние <мусульманства>, т. е. полной апатии и безразличия ко всему. Эту защитную нечувствительность определяют как <лагерный аутизм>. С другой стороны, он должен был найти в аду лагеря своего <ангела>, т. е. человека или группу людей, которые сохраняли бы к нему человеческое отношение, позволяя спасти уцелевшие остатки прежнего мира.

По-видимому, такое нахождение другого человека было столь же сильным потрясением, что и попадание в лагерь. Это было потрясением положительного значения: <раем> в лагерном аду. Никогда человек не может жить в одном колорите. Рядом с черным всегда есть белое. Однако здесь противоположность была слишком шокирующей. Это не были контрасты обычной жизни, но поистине ад и рай. Маски спадали, человек обнажался. Это был, воистину, психиатрический эксперимент. В человеке обнажалось то, что обычно скрывается, его преступность и его святость. Психиатр в силу своей профессии сталкивается с этой <изнанкой> человеческой природы; в лагере она поднималась на поверхность. Поэтому бывшие узники, в общем, очень чувствительны к аутентичности контактов с людьми; они лучше всего чувствуют себя среди своих, так как только с ними у них есть общий язык; к другим людям они питают определенное недоверие. Изменения личности, наблюдаемые у бывших узников, в определенной степени подобны изменениям, остающимся после психоза, особенно шизофренического типа. И те и другие после того, что пережили, как бы не могут снова вернуться на землю. Необычность их переживаний слишком велика, чтобы поместиться в диапазоне переживаний нормальной жизни.

В этом , каким был лагерь, в прах рассыпался долагерный мир с его ценностями, идеями, вещами важными и пустяковыми. Он становился нереальным, возвращался в сновидениях; казалось, что такой мир может существовать только на другой планете. Когда разваливается существовавший ранее мир, человек чувствует себя потерянным, его охватывает страх, он не может проецировать себя в будущее; отсюда - чувство безнадежности. В этой ситуации улыбка другого человека, иногда небольшая помощь становились краешком неба, открывали перспективу будущего, возвращали веру в человечность, свою и других людей. И с этого момента ни один контакт с человеком, ни долагерный, ни послелагерный не мог сравниться с этим своеобразным озарением, каким была встреча с человеком в аду лагеря.

В обычных условиях жизни контакты с людьми становятся менее или более случайными; человек скорее соприкасается с людьми, нежели взаимодействует с ними на личностном уровне; маска социальных форм предохраняет от проникновения в чужую сферу интимности. Поэтому человек, несмотря на хорошие контакты с другими, часто чувствует себя одиноким. Может быть, это покажется парадоксальным, но в лагере чувство одиночества было меньше, чем в условиях нормальной жизни. Бывшие узники чувствуют себя, в общем, хорошо среди своих, т. е. среди товарищей по несчастью; среди них исчезает их чувство одиночества и непонимания со стороны других. Ибо в лагере они познали вкус настоящей встречи с человеком. Такая встреча часто спасала им жизнь, из номера снова превращала их в людей.

Значение межчеловеческого контакта было в лагере совершенно иное, нежели в нормальной жизни. Обычный человеческий жест, на который в нормальной жизни не обращают внимания, принимая его за знак вежливости, в лагере был озарением, краешком неба, иногда спасал жизнь, возвращал веру в жизнь.

Основной для медицинской науки тезис о психофизическом единстве человека особенно ярко подтверждается в начале и в конце его жизни, а также в пограничных ситуациях. У маленьких детей и у стариков субъективное связывается с объективным, психический срыв ведет к физическому надлому и даже к смерти. То же самое случается в пограничных ситуациях. При этом человек также близок к смерти, и когда субъективное целое, совокупность всех функций организма, каковым является психическая жизнь, подвергается срыву, подвергается слому, ломается все. Узник, который уже не хотел жить, был <сыт всем этим по горло>, чаще всего уже не переживал следующего дня или впадал в состояние <мусульманства>. С другой стороны, доброжелательное слово товарища иногда спасало жизнь. Возможно, нигде столь ярко не обнаружились значение и сущность психотерапии, как в лагере. Если в лагерной больнице (когда она уже была захвачена узниками) люди с тяжелыми соматическими заболеваниями выздоравливали, то не благодаря лекарствам, которых почти не было, но благодаря отношению товарищей-узников, врачей, санитаров и выздоравливающих. Это был, пожалуй, самый прекрасный период в истории психотерапии. Это было настоящее терапевтическое сообщество, о каком сейчас много говорится в психиатрии.

Понятие психофизического единства, хотя и столь очевидное для каждого врача, по-видимости, неубедительно в силу противоречия с естественным у каждого человека расщеплением между тогда и psyche, действиями физическими и психическими, где одни объективны, другие - субъективны. Как представляется, это расщепление является выражением управляющих функций организма. Между управляющим и управляемым всегда формируется отношение субъекта к объекту. У человека среди разнообразных и чрезвычайно сложных управляющих действий только малая их доля доходит до сознания, а остальные изначально автоматизированы (например, вегетативные функции) либо подвергаются автоматизации в результате постоянного повторения (например, ходьба). Ребенок, учась ходить, сознательно контролирует каждое движение, связанное с данной функцией; при этом разыгрывается острая борьба между субъектом, желающим овладеть новым действием (ходьба), и объектом, т. е. всем тем, что новой цели противодействует. По мере овладения новой функцией эта борьба ослабевает; она переключается на новые задачи (например, письмо). Освоенная функция становится послушным <объектом>, <физической функцией>, <телом>; достаточно волевого акта (<иду>), и тело послушно выполняет команду. Для танцора, альпиниста и т. п. борьба продолжается дальше; каждое движение находится в поле сознания. Оно не становится исключительно физической функцией, но также и психической; их <тела> в определенном смысле <одухотворены>, т. е. сознательно переживаются. Разделение между субъектом и объектом, следовательно, всегда связано с постоянной борьбой за реализацию новых целей, с превращением потенциальных функциональных структур в структуры реализованные.

В лагере действия, давно автоматизированные, вновь становились полем борьбы. Каждый шаг, положение тела, движение руки становились важными, неоднократно могли быть определяющими для сохранения жизни. Еда, удовлетворение физиологических потребностей занимали главное место в сознании узника. Говоря психоаналитическим языком, это было регрессией к первым годам жизни, когда ребенок учится этим действиям и потому они становятся центром его переживаний. Поэтому, может быть, эмоциональная связь между узниками имела в себе что-то от материнского отношения; доброжелательный жест имел силу материнского жеста. Поэтому так важна была для выживания воля к жизни. Ибо каждое движение было важно, значимо; все время необходимо было бороться с собой. По глазам можно было видеть, когда кто-то уже не имел больше сил продолжать бороться.

<Эти глаза, вестники [смерти] в лагере, - пишет профессор Станислав Пигонь, - это уже особый вопрос. Я насмотрелся на них сверх меры. Их выразительность мы познали на опыте. Как крестьянин по виду заходящего за тучу солнца определяет завтрашнюю непогоду, так по чьему-то взгляду распознавали отдаленность тихо приближающейся смерти. За три дня уже можно было определить конец человека>.

В лагере исчезало расщепление между soma и psyche. Уменьшение внутреннего напряжения, связанного с желанием выжить, означало, как правило, конец жизни. <Мусульманство> было типичным примером отказа от борьбы.

Врач, который должен оценить отдаленные последствия пребывания в лагере, неоднократно оказывается в затруднении ввиду сложности определения причинных связей. Вопрос в том, действительно ли преждевременное старение, туберкулез, сердечно-сосудистые заболевания, невроз, алкоголизм, эпилепсия являются последствиями лагерных страданий. Часто симптомы болезни проявляются через много лет. Допускает ли такой временной промежуток принятие причинной зависимости? Какие этиологические факторы сыграли роль в возникновении постлагерных заболеваний: голод, физические травмы, инфекции, психические травмы и т. д.? Такого рода вопросы мучают врачей, работающих с бывшими узниками. Как представляется, принятие психофизического единства организма облегчает ответ на перечисленные вопросы. Необычайная мобилизация всего организма, какой требовали условия лагерной жизни и которая в сознании выражалась стремлением выжить, несмотря ни на что, была, по-видимому, главным этиологическим фактором. Человек обыкновенно не выдерживает такого напряжения в течение длительного времени. Описаны случаи смерти, вызванные чрезмерной мобилизацией эндокринно-вегетативной системы (наблюдения Кеннена, на которые опирается концепция стресса Селье). Очевидно, не без значения были и другие этиологические факторы, прежде всего голод, но почти каждый из них сводился, в конечном счете, к чрезмерной мобилизации организма. Для одних голод был чем-то невыносимым и приводил в конце концов к <мусульманству>, для других он хотя и был мучением, концентрирующим все мысли, однако, они смогли ему противостоять. В конечном счете все сводилось к борьбе с инерцией своего тела.

В определении причинных связей было бы неверным резко отделять психические факторы от физических. Те и другие столь сильно взаимосвязаны, что их разделение становится чем-то искусственным. Голод, инфекционные заболевания (особенно сыпной и брюшной тиф), травмы головы и т. н. могли вызывать устойчивое повреждение центральной нервной системы. Это повреждение могло проявляться многие годы только хроническим невротическим синдромом. Лишь позднее могли выступить симптомы психоорганического синдрома, которые обращают внимание врача на действительную этиологию, прежде легко терявшуюся из виду. С другой стороны, длительное психическое напряжение, которое преобладало в лагерной жизни, могло вызвать преждевременный склеротический процесс либо уменьшить общую сопротивляемость организма. В этом случае синдром явно соматических симптомов был следствием психических травм. Рассуждения подобного типа имеют только теоретическую ценность. На практике нет возможности отделить некоторые факторы друг от друга. Проблему причинных связей, следовательно, можно рассматривать только целостно.

Упомянутая максимальная мобилизация организма, которая была условием выживания в лагере, с медицинской точки зрения не могла остаться без последствий. Как же объяснить факт, что среди бывших узников встречаются такие, которые в течение многих лет не обращались за медицинской помощью? Лишь по истечении длительного времени часть из них начала обнаруживать нарушения соматического или психического характера, которые можно было признать за поздние последствия лагеря. Прежде всего у них наблюдался преждевременный процесс инволюции. Есть, однако, и такие, которые по настоящее время отличаются прекрасным здоровьем и хорошим самочувствием, а своей жизненностью и молодостью иногда превосходят людей, которые не прошли через страдания лагеря. Эти люди (их, правда, было немного), с медицинской точки зрения представляют загадку. Возможно, при более совершенных методах исследования у них удалось бы выявить патологические изменения, являющиеся следствием пребывания в лагере. С теоретической точки зрения такие последствия должны существовать. Долговременный и сильный стресс, каким был концентрационный лагерь, не может не оставить устойчивых следов в организме. Эти следы могут оставаться многие годы в скрытом состоянии и неожиданно проявиться под влиянием иногда пустяковых факторов физического или психического характера.

Эти следы обнаруживаются при детальном психиатрическом исследовании в форме более или менее тонких постлагерных изменений личности, трудностей адаптации к нормальной жизни, изменений основных жизненных установок и иерархии ценностей, признание лагеря как центральной точки отсчета, в форме лагерных снов, лагерной гипермнезии и т. п. Очевидно, что все это факты из психической сферы, но, однако, принимая концепцию психофизического единства, которая особенно драматически проявлялась в лагере, их следует рассматривать наравне с фактами физическими.

Для понимания того, почему, пережив лагерь, можно было полностью сохранить здоровье, следует снова вернуться к периоду лагеря и ответить на вопрос, как вообще можно было выжить в лагере. Несомненно, необходимо было стать нечувствительным ко многим впечатлениям, которые в нормальной жизни было бы не выдержать. Было необходимо замкнуться в самом себе, найти в самом себе какую-то точку опоры, веру в возможность выжить, убеждение в том, что зло, даже наибольшее, должно окончиться, мысль о семье, религиозную веру, мысль о каре для палачей и т. п.

Прекрасно пишет об этом в цитированных уже <Воспоминаниях о лагере Захсенхауз> профессор Станислав Пигонь: <Старинные крепости были двухъярусные. Над "нижним" всегда возвышался на монолитной скале "высокий замок". Когда первый был захвачен врагом, во втором еще долго можно было держаться. И нам пришлось против зловещего насилия найти в себе такой "высокий замок", оплот, из нерушимых самый нерушимый, вцепляться в него всеми когтями и ни на минуту не отпускать. Не поддаться приступу сомнения, прострации, укрыться в своей самой недоступной чаще и держаться как камень в грунте. В этом было подлинное спасение. Я сам нашел такую точку опоры и, видимо, этому обязан тем, что выжил. Какой она была, здесь не будем касаться, но она была и была защитой против потока атакующей ненависти. А такая вооруженность не зависела ни от возраста, ни от запаса жизненных сил>.

Психиатру это явление напоминает шизофренический аутизм, когда окружающий мир становится невыносим; человек замыкается в себе, изолируется от окружения, живет в собственном мире, который приобретает внезапно или постепенно качества реальности. Таким образом использование понятия <лагерный аутизм> вполне правомерно. Разумеется, он не был абсолютным. Контакт с друзьями и товарищами, этот луч света в лагерном аду имел важнейшее значение для выживания. Он был явлением общим и без него невозможно было <адаптироваться> к жизни в лагере. Но, как при шизофрении различают аутизм полный от пустого, так и в лагере наряду с теми, что нашли свой <высокий замок>, были и такие, которые не могли его найти. Так пишет о них профессор Пигонь: <Говоря о тактике спасения узников от засыпающей их лавины зла и гибели, вспоминаю о способе, который я не отважился осудить. Более трудный или менее трудный этот способ, высший или низший по сравнению с описанным выше? Во всяком случае редко можно было встретить такого, кто отваживался его применять. Это была особого рода атараксия, связанная с каким-то не поддающимся пониманию внутренним одеревенением. Индивида, который отваживался на такую установку, полупрезрительно, полужалостливо называли "мусульманином". Это - специфический продукт лагерных условий. На самом дне ничтожности, при полном безразличии к угрозе смерти, он сумел преодолеть и подавить страдание, не сдаться перед ужасной болью. Был один такой в нашем бараке; я смотрел па него с изумлением. Несчастный, едва держащийся на ногах, он шел без колебаний, с упрямым вызовом: "Ну, прикончи меня." И бывало, о чудо, так, что дьявол жестокости отводил от него утомленный в ярости взгляд и, побежденный, отступал. Сам видел>.

Поразительный факт, но бывшим узникам труднее было адаптироваться к постлагерной жизни, чем к лагерю. Это обусловлено многими объективными факторами. Много было неисполнившихся надежд и обманутых ожиданий. Многие годы недооценивались страдания и героизм этих людей. Дела повседневной жизни на свободе казались им пустяковыми по сравнению с тем, через что они прошли в лагере. Формы человеческого общежития поражали их лицемерием и мелочностью. Подобно тому, как больные после острого шизофренического психоза с трудом возвращаются на землю, к обычной жизни, и все представляется им серым и банальным сравнительно с тем, что они пережили в психозе, так и люди <оттуда> многие месяцы и даже годы не могли снова привыкнуть к нормальной жизни.

Существуют определенные границы человеческих переживаний и их нельзя переходить безнаказанно; если случится выйти <за пределы>, то уже нет возврата к прежнему. Что-то изменяется в основной структуре; человек уже не тот же самый, что был когда-то Эта <инаковость> определяется как <изменение личности>, а в случае шизофрении часто используется техническое и для человека не слишком подходящее определение <дефект>.

Наблюдаемые у бывших узников изменения личности касаются, главным образом, трех измерений: 1 - общей жизненной динамики, субъективно ощущаемой как настроение; 2 - отношения к людям и 3 - способности сдерживаться. Чаще всего встречается снижение настроения, недоверчивое отношение к людям, снижение способности сдерживаться (повышенная возбудимость и раздражительность). Случаются, однако, изменения в противоположном направлении: повышенной жизненной динамики, повышенного доверия к людям, граничащего с наивностью, повышенной сдержанности в форме <каменного спокойствия>.

Те, у кого есть родственники или друзья среди бывших узников, иногда с неудовольствием чувствуют, что как бы не находят с ними общего языка; они значительно лучше чувствуют себя среди своих товарищей по лагерю, нежели в кругу семьи или долагерных приятелей. Среди <своих>, т. е. товарищей по лагерю, неожиданно оживляются, становятся непосредственными; исчезают всякие иерархии и связанные с ними формы, появляется своеобразный лагерный юмор. Не все бывшие узники поддерживают контакт с прежними товарищами; есть такие, которые подобных контактов избегают, как и любых воспоминаний на эту тему. Это преимущественно те, которые еще не смогли <переварить> лагерь; лагерные переживания все еще слишком болезненны для них, чтобы они могли к ним возвращаться.

У каждого человека существуют <островки> воспоминаний, к которым он охотно возвращается сам или которые даже вопреки его воли сами всплывают в его памяти. Это разные островки, большие или меньшие, красивые и некрасивые. Появляются они в зависимости от настроения и актуальной ситуации, а иногда неизвестно почему. Для бывших узников лагерные переживания стали не островками, но огромным островом, который своей массивностью заслоняет все другие. Этот остров стал системой отсчета в послелагерной жизни бывших узников. Она изменила их отношение к жизни, шкалу ценностей, отношение к людям и влияет на определение жизненных целей, с мучительной регулярностью возвращается в сновидениях. От нее уже нельзя освободиться.

На втором общепольском съезде врачей 28-29 мая 1948 г. было выдвинуто предложение о том, чтобы ввиду своеобразия болезненного, так называемого послелагерного синдрома (КЛ-синдрома), который стал, бесспорно, признан в научном мире, включить этот синдром в <международную классификацию болезней и обозначить соответствующим статистическим номером, что, между прочим, имело бы существенное значение в медицинских заключениях>.

Анализируя послелагерные болезненные последствия, следует вернуться в период пребывания в лагере. В этой статье была сделана попытка показать, что три фактора играют здесь важную роль: размах переживаний (<ад> и <рай> лагеря), психофизическое единство, которое in extremis лагерной жизни обнаруживалось совершенно драматически, и своеобразный аутизм, состоящий в нахождении в самом себе точки опоры, позволяющей пережить лагерь. Своеобразие гитлеровских концентрационных лагерей влияет также на специфику болезненных послелагерных изменений. Несмотря на многие общие черты, они не идентичны изменениям, встречаемым у людей, побывавших в лагерях военнопленных (так называемая <болезнь колючей проволоки>), поэтому термин КЛ-синдром, по крайней мере, временно является наиболее подходящим для их определения.
 
МилаДата: Воскресенье, 21.07.2019, 18:01 | Сообщение # 35
Группа: Админ Общины
Сообщений: 9722
Статус: Offline
DULCE ET DECORUM...


Тема героизма, как известно, поднимается часто, начиная со школьных уроков польского языка, истории и гражданского воспитания, через многочисленные публикации и кончая серьезнейшими научными заседаниями.

По мере увеличения публикаций, посвященных медицинско-психолого-социологическим проблемам минувшей войны, достаточно часто появляются работы рефлексивные, глубокие и оригинальные, иногда также дискуссионные; многие из них потребуют в дальнейшем уточнения в более широком контексте новых работ.

Однако уже и сейчас нельзя отказываться от попыток сформулировать некоторые мысли и высказать определенные замечания и комментарии. Подобные общие интерпретации, которые волнуют многих занимающихся данной проблематикой, часто охватывают большие временные интервалы и вызывают воспоминания, относящиеся к периоду еще до начала второй мировой войны. В этом нет ничего удивительного, поскольку период оккупационной ночи - только отрезок в жизни людей, которые были непосредственно захвачены вихрем драматических событий, а многие годы спустя испытывают потребность вспоминать и размышлять, живя уже в иной, современной эпохе.

Темой экзаменационных работ по польскому языку перед последней войной достаточно часто была максима Горация: Dulce et decorum est pro patria mori.(1) Смерть за отчизну была окружена ореолом романтического героизма. И с такой установкой многие молодые люди шли на войну. Смерть за отчизну считалась наивысшим критерием собственной ценности.

1. Счастлива и благородна смерть за родину (лат.)

Это патриотическое воспитание порождало образцы героических деяний и подвигов молодых солдат и офицеров на фронте и в подполье. Некоторых из этих людей постигла страшная участь: они оказались в тюрьмах гестапо и гитлеровских застенках, вместо того чтобы сражаться с врагом в боях за отчизну.

Стоит вспомнить, что не только крайний ужас гитлеровских концентрационных лагерей, но также история войны указывают на существенные элементы, которые раскрывают чрезвычайную важность проблемы.

* В своем эссе о <мнимом озверении> солдат на фронте, поддающихся <гашишу битвы>, Мельхиор Ванькович приходит к заключению, что литература, посвященная войне, является <литературой закомплексованной. Такую закомплексованную литературу дали нам переживания бывших узников. Ремарк был тем же отражением этих комплексов второй мировой войны, когда писал о ее жестокости>. Но также Ванькович утверждает, что и <человека в человеке не убьет даже нечеловеческая индоктринация. [...] Элементы человеческого волнения? Они подавляются там, где требуется, чтобы солдат убивал. Но, словно путем компенсации, они регенерируются с умноженной силой там, где солдат психически может себе это позволить>.

Выделяющийся как один из особенных мотивов в проблеме героизма лозунг <Прекрасно и почетно умереть за отчизну> нашел в Польше во второй половине XVIII века благодатную почву в связи с расширяющимся чувством польской национальной принадлежности, на фоне патриотических тенденций, усилившихся особенно под конец станиславовской эпохи. Однако уже в первые десятилетия XIX в. так понимаемый патриотизм стал восприниматься, как не соответствующий ситуации. Дело не является, следовательно, совершенно новым и имеет свою историческую аналогию.

Характерным доводом является известное стихотворение Адама Мицкевича, написанное в июле 1830 г., <К матери-Польше>. Осознавая, что конспираторам придется бороться в иных, более трудных условиях, великий поэт пророчески писал:

Твой сын живет, чтоб пасть в бесславном бое, Всю горечь мук принять без воскресенья. Пусть с думами своими убегает Во мрак пещер; улегшись на рогоже, Сырой холодный воздух там вдыхает И с ненавистным гадом делит ложе. Пусть учится таить и гнев и радость, Мысль сделает бездонною пучиной, И речи даст предательскую сладость, А поступи - смиренный ход змеиный.

Мицкевич отдавал себе отчет относительно того, в какой ситуации может оказаться современный боец за свободу своего униженного народа; поэт советует матери-Польше, чтобы она предуведомила будущего борца за независимость о самых грозных, часто унижающих опасностях:

О Полька-мать! Пускай свое призванье Твой сын заране знает. Заране руки скуй ему цепями, Заране к тачке приучай рудничной, Чтоб не бледнел пред пыткою темничной, Пред петлей, топором и палачом. Могучий враг произнесет решенье, И памятник ему один могильный, Столб виселицы с петлей роковою, А славой - женский плач бессильный, Да грустный шепот земляков порою.(1)

В течение 130 лет это стихотворение ошибочно интерпретировалось как свидетельство утраты веры в целесообразность жертв. В то время как в действительности стихотворение <К матери-Польше> есть выражение понимания Мицкевичем необходимости изменения форм борьбы, на что обратил внимание лишь в 1961 г. в своем исследовании Вацлав Кубацки.

1. <К матери-Польше>. Перевод К. Михайлова.

С точки зрения лагерной литературы, а среди нее сотни рассказов, опубликованных в <Медицинском обзоре - Освенцим>, поражают аналогии цитированного стихотворения Мицкевича, почти буквальные, с ситуациями и реквизитами концлагеря. Подобную необычайную антиципацию обнаруживает сопоставление дантевского Ада с фрагментами воспоминаний бывших узников.

Очевидно, перед второй мировой войной такого рода наблюдения не могли прийти на ум поколению, пишущему тогда экзаменационные работы на тему Dulce et decorum..., тогда преобладал, как упоминалось, образ романтического героя. Вообразим себе, что молодой человек, воспитанный в атмосфере и в школах междувоенного периода, питающий восхищение перед героической смертью с оружием в руках, попадает в гитлеровский концентрационный лагерь, где смерть лишена героического ореола, поражая своей массовостью, случайностью и отвратительностью. Смерть в лагере - это груда трупов, это люди, гибнущие в грязи, унижении, от крайнего истощения, среди побоев, проклятий и экскрементов. Человек в лагере напрягал последние силы, чтобы такой смерти избежать, чтобы выжить любой ценой, а жизнь продлить хотя бы на ближайший час, либо на следующий день. Это стремление было условием выживания; если узник начинал фантазировать о смерти, обычно его трагическая, отчаянная мысль об освобождении от невыносимых страданий быстро исполнялась.

Анализируя проблему с медицинско-психологической точки зрения, следует подчеркнуть, что вид трупа вызывает отвращение у человека, а возможно, и у животных, по крайней мере, у высших. Это - вид, противостоящий природе; как правило, он возбуждает чувство отвращения, страха и стремление не видеть его. С самых ранних периодов своего культурного развития человек противодействовал рефлексу отвращения, создавая разного рода ритуалы, связанные со смертью и утешая себя верой, что со смертью не все кончается. На основе удивительного парадокса то, что сохранилось от древних культур и то, что до сих пор не раз свидетельствует о их величии, связывается именно, прежде всего, с культом умерших, который в некоторых культурах доходит до демонических масштабов (напр., в древнеегипетской культуре).

Напрашивается вопрос, в какой степени развитие культуры шло против здравого рассудка. Ибо то, что сохранилось от разных культур и оставило след в развитии общечеловеческой культуры, выходило обычно за границы здравого рассудка повседневной жизни, не было непосредственно полезным, часто было фантазированием, отрывом от реальности и конкретности жизни, абстракцией (abstraho = <отрываю>, в смысле противоположном к concresco = <развиваюсь вместе с чем-то>).

Адаптация к жизни в концлагере требовала, среди прочего, привыкания к виду отвратительной смерти при одновременном забвении всех ритуалов, связанных со смертью и обязательных в культурном мире. Люди, освобожденные из лагеря, нередко реагировали шокирующим образом на церемонии, связанные со смертью; вид похорон единичного покойника и печальных мин участников последнего пути человека не раз вызывал у бывших узников неудержимый взрыв смеха. Также и смерть на поле боя, как свидетельствуют беседы со многими узниками, утратила для большинства из них свой искушающий ореол.

Представляется, что массовость и технизация военного убийства, которые достигли своего апогея в Освенциме и Хиросиме, существенным образом повлияли на изменение отношения современного человека к проблеме героической смерти и вообще героизма.

Проблема героизма нашла широкое отражение в послевоенной литературе, особенно в художественной. Она заслуживает особого, исчерпывающего научного исследования. Это проблема достаточно запутанная, потому что хотя как будто бы относится, главным образом, к установкам человека, взгляду на мир и поведению целых поколений, степени политической зрелости, старым счетам, воспитанию молодежи и т. д., но в интерпретациях чувствуется отсутствие четкого различения и разграничения основных понятий. Случается, что неправомерно обвиняется героизм, т. е. установки и действия, свойственные герою, вместо того, чтобы адресовать критические суждения к ироническому понятию геройства или стереотипно и шаблонно понимаемому героизму. Отсюда могут проистекать вредные заблуждения.

Патриотические установки и готовность к героизму не могут быть обесценены тем фактом, что романтизм войны стал блеклым, а ярко выявились ее массовые жестокости и бессмысленность. Неизвестно, разумеется, удержит ли опыт лагерей массового уничтожения и атомной бомбы человечество в будущем от тотальных войн, можно только питать надежду на сохранение общего, устойчивого мира и не жалеть усилий для его поддержания. Представляется, однако, что психическая готовность к массовому убийству в мире значительно ослабла. Но нельзя забывать, что агрессию в Конго или Вьетнаме поддерживали группы платных наемников, среди которых было немало бывших эсэсовцев, искавших возможности реализоваться в жестокости, как, например, знаменитый <Конго>-Мюллер.

Стремление испытать себя в благородном смысле на поле боя перестало быть общепривлекательным; наконец, и современные методы ведения военных действий вследствие научных разработок и технизации дают индивиду все меньше шансов в этом плане. История, которая до недавнего времени касалась, прежде всего, политических сражений и войн, все больше обращается к проблемам экономическим и культурным. Идет поиск нового идеала героя; тот, который смело убивал других и сам рисковал своей жизнью, не вписывается в современные методы войны. При этом сама война перестала быть чем-то аттрактивным. Героизмом теперь начинает считаться смелость убеждений, поиск новых способов видения действительности, посвящение жизни науке или искусству и т. п. Неизвестно еще, каким должен быть герой нашей эпохи, но известно, что идеал героя военного уже не стоит на первом плане.

Проблема героя, однако, не стала для человека безразличной. Героические тенденции существуют у каждого человека, особенно в молодом периоде жизни, а правильное формирование идеала героя играет важную роль в развитии личности.

Современный человек, оценивая проблему войн и героизма, не может в своих размышлениях обойти стороной ситуацию узников концлагерей. Ибо они с максимальной силой выразили ужас захватнической и тотальной войны, а также подвергли тяжелому испытанию отношение людей к проблеме героизма.

Жизнь в этих лагерях раскрыла правду о человеке. <Король оказался голый>. И этот поиск правды под покровом гладких социальных форм и разного рода масок, которые человек вынужден носить в повседневной жизни, можно наблюдать у многих бывших узников. Более того, можно рискнуть выдвинуть утверждение, что такая установка распространилась на современное молодое поколение. Многие конфликты со старшим поколением возникают именно на этой почве. Молодые упрекают старших в лицемерии. Правда, такого типа конфликт всегда наблюдался у молодых людей, так как молодые еще не привыкли к проявлениям фальши в социальной жизни, однако прежде он не выступал столь ярко, как ныне. Для молодых герой, следовательно, должен быть, прежде всего, правдивым, <аутентичным>, как принято сейчас говорить.

Сравнительно долгий период относительной стабилизации, продолжавшийся в Европе до первой мировой войны, вероятно, повлиял на закрепление определенных форм общественной жизни, а тем самым и на рост лицемерия. Никогда сентиментализм не был столь популярен, как в это время, а под его слащавой поверхностью неоднократно таились брутальность и беспощадность.

Первая мировая война раскрыла жестокое обличие жизни. Вторая мировая война довершила дело разрушения социального лицемерия. Жестокость, которая в демонической форме выявилась во время войны, не могла вместе с ее окончанием автоматически исчезнуть с поверхности послевоенной жизни. Она поражает многих людей, по часто под ней скрываются формы переживания более деликатные, чувства более правдивые и благородные.

Очевидно, здесь трудно опираться на обобщения, но представляется, что ситуация подверглась инверсии. Раньше под сентиментальностью иногда скрывалась жестокость, теперь под жестокостью не раз скрывается тонкость чувств. Как бы то ни было, сентиментализм стал непопулярен, что следует оценивать в пользу настоящего времени, так как эта чувственная форма наиболее лицемерна.

Если человек стабилизированной эпохи удовлетворялся чувственным порядком, приспособленным к социальным требованиям, то современный человек ищет более глубокой правды о самом себе; иногда он даже не стыдится того, что раньше тщательно скрывалось и не полностью осознавалось; его осознание правды о себе, как представляется, полнее, нежели было в минувшую эпоху.

Такое расширение самосознания вызывает чувство хаоса; человек не в состоянии овладеть тем, что появляется у него изнутри. Когда поле сознания уже, легче создать видимость порядка в собственной чувственной жизни, который, однако, имеет искусственный, фальшивый характер и легко разбивается в пограничных ситуациях (например, во время войны или в концлагере). Лагеря смерти открыли правду о человеке, которую до сих пор человечество не может переварить.

Это вынуждает людей, однако, задуматься над вопросом: какой я на самом деле?

Decorum оказалось подорвано. Но можно ли ответить на вопрос об истинном обличий человека и о том, не является ли decorum иногда наиболее деликатной и благородной формой его существования? В гитлеровском лагере подобные формы беспощадно ломались; человек редуцировался до <номера>, его ценность определялась полезностью. Даже после смерти узника сохранял действие принцип полезности сырья; собирались его волосы, золотые зубы и т. п. Оценивание человека по его полезности - одна из отрицательных черт технической цивилизации. Эта черта обусловливается техническим взглядом на человека; человек взаимодействует с созданным им миром, т. е. миром техническим, непроизвольно принимая такой взгляд на других людей, как на предметы техники; их мерой ценности является полезность. То, что неполезно, может быть выброшено. Никакое decorum здесь не поможет. Полезность, следовательно, не может быть главным и исключительным критерием.

Условием выживания в лагере было противодействие концепции <номера>. Человек должен был найти в себе определенные ценности, которые отрывали бы его от ужасной и подавляющей конкретности лагерной жизни (мысль о близких, о жизни на свободе, о мести, дружбе; патриотизм, идейные убеждения, религиозная вера, вера в друзей и т. п.) Лагерь сдирал прежнее decorum человека, но одновременно вынуждал его к созданию нового; узник не мог быть только номером, полезным для чудовищной гитлеровской машины.

Проблема полезности связана с проблемой отношения к смерти. Умерший человек уже совершенно бесполезен. Он только вызывает хлопоты: что делать с трупом; поиски разрешения этой заботы беспокоили коменданта освенцимского лагеря, Рудольфа Гесса. О людях старых, одряхлевших, хронически больных также можно было бы сказать, что они бесполезны; в лагере они предназначались <для газа>. В техническом обществе их изолируют в разного рода заведениях. Иначе представляется проблема смерти в живой природе. Смерть постоянно переплетается с жизнью. Для одноклеточных смерть обычно есть момент создания новой жизни. У многоклеточных процесс жизни состоит в умирании одних клеток и размножении других. Возможность переноса генетического плана противостоит полному уничтожению.

Закон полезности действует также и в жизни. Формы морфологические, равно как и функциональные, становясь бесполезными, отмирают. Жизнь, однако, не становится вследствие этого бесполезной. Вообще такое понятие не имеет смысла. Жизнь является целью сама по себе, все время стремится к созданию все более высоких форм организации; формы старые, низшие отмирают, а на их месте возникают новые, более высокого уровня интеграции. Это - процесс эволюции, которому подлежит также и человек, не только в историческом плане, но и в индивидуальной жизни. Эволюция человека касается, прежде всего, его функциональных форм, в то время как морфологические изменяются незначительно. А из функциональных форм развиваются прежде всего те, которые касаются обмена информацией с окружением (так называемого <информационного метаболизма>), так как формы энергетического метаболизма не слишком значительно отличаются от форм, встречаемых в мире животных, по крайней мере, у его высших представителей.

Развитие нервной системы человека обеспечивает ему практически бесконечные возможности создания разнообразных функциональных форм (функциональных структур) <информационного метаболизма>. Вероятно, лишь в малой степени эти возможности используются, а большинство из них - вследствие отсутствия возможности развития - атрофируются. Вероятно, необычайный объем возможностей создания разнородных функциональных структур обусловливает то, что человек не ограничивается конкретикой жизни. Его формы переживания и поведения выходят далеко за момент рождения, будучи обусловлены культурой. Человек входит в готовую систему функциональных структур, а те, которые не помещаются в этой системе, не имеют шансов развития и исчезают. Рождение не есть, следовательно, начало всего, ибо человек детерминирован не только в смысле биологической наследственности, но также и культурой, тем, что было до него, и это наследование охватывает далекое прошлое.

Также и смерть не является для человека концом всего. Он оставляет после себя не только биологическое наследство, но также и культурное. Его генетический план реализуется в дальнейших поколениях, а его творчество, деятельность, влияние на других людей и память его личности не погибают в минуту смерти. Каждый человек, даже самый скромный, оставляет после себя след. Невозможно поэтому заключить человека в границах его рождения и смерти; его жизнь захватывает прошлое и проецируется в будущее.

Поэтому для нормального развития человека необходимы традиция (прошлое) и его трансцендентное стремление (к будущему). Человек должен быть способен сказать себе: <Знаю, откуда пришел и куда иду>. Трактовка человека, с точки зрения его актуальной полезности, противоречит естественным для него координатам времени, уходящим далеко в прошлое и будущее. Человек не ограничивается актуальными <здесь и теперь>; его взгляд всегда идет дальше. Он уходит в будущее за границы своей жизни, стремится познать окружающую действительность за пределами ее обычно воспринимаемого образа; тайно верит, что <все не умрет>, что какой-то, хотя бы самый незначительный след после него останется.

Не один такой след приобретает в перспективе времени масштаб героизма. Вспоминая о тех, кто посвятил свою жизнь и социальную и политическую деятельность на благо человечества, приведем наиболее известные примеры. Доктор Галина Янковска, которая погибла вместе со своими больными под развалинами больницы, доктор Януш Корчак, который также добровольно пошел с уводимыми на смерть детьми, ксендз Кольбе, который отдал свою жизнь ради другого узника в освенцимском лагере - спонтанно осуществили выбор, обусловленный собственной установкой, совестью и оценкой новой, страшной и беспрецедентной ситуации. Много подобных поступков справедливо оценивается, как героизм. Это - традиция, которая составляет только звено в часто исчезающей в тени цепи разных действий в повседневной жизни, которые требуют подлинного героизма.

В концентрационных лагерях подобных поступков было значительно больше, и многие из них оказались забытыми. Стоит при этом заметить, что среди нас еще живут такие истинные герои прошедшей войны, дела которых часто неизвестны даже их близким. Они считают, что поступали <просто так, как было нужно>. Это есть нечто большее, чем обычная скромность. В результате, однако, многие факты из труднейших лет нашей истории остаются невыявленными и не передаются потомкам в форме рассказов и воспоминаний, в то время как, наборот, иногда преувеличиваются и искусственно раздуваются факты, правда, необычайные в условиях оккупации, но не имеющие ранга особенного героизма. Таким образом, наряду с подлинными героями, о которых мы знаем, есть герои, остающиеся в тени.

Эта проблема особенно волнует людей, занимающихся разыскиванием, обработкой и изданием воспоминаний из времен оккупации. Во время минувшей войны спонтанные героические поступки, осуществляемые часто с убеждением в неизбежности смерти, вытекали не из желания создать для себя памятник, но из требований совести. Они совершались людьми, умеющими смотреть за пределы узкого круга вещей, определяемого инстинктом самосохранения и стремлением любой ценой спасти свою жизнь, невзирая на участь других. Это умение выйти за конкретность актуальной ситуации, вероятно, во многих случаях позволяло узникам пережить ад лагерей. Прекрасно написал об этом в своих <Воспоминаниях из лагеря Захсенхаузен> профессор Станислав Пигонь, сравнивая степень сопротивляемости узника с системой старинных укреплений, т. е. нижнего и верхнего замка.

Переживаемый актуально в нашей цивилизации кризис традиций обусловливает то, что современному человеку трудно определить свою позицию относительно прошлого и будущего. Он предпочитает говорить: <не знаю, откуда пришел и куда иду>. А потому он чувствует себя потерянным и легко соглашается с тем, чтобы критерием его ценности была его актуальная полезность. Поэтому часто уже с молодых лет его мучает страх смерти и старости. Ибо, когда на человека смотрят только под углом зрения его полезности, старость и смерть означают конец всего. Последняя война, а в особенности методы массового уничтожения разрушили прежний ореол военного героя, поколебали также прежние формы традиции и трансцендентных стремлений, а одновременно раскрыли перед человеком слои его психики, остававшиеся прежде преимущественно под порогом сознания. Современный человек оказался перед трудной задачей выработки новой модели героя и новых форм видения своих прошлого и будущего, а также упорядочения расширенного поля сознания. То, в какой степени он сумеет решить эту задачу, в большой степени будет определять будущие судьбы нашей культуры.

На эти судьбы влияет позиция и деятельность молодых поколений, в восприятии которых годы второй мировой войны - только страница из учебника истории. Оказывается, однако, что это не есть только историческое прошлое, лишенное влияния на молодежь. Это - нити, связывающие прошлое с настоящим и будущим. Не убеждают в этом достаточно специальные публикации относительно проблемы минувшей войны, например, по медицинской тематике; убедить в этом могут попытки тематически более широкого анализа содержаний, заключенных во многих публикациях и рассказах. На них накладываются слои наблюдений, которых мы ищем. Известные психиатрически-психолого-социологические исследования позволили несколько отвести завесу, скрывающую мир внутренних переживаний бывших узников, несколько углубиться в морально-этическую проблематику гитлеровских лагерей и т. п. На канве с таким трудом добываемого знания, литература, которой мы ожидаем, позволит получить все больше ценных результатов из анализа проблем второй мировой войны.

Без такого стремления не уберечь молодые поколения от безразличия к оккупационной тематике, не побудить молодежь к такому чтению и не объяснить, что цитированное в начале суждение Ваньковича о том, что <закомплексованную литературу, которую дали нам переживания узников>, нельзя понимать ошибочно или поверхностно.


https://u.to/6o-mFQ
 
Форум » ЧЕЛОВЕК И ОБЩЕСТВО » ПСИХОЛОГИЯ И ПЕДАГОГИКА » ЭКЗИСТЕНЦИОНАЛЬНАЯ ПСИХИАТРИЯ (Антон КЕМПИЙСКИЙ)
  • Страница 4 из 4
  • «
  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
Поиск:

AGNI-YOGA TOPSITES