Четверг, 23.11.2017, 06:34

Приветствую Вас Гость | RSS | Главная | СТАТЬИ и ЭССЕ | Регистрация | Вход

Главная » Статьи » ЛЮДМИЛА МАТВЕЕВА

ВОЗВРАЩЕННАЯ ЖИЗНЬ. Фантастический рассказ. Часть 1. ЛЮДМИЛА МАТВЕЕВА

 

ЛЮДМИЛА МАТВЕЕВА

 

 

 

ВОЗВРАЩЕННАЯ ЖИЗНЬ

Фантастический рассказ

Часть 1

   День казался бесконечным. Павел с тоской смотрел на часы и хмуро вздыхал, но это не придавало ускорения двум стрелкам, пришпиленным осью вращения к центру циферблата: они жили своей собственной размеренной жизнью. В течение последних трёх месяцев, едва успевал начаться день, Павел напряжённо ожидал наступления ночи. Ждал нетерпеливо, с жадной надеждой и страхом одновременно, опасаясь, что ночной гость по какой-то причине не придёт, и он опять останется один на один со своей тоской, сомнениями и смертельной болезнью.

  Он сказал, что его зовут Фэл. Странное имя, но Павел быстро привык к нему и, со временем, ему даже стало казаться, что никакого другого имени у него и не может быть. С появлением Фэла жизнь Павла круто изменилась. Тридцать пять лет жизни остались в отдалённом прошлом, к которому он имел теперь весьма косвенное отношение, будто кто-то другой прожил за него эти годы.

  Несколько месяцев назад он почувствовал себя плохо, так плохо, что потерял сознание на автобусной остановке. Сначала Павел не придал этому значения, списав случившееся на тепловой удар, но потом стал замечать подозрительную устойчивую слабость, апатию, потерю веса. Когда, наконец, он обратился к врачу, было поздно.

  Принял страшное известие он спокойно, без паники. Зная особенности своей болезни, от которой пятнадцать лет тому назад умерла его мать, Павел хладнокровно приготовился ожидать конца. Он покорился своей участи, рассматривая смерть как неизбежный биохимический процесс, регламентирующий прибыль и убыль народонаселения, подытожив свою жизнь, со свойственным ему сарказмом, словами: «Пора освободить место кому-то другому».

  Но появление Фэла изменило его представление о смерти и жизни, хотя на первых порах он спорил с ним. Павел считал, что бессмертие души вовсе не означает бессмертия непосредственно человека, поскольку он, человек, состоит из двух сущностей, и если хотя бы одна из них погибает, то и человек прекращает существовать. Теряя биологическую свою часть, он перестаёт быть индивидуумом в физическом смысле; теряя же духовную – ещё при жизни перестаёт быть человеком в нравственном отношении, превращаясь в циничное, двуногое животное. Не подвержено уничтожению только человеческое сознание, каким бы гениальным или примитивным оно ни было, являясь, по существу, бессмертным. Но, лишённое всякой человеческой индивидуальности, то есть, памяти, - продукта физического мозга, и чувств, как реакции человека на окружающий мир в связи со смертью тела, оно должно стать безликим и аморфным. Если «это» и есть душа, то в чём смысл такого её каталептического бессмертия? И какое отношение к ней имеет, собственно, человек, которого она оставляет в момент его смерти?

  Фэл слушал его молча, внимательно, не мешая высказываться. Но Павел видел по его лицу, что он готов возразить ему.

  – Погоди, Фэл, – перебил его Павел, когда тот попытался что-то сказать, и с возбуждением продолжил.

  – Человек, уходя из жизни, лишается всего: родных, близких, друзей и, – что немаловажно, – своего места в этом времени, в этой эпохе. Он бесследно исчезает здесь, от него не остаётся ничего, и точно так же ничего он не может перенести с собой через границу, разделяющую жизнь и смерть, что давало бы ему возможность сознавать себя живущим. Со смертью мозга, умирает память о самой жизни, но лишённый возможности помнить свою жизнь, он теряет связь между прошлым и будущим, даже если оно существует где-то там… Кем я буду там, в этом будущем? Павлом? Или каким-то новым существом? Или зависну в пространстве как воздушный шар, не помня себя самого и всего, что составляло для меня жизнь?

  – Однако, Павел, твои эмоции закрывают от тебя истину. Ты блуждаешь рядом с ней, но не видишь её. – Фэл говорил ровным, тихим голосом и взгляд его излучал доброту и участие. –Знай же, не так уж бесплотна душа человека, как тебе кажется, и сознание – не безвольный и безликий воздушный шарик. Биологическая субстанция, которая подвержена разрушению, – не предел и не единственная форма существования. Её усовершенствование до состояния физического бессмертия не такая уж недостижимая перспектива для Земли, но всему своё место и время. У меня нет разрешения на подробное изложение путей достижения этой задачи, скажу только, что опыт миллионов других цивилизаций показывает, что человек до осознания истины должен дорасти сам, это единственное условие, которое позволит ему разрушить границу миров и установить связь между ними. А что касается памяти о прошедшей жизни и множестве других предыдущих, то для современного человека это пока ещё непосильная ноша, которую он не всегда в состоянии нести. Далеко не всё, что хранится в глубинах сознания, доставляет радость. Многое из своего прошлого люди сами рады забыть и никогда не вспоминать. Ты придаёшь слишком большое значение мозгу, но это всего лишь инструмент, которым пользуется воплощённый дух, а сознание нечто большее, чем физическая память. Именно оно хранит всё, до мельчайших подробностей, таким образом, человеку, перешедшему в иной мир, не грозит потеря памяти и самоиндентификации.

  Разговор этот происходил на четвёртую ночь со дня появления Фэла в комнате умирающего. И хотя боли жестоко мучили его, сам факт приближающейся смерти отошёл куда-то на задний план. Мысль ожила, забурлила и подняла его с постели. Обливаясь потом, он вставал, мелкими шагами семенил к книжным полкам и слабой, дрожащей рукой выискивал нужную книгу. Найдя, с торжественным удовлетворением прижимал её к впалой груди и возвращался в своё не проветренное логово со смятым постельным бельём и тусклым светом одной единственной лампочки на прикроватном столике. Яркий свет его раздражал. Заливая всю комнату, он напоминал ему о прежней жизни, но мысль, что как раньше уже никогда не будет, отнимала последние силы, поэтому всё свое время он проводил в полумраке.

  Тяжело опустившись на постель, Павел принимался лихорадочно перелистывать страницы, выискивая то ли подтверждение, то ли опровержение словам Фэла. Когда-то в юности он увлекался художественной фантастикой, а после смерти матери переключился на научную публицистику, но так и не нашёл ответа на свой вопрос о том, куда, завершив свою жизнь, уходят наши близкие. Писатели-фантасты, ученые-физики и астрофизики много говорят о иных существующих мирах и материях, но никто из них не привёл никаких доказательств, что человек может стать их обитателем. В конце концов, он прекратил поиск ответа на этот философский вопрос и, повзрослев, окончательно отбросил от себя несбыточные мечты о других мирах. Но Фэл одним своим присутствием заставил его снова вернуться к давно забытой теме, и вся его библиотека сейчас была перевёрнута вверх дном.

  Однако, Павел плохо себе представлял, что именно он ищет, и какой ответ его удовлетворил бы. Иногда он вскрикивал, и возбуждённо размахивая руками, принимался шагать из угла в угол, а иногда смеялся дребезжащим смешком, саркастически кривя губы. Две пережитые трагедии – потеря отца, затем матери, а теперь и собственная приближающаяся кончина опустошили его настолько, что ему всё уже стало безразлично. Он без сожаления готов был умереть в любую минуту, смирившись с предстоящим забвением. В то же время, где-то в глубине души всё отчётливее звучал голос протеста, и время от времени его посещала мысль, что не может человек исчезнуть бесследно. Это было бы слишком расточительно для природы, которая на каждом шагу показывает свою мудрую практичность и жизнеспособность. Два прямо противоположных мотива вызывали в его душе поочерёдно то подъём духа, то полный упадок и в его запавших глазах загорались то радость, то отчаянье. Но всё это было потом, а этому «потом» предшествовал приход Фэла, точнее сказать – его явление.

  Павел помнил этот день до мельчайших подробностей. Уже с утра ему было плохо, гораздо хуже, чем до сих пор. Лекарства, какие-то слабенькие порошки, совсем перестали помогать. Приближалось время, когда боль ничем, кроме наркотика не снимешь. Но, поди ж, ты, получи их, эти бесплатные лекарства! А если покупать, то на что? Значит скоро мучительный конец… Нет, он не испытывал страха, но внутри вдруг шевельнулось что-то вроде жалости к себе и когда на пороге появился Артём с женой, Павел был совсем не в духе.

  – Чёрт их принёс, – злился Павел. – Артём опять будет делано бодриться, а Танька – молоть чепуху всякую. – Но Артём взял стул и молча подсел к дивану, а Татьяна без лишних слов исчезла на кухне. Павел хмуро смотрел в потолок.

  – Что это с тобой, – осторожно спросил Артём. –А ты не знаешь, – зло ответил Павел. – Всё, как всегда, – добавил он потом, уже спокойнее.

  – Да нет, – возразил Артём, – раньше ты был, как будто, рад нам, а сегодня я радости совсем не вижу, скорее наоборот.

  – Мне надоело притворство, – хрипло отрезал Павел.

  – Какое притворство? О чём это ты?

  – Ты ещё спрашиваешь? – возмутился Павел, буквально воткнув в Артёма свой негодующий взгляд. –Ты, который учил меня жить не кривя душой!.. Что ж теперь?.. Ведь всем всё ясно: вы здесь, а я уже почти там, – резко мотнул он головой, указывая на потолок. – Так зачем делать вид, что у меня ещё сто лет впереди, а не сто часов? Да мне и не надо этих лет. Я своё отжил. «Краткосрочная увольнительная из небытия в бытие» закончилась, – выпалил он откуда-то выдернутую фразу. – А, вообще, устал я жить… и умирать тоже устал…

  – Тогда чего ты хочешь? – спросил его Артём после некоторого молчания.

  – Хочу честного отношения к себе! Не надо фальшивить, мне только тяжелее от этого! Я ещё жив, понимаешь?! Жив! Не надо делать вид, что всё в порядке, мы все знаем, что это не так…

  – Тебе будет легче, если я надену на себя траур и буду сидеть возле тебя со скорбной миной? – спросил Артём.

Павел задумался.

  – Мне будет легче, если вас здесь не будет. ­

  –Ты уверен?

  – Абсолютно.

  – Прости, – сказал Артём, поднимаясь со стула. – Телефон у тебя есть, нужна будет помощь, - звони. Через пять минут, тихо закрыв дверь квартиры, друзья ушли.

  Но наступившая тишина не принесла облегчения.

  – Скотина неблагодарная! – Обругал себя Павел вслух, треснув кулаком в стену. – Идиот, размазня! Распустил нюни…

  И вдруг, будто что-то толкнуло его в грудь, он вздрогнул и, задыхаясь, прошептал:

  – А как же мама? Ведь ни одной жалобы… Я видел, как она страдала от боли, как хотела жить…

  И в памяти Павла всплыл тот, предпоследний день. Он вошёл в её комнату, где она лежала почти не поднимаясь последние полгода, маленькая, сухонькая, с бескровным лицом, половину которого занимали огромные чёрные глаза. Павел сразу же заметил в них какое-то новое выражение и сердце его сжалось. Взгляд её был спокойный, но пристальный, он будто шёл из какой-то глубины, жуткой, как чёрная пустыня Вселенной. Ему стало страшно. Он, вдруг, понял, что она уходит от него навсегда в неизвестность и что пространство между ними стремительно растёт, но ничего нельзя изменить. В горле заклокотал удушливый комок, Павел рванул ворот рубашки и обхватил ладонью шею, силясь удержать рвущийся из груди стон. И он почти справился с собой, как вдруг она заплакала жалобно, беззвучно, как ребёнок. Глотая слёзы, с горьким отчаянием она несколько раз повторила:

  – Не хочу умирать… Не хочу!

  Задыхаясь от горя, Павел лепетал бессмысленные, безнадёжные слова утешения. Он судорожно гладил её по волосам, по лицу, крепко прижимая к своей щеке её руку, поливая горячими слезами…

  Эти тяжёлые воспоминания словно отрезвляющий душ окатили Павла с головы до ног. Не тогда, у постели матери, а сейчас, когда он сам стоял у последней черты, ему вдруг стало ясно, как тяжела участь тех, кто находится рядом с умирающим человеком. Как мучает их сознание того, что ничем не можешь помочь, как угнетает чувство вины, что близкий тебе человек умирает, а ты остаёшься жить…

  – Скотина! – ещё раз обругал себя Павел. – Моральный урод!

  Чувствуя себя совершенно разбитым, он принял положенное лекарство и отвернулся к стене. Заснул сразу, но сон был некрепким, в полудрёме он ворочался, стонал, бормотал что-то бессвязное. Так он промучился до десяти часов вечера, а когда проснулся, было уже совсем темно. Захотелось пить. Дотянувшись до столика, взял стакан с водой и поднёс его ко рту, но тут понял, что в комнате кроме него есть кто-то ещё. Первая мысль была о том, что вернулся Артём и сидит в кресле, которое всегда стояло в углу у окна. Но стряхнув с себя остатки сна, он понял, что в кресле сидит совершенно посторонний человек.

  – Ты кто такой? – хлопая глазами, осведомился ошарашенный Павел. – И что тебе здесь надо? И вообще, как ты сюда попал? – Затем, в изнеможении откинувшись на подушку, он тусклым голосом сказал: – А, впрочем, какая разница… – Помолчав, добавил: – Только имей в виду, воровать у меня нечего… Так что, топай отсюда, приятель…

  Но «приятель» даже не шевельнулся. Он продолжал сидеть, наблюдая за Павлом, которого это стало раздражать.

  – Ну, что ты таращишься?! – в негодовании взорвался Павел. – Я не фотомодель, и не картина, нечего на меня любоваться… Давай, вали отсюда, пока цел!

  Он уже не на шутку взъерепенился, но незнакомец оставался недвижим. Свет уличных фонарей и луны, падающий через окно, позволил рассмотреть его лицо, обрамлённое аккуратно подстриженными светлыми волосами. Прямой нос, небольшой рот, слегка пухлые губы, глаза… Они смотрели на него спокойно и пристально, совершенно не мигая, у Павла возникло чувство, будто они подобно рентгену насквозь просвечивают все его внутренности.

  – Галлюцинация, – догадался Павел, покрываясь холодным потом. Медленно опустив ноги на пол, он сел на диване, не затратив на это больших усилий, чему очень удивился. Стараясь не смотреть в сторону кресла, он стащил со стула полотенце и вытер пот со лба, груди и шеи. Остатки сна слетели окончательно, и он, уверенный в своей догадке, снова бросил взгляд в сторону кресла в надежде, что галлюцинация исчезла.

  Посетитель оставался на своём месте.

  – Ну, это уж слишком! – воскликнул Павел, и, схватив стакан, собрался со всей силы швырнуть его в призрачный силуэт, как вдруг услышал в своей голове повелительный голос:

  – Не двигайся! Поставь стакан на место!

  Павел застыл. Незнакомец, скрестив руки на груди, смотрел на него всё тем же неподвижным взглядом. Лунный свет, пробивающийся сквозь пробегающие по небу облака, высветил серебристо-белую одежду, и лёгкие блики отразились на стенах комнаты. Павлу стало жутко, с трудом пересиливая страх, он хрипло прошептал:

  – Кто ты? Что тебе нужно? И снова в его голове раздался голос странного незнакомца.

  – Я человек, как и ты, но из другого мира... Мне ничего не нужно, я просто хочу тебе помочь.

  Павел долго соображал, не имея сил объяснить происходящее.

  – Ха-ха-ха, – вдруг рассмеялся он. Да ведь это розыгрыш, – осенило его. – А летающую тарелку ты на лестничной площадке припарковал? – перешёл он на «ты», совершенно уверенный, что его разыгрывает кто-то из своих.

  – Ладно уж, расколол я вас… Артём, выходи! – Крикнул он в сторону прихожей. – Ты, верно, экстрасенс?.. Развелось вас, как тараканов. Ну, Артё-ё-ё-м! Вот, до чего додумался!

  Но вопреки ожидаемому, в черепной коробке, гулко как в колоколе, опять прозвучал человеческий голос, и он снова услышал отрывистую фразу:

  – Артёма здесь нет. Повторяю, я пришёл из другого мира и хочу тебе помочь.

  – Да ты что, за дурака меня принимаешь?! – заорал, окончательно разозлившийся, Павел. – И чего ты всё пялишься и пялишься, как удав на кролика?! – Он сердито сопел, поглядывая исподлобья на незваного гостя, начиная постепенно понимать, что всё не так просто, как ему показалось. – А чем ты докажешь, что ты… этот… как его…

  Потрясённый вибрациями голоса мозг, с трудом отыскал в памяти нужное слово:

  – …инопланетянин? – спросил Павел, в надежде на то, что никаких доказательств быть не может, и ехидно ухмыляясь, добавил, – Я словам не верю.

  – Ты требуешь доказательств? – прозвучало снова в голове у Павла и он поморщился от сильного акустического эффекта. – А до сих пор ты мог с кем-нибудь общаться мысленно?

  – Про телепатию я слышал, – это ещё не доказательство, – возразил Павел. – Да и вообще, нельзя ли по-человечески, по-простому… А то в голове всё гудит…

  – Хорошо, - проговорил незнакомец с усилием, слегка кивнув головой. – Я покажу тебе свою планету и кое-что из твоей жизни. Смотри.

  На противоположной от Павла стене появилось светлое пятно с неровными краями. Меняя свои очертания от круга до ромба, оно, в конце концов, приняло форму экрана. Источника света, создающего этот экран, не было; в комнате по-прежнему царил полумрак, а экран фосфоресцировал так же, как одежда незнакомца. Павлу стало не по себе. Он зябко поёжился, натянул на себя одеяло, и мрачно уставился на светящуюся цель. Вскоре внутри экрана замелькали какие-то фигуры, или знаки. Они быстро сменяли друг друга, и разглядеть или запомнить их не было никакой возможности. Затем скорость движения кадров замедлилась, изображение стало отчётливее и ярче, появилось ночное небо, усыпанное мириадами звёзд. Сначала оно было неподвижно, потом, будто вздрогнуло, и понеслось навстречу с поразительной скоростью, рассыпая в разные стороны искры звёзд. Павел даже зажмурился, а когда открыл глаза, увидел очертания приближающейся планеты. Она стремительно росла, пока не заполнила собой весь экран. Затем включилось экстренное торможение, и скорость сближения резко замедлилась.

  Теперь Павел видел её с высоты птичьего полёта. Дух его трепетал, созерцая неземную красоту, обилие красок, тонов и полутонов. Нельзя сказать, что красота Земли хуже, или менее привлекательна, она просто другая.

  Близился конец дня. Огромное, яркого малинового цвета солнце висело над горизонтом, лаская фантастический мир своими мягкими, бархатными лучами. Царил умиротворённый предвечерний покой, но не сонное царство предстало перед взором Павла, а кипучая жизнь, изменяющая свой облик каждое мгновение. Подобно тому, как в калейдоскопе из цветных стёкол создаются новые орнаменты, удивительная планета плавно изменяла свои очертания. Жизнь перетекала из одного состояния в другое легко и непринуждённо, создавая новые очертания и формы. Одна за другой следовали дивные картины ландшафтов, перемещались лазоревые моря, вырастали бирюзовые горы. Невообразимые породы птиц кружились в пространстве, купаясь в животворных потоках, и оперенье их переливалось в лучах солнца подобно тому, как играют грани отшлифованного алмаза. Внизу на земле (как сказал бы землянин), раскинулись многочисленные поселения. Растянувшись в длину до самого горизонта, они представляли собой великолепные архитектурные ансамбли, но прелесть их заключалась не во внешней роскоши, а в движущейся волне жизни. Это были постройки, неповторимые по стилю и форме, напоминающие славянские терема, соединённые между собой арочками, ажурными воздушными мостиками, всевозможными переходами. С высоты они казались миниатюрными, но при этом даже самые тонкие архитектурные детали хорошо просматривались. Изнутри каждого терема исходил свет; все они переливались огнями различного цвета, как фонарики новогодней гирлянды. Но более тонкий их, - по сравнению с электрическим, - свет не был постоянным. Он перетекал по каким-то невидимым путям от дома к дому, и Павел, покорённый этим зрелищем, наблюдал, как один цвет словно перерождался в другой. Казалось, что жители этого сказочного мира передавали друг другу от домика к домику эстафету огней. Эта радужная волна непрерывно перекатывалась с места на место, создавая всё новые и новые сочетания в море творящего пламени. Перед глазами Павла разворачивалась прекрасная, таинственная мистерия, он видел живую картину, воссоздающую саму себя… Такое даже представить себе было бы невозможно, но возникшая перед его глазами реальность, превосходила любой самый смелый фантастический вымысел.

  Он был глубоко потрясён увиденным, но не успел опомниться, как кадры на экране побежали в обратном порядке. Снова замелькали непонятные фигуры и знаки, потом всё исчезло, а через мгновение изумительные картины далёкого, восхитившего его мира, сменились тягостными картинами Земли.

  Павел увидел большую комнату, обставленную простенькой, самодельной мебелью. Громоздкий шкаф на высоких ножках, за шкафом – металлическая кровать с никелированными набалдашниками и горой подушек, сервант тёмного дерева со стеклянными дверцами. Большой письменный стол стоял у окна, а рядом – старое кресло с закруглёнными подлокотниками, - то самое, которое и сейчас стоит у окна в его комнате. В кресле сидела молодая, черноволосая хрупкая женщина с огромными, выразительными тёмными глазами. Дыхание Павла остановилось, - это была его мать. В горле вновь заклокотало, в висках стучала, вспучивая вены, кровь, а из глаз крупными градинами покатились слёзы. На обросших щетиной щеках они натыкались на жёсткий волос и разбивались на мелкие ручейки, стекающие на шею и подбородок… Он боялся пошевелиться, судорожно вцепившись в спинку стоящего рядом стула так, что пальцы рук побелели. Серо-зелёная бледность заливала его лицо. Стараясь не пропустить ни одного мгновения своего собственного детства, Павел с замиранием сердца следил за происходящим, зная наперёд всё, что произойдёт после…

  Вот он, мальчик пяти лет, забирается на колени матери. Они ждут отца к ужину. Вот, от страшного взрыва вылетают стёкла в окне и серванте… В порту Владивостока взорвался корабль, нагруженный боеприпасами для фронта… Диверсантов задержать не удалось, – они ушли морем. От корабля и команды остались только обломки, раскиданные в море на огромное расстояние. Отец не пришёл ни к ужину, ни к завтраку. От него им с матерью осталась на память только его фотография, где он в кителе капитана военного судна смотрел в объектив фотоаппарата прямо и открыто, широко улыбаясь во весь рот.

  Экран стал тускнеть и постепенно погас. Павла бил озноб. Фэл, по-прежнему, молча сидел в кресле.

  – Теперь ты мне веришь? – спросил он тихим голосом, как только Павел пришёл в себя. Павел молча кивнул головой в ответ.

  – Сейчас я должен уйти, – продолжал Фэл, – но завтра, если ты будешь не против, я приду снова.

  Павел не перечил, он был настолько опустошён и обессилен, что сил на возражение не осталось.

  Фэл встал, едва слышно прошелестев одеждой. Он был невысок, но царственная осанка придавала его облику то величие, которое вызвало в душе Павла детскую робость. Гость быстро прошёл через всю комнату к тому месту, где на стене недавно горел экран, свободно прошёл сквозь стену и исчез, будто растворился.

  После его ухода на Павла опять навалились сомнения. Ему легче было допустить факт глубокой галлюцинации медленно умирающего мозга, чем признать факт сверхъестественного. Он был скептиком, и никогда не упускал случая слегка поглумиться над предрассудками обывателей. Всё, что относилось к области примитивных веровании, он безжалостно высмеивал. Точно также, не скупясь на язвительные колкости, он подтрунивал над всеми, кто хотя бы мимоходом и поверхностно интересовался такими явлениями как мистицизм, спиритизм и прочей, по его мнению, ерундой. Наука не внесла ясности в спор между атеистами и верующими, и для него этого было достаточно, чтобы относиться ко всем так называемым чудесам как к суеверию.

  О Космосе он вообще не желал думать. Даже самая крохотная, подспудная мысль о бесконечности Вселенной была ему неприятна и чужда, потому что подводила к неизбежному осознанию себя ничтожно маленьким и унизительно беспомощным в огромной космической пустыне. Ему становилось неуютно от ощущения безграничности пустоты, в которой он не мог найти для себя какую-либо опору. Именно это, прежде всего, вызывало у него не столько страх перед смертью, сколько неприязнь к своему будущему бесформенному и подвешенному существованию, которое ему рисовало его воображение.

  Но с появлением Фэла его представления стали терять свою устойчивость и постепенно начали рушиться. Две реальности, - инопланетная и земная, столкнувшиеся в его сознании, спорили друг с другом, и он метался между ними, прислушиваясь то к одной, то к другой.

  – Картины детства, могли просто всплыть в памяти сами собой, такое случается почти со всеми, у кого жизнь близится к концу, – рассуждал он сам с собой. – Ничего сверхъестественного тут нет… Но как тогда объяснить путешествие в Космосе? Откуда, наконец, возникли такие яркие картины о жизни неизвестного нам мира? – тут же задавал он сам себе встречный вопрос. – Не мог же я всё это придумать, тем более, что никогда не верил ни во что подобное.

  Внутренние противоречия раздирали его на две части.

Часть 2 (продолжение)

Оформление: Татьяна Бойкова.

 
Категория: ЛЮДМИЛА МАТВЕЕВА | Добавил: Горний_Путник (13.01.2017)
Просмотров: 351
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
AGNI-YOGA TOPSITES